Work Text:
Ведь человек — это не свойство характера, а сделанный им выбор.
Геллерт думает, что в Годриковой впадине вечная жара и палящее солнце. Что нет на свете места скучнее и никчемнее юга Англии. Он выслушивает тетушкин треп — про варенье, про яблоневый цвет, про местную речушку и ярмарку, про соседей и какого-то там хорошего мальчика, с которым ему, Геллерту, надобно, видите ли, познакомиться.
Знакомиться со всякими мальчиками — особливо хорошими и во вкусе его престарелой, выжившей из ума тетки — Геллерту вовсе не охота. А потому он отговаривается чем-то важным вроде учебы и подготовки к экзаменам и сбегает.
Родители сбагрили его с глаз долой из Европы в это захолустье после скандала в Дурмстранге. И, вероятно, отец сам залепит ему Авадой в лоб, если Геллерт вылетит на следующий год еще и из Хогвартса. Папаше немалых денег стоило приткнуть его в эту благообразную школу для пай-мальчиков вроде того соседского парня. Стоит ли говорить, что сам Геллерт вовсе не собирается терять время в никчемной английской школе, где и сражаться-то толком не учат?
Его ждет мир! Его ждут Дары Смерти!
Но ближайшие пару месяцев до совершеннолетия его ждет лишь тоскливая Годрикова впадина, тетушкин бубнеж и безысходная скука. Одно утешение: где-то здесь, в беспросветной глухомани, может скрываться одна из множества ниточек, ведущих к тайне Даров.
Дорога к кладбищу, где и могла бы крыться та самая заветная ниточка, ведет через луг вниз и дальше извивается вдоль реки. Слабый ветерок колышет луговые травы, вольно разросшиеся и хлещущие по ногам. Над головой голубой лентой простирается чистое небо, перечеркнутое редкими всполохами белейших перьевых облаков. За спиною темнеют крыши деревенских домишек, а впереди, насколько хватает взора, простираются чистые луга. Сплошь луговая зелень да всполохи диких цветов. И взгляд как бы сам собою скользит по унылому пейзажу, пока не натыкается на полыхающее медной рыжиной пятно. Пятно это на поверку оказывается макушкой, а затем поднимается и вырастает в целого долговязого патлатого парня.
Ветер треплет его рыжие пряди, вольно раскинувшиеся по плечам. Плещется, бьется об узкую спину сероватая рубаха. Выгибается затекшее, должно быть, плечо. И среди спутанных прядей мелькает полоска кожи над воротом. Светлая, чуть не просвечивающая на солнце, золотится вся, что местные медовые яблочки.
Геллерту вроде и нет дела ни до каких здешних парней, но взгляд сам собою цепляется за это медно-рыжее недоразумение. А затем рыжий оборачивается. И Геллерт думает, что пропал.
Насмерть. С концами пропал.
Он летит в пропасть, ознаменованную омутами голубых, что местная речка, глаз. Он не находит земли под ногами, чтоб устоять, и воздуха, чтобы вдохнуть. Ему уж не оправиться от вересково-медового яда, сплетенного из луговых трав, отливающих на солнце прядей и рассыпанных по скуластому лицу веснушек.
В самую пропасть тянут его голубые глазищи. Ясные-ясные, как проклятущее небо над головой. Наглядеться в них невозможно. И бездумно Геллерт шагает вперед. Горло перехватывает, ни слова не выдавишь. Так и стоит дурак дураком.
— Привет. Ты, кажется, нездешний? Я раньше не видел тебя, — расплывается в улыбке это рыжее чудо и каким-то трогательно детским жестом смахивает со лба непослушные волосы. Блики полуденного солнца играют на выгоревших кончиках. — А я Альбус, кстати. Живу тут неподалеку. Видел, может, старый дом на отшибе?
Он протягивает раскрытую ладонь, тонкопалую и до ужаса хрупкую на вид. Геллерт с немалым трудом справляется с собственными непослушными лапами, чтобы рукопожатием скрепить знакомство.
— Геллерт, — хриплым карканьем вырывается из пересохшей глотки. — Геллерт Гриндевальд.
Собственное имя, всегда прежде ему нравившееся, кажется вдруг несуразной смесью из рычания и карканья, в которой — в отличие от переливчатого имени этого рыжего наваждения — не сыщется и капли мелодичности. Отчего он в конце-то концов должен зваться не просто Геллертом, а еще и Гриндевальдом? Да и зачем вообще назвал фамилию?
Меж тем Альбус едва заметно морщится и вытягивает руку из нервной хватки. Запоздало Геллерт осознает, что уж слишком сильно стиснул его хрупкую ладонь. Смущенно прячет руки за спину.
— Э-э-э… очень приятно.
— Взаимно, — широко улыбается Альбус как ни в чем не бывало, — признаться, в Годриковой впадине редко встретишь собеседника моложе восьмидесяти. Все спешат скорее уехать в Лондон или вовсе в Европу.
— Ты рассуждаешь как старик, хотя, поспорю, ты едва ли старше меня.
— Что ж, мне часто говорят, что я мудрее своих лет.
— А я полагаю, ты просто зазнайка.
Слова сами собою слетают с языка, и Геллерт цепенеет от ужаса. Боже, зачем только ляпнул эдакую глупость? Он таращится на нового знакомого и с болезненным ужасом ждет, когда тот прогонит его или сам уйдет прочь. Кому же захочется иметь дело с подобным болваном?
Но Альбус, вопреки ожиданиям, лишь тихо смеется.
— Думаю, тебе стоило бы обсудить это с моим братом, — поясняет он, видно, разгадав недоумение на лице собеседника. — Он вечно твердит то же самое.
— Прости. Мне не стоило говорить подобное, — Геллерт отворачивается, щурится от яркого солнца, бьющего прямо в глаза, и, чтоб только замять неловкую паузу, спрашивает: — А что ты делаешь здесь?
— Собираю асфодель, — Альбус озирается, морщит забавно нос и пятерней отводит волосы со лба. — Или, правду сказать, безуспешно пытаюсь разыскать хоть пару корешков асфоделя.
— Отчего бы просто не заказать в лавке травника?
Альбус смущенно отворачивается, поджимает губы и вновь склоняется к луговой траве. Геллерт следит, как стебли сорной травы ласкают его щеки, и сгорает от зависти к проклятущим сорнякам.
— Будем считать, я чудаковатый любитель собирать ингредиенты для экспериментальных зелий вручную.
Геллерт прикусывает язык и мысленно отвешивает себе крепкого пинка: вот же болван! И как можно не додуматься, что у бедняги просто денег нет на всякие заказы травникам? Уже который раз за один краткий разговор проклинает он свой длинный глупый язык и благодарит небеса за бездонное, кажется, терпение Альбуса.
А небеса над ними нынче, видать, добрее обычного и ясные-ясные, ни облачка. Солнце, привольно раскинув лучи, заливает светом небосвод и бьет в глаза аж до слепоты и белых кругов. И Геллерту, стоящему против нещадного солнца, поневоле приходится щуриться. Альбус же, которому знойный свет приходится ровно в спину, видится ему не иначе как с ангельским ореолом, кожа его что позолотой облита. Ветер колышет траву, беспардонно треплет его рубаху, играет в растрепанных медных прядях, что свободно падают на плечи. И Геллерт мотает головой, чтоб отогнать дурные, неуместные мысли, чтоб не глазеть хотя бы столь позорным образом.
— А ты экспериментируешь с зельями? — с трудом упомнив нить разговора, невпопад брякает он и тут же жмурится от страха.
Невиданная, неведомая ему доселе робость сковывает все тело, все помыслы, обращая в безобразнейшего остолопа. А ну как Альбусу наскучит терпеть глупые вопросы и грубости едва знакомого болвана?
— Не только.
Против воли срывается с губ полный облегчения вздох. Едва лишь открыв глаза, Геллерт встречает теплую, что июньский день, мягкую улыбку. И думает, что не видал прежде человека добрее этого Альбуса.
Тот, уже выпрямившись, растирает в пальцах травинку и отбрасывает ее. Склоняет голову набок и, щурясь, разглядывает пристальнее нового знакомого. В уголках голубых глаз лучиками собираются морщинки.
— Основная моя специализация — драконья кровь, — после долгого молчания, неуверенно, несколько рассеянно заговаривает он, — но, сам понимаешь, дракона в Годриковой впадине найти посложнее, чем корни асфоделя или болиголов.
— Как же ты тогда умудрился специализироваться на драконьей крови? — недоверчиво выдыхает Геллерт и всеми силами сдерживается, чтоб не шагнуть ближе. Руки сами собою тянутся снять с щеки Альбуса приставшую былинку. И он неловко прячет волнение за дурацкой шуткой: — Неужто все же завалил последнего дракона Годриковой впадины?
— А что, я похож на отважного драконоборца? — перезвоном колокольчиков разносится над лугом тихий смех. — Нет, один из преподавателей помог получить грант на исследование. На него-то и купил драконьей крови да еще кое-чего.
— Так значит передо мною великий ученый Альбус?
— Скромный обладатель награды за выдающиеся достижения в зельеварении, — поправляет тот и отвешивает шутовской поклон, отчего Геллерт против воли заливается стыдливым румянцем. — К вашим услугам.
— И за что же такая честь? — небрежно переспрашивает Геллерт и стискивает кулаки, спешно прячет их в карманы штанов. — Выдали вместо награды за бахвальство и выдающуюся наглость?
Он и сам не знает, отчего раз за разом грубит всепрощающему, безответному Альбусу. Но дурные, неловкие слова упрямо слетают губ, как проклял кто.
— Что ж, я открыл два новых способа применения крови дракона. Впрочем, едва ли тебе будет интересно…
— Нет-нет, я с удовольствием послушаю! — спешно заверяет Геллерт.
Он пытается совладать с предательской дрожью в голосе и все же шагает ближе. В тот же миг его пленяет водоворот ароматов: яблоневый цвет, луговые травы, душистый хмель, сладкий молочный дух и горечь чернил, полынь и чабрец. Он закрывает на миг глаза и отдается ядовитому отвару, что выжигает начисто его мятущуюся душу.
— В самом деле? — вырывает из чарующего омута тихий вопрос.
— Клянусь, сам не знаю, отчего то и дело срываюсь на грубость сегодня, — винится он, опускает взгляд и судорожно сцепляет руки за спиною, чтобы хоть через боль прояснить рассудок. Слова и мысли мешаются, путаются в голове, на языке же и вовсе вертится бессвязная муть. — Должно быть, местный климат дурно на меня влияет, но мне и правда было бы приятно послушать. Сам знаешь, интересных собеседников здесь не намного больше, чем молодых.
— Да уж, это верно, — кивает Альбус с тихим, беззлобным смешком, и колокольчики будто звенят в самой Геллертовой душе.
Уже полчаса спустя Геллерт сидит прямо на траве, позабыв о своем дорогом костюме, и увлеченно спорит с Альбусом о перспективах зельеварения. Способы применения драконьей крови, которые тот нашел, поражают своей элегантностью и эффективностью, но упертость Альбуса в смежных вопросах заставляет спорить до хрипоты.
Его новый знакомый успевает позабыть о своих попытках разыскать асфодель, равно и Геллерт уже не спешит на кладбище в поисках следов легендарных Даров. И оба они даже не замечают, как сменяется полуденное марево багрянцем заката.
Геллерт, не смея отвести взгляд, любуется карминовыми тенями на золоченой коже. Прослеживает резче очертившийся изгиб шеи. Ласкает взглядом показавшуюся в широком вороте ямку меж ключиц и с трудом цепляется за нить разговора.
Альбус, вдруг встрепенувшись, озирается и вскакивает.
— О господи, уже так поздно?! — он глядит на свои карманные часы на цепочке, и ужас плещется на дне голубых глаз. — Это просто чудовищно…
Геллерт никак не может сопоставить их разговор и вот это «чудовищно», и волна глухой злобы против воли подымается в душе, застит разум.
— Куда ж ты опоздал? — с нежданной злостью спрашивает он и поднимается следом. — На местный праздник урожая яблок?
— Тебе, разумеется, смешно, — чопорно откликается Альбус и широким размашистым шагом направляется к городу, мигом позабыв о собеседнике. Не оглядываясь и не сомневаясь, что Геллерт покорно последует за ним, вещает важным тоном: — Однако я обещал мисс Бэгшот навестить ее нынче вечером и познакомиться с ее племянником.
Едва лишь слова о племяннике достигают его ушей и в разум пробивается их смысл, Геллерт выдыхает с облегчением и расплывается в идиотской улыбке. Ему вдруг взбредает в голову, что здорово было бы подхватить разважничавшегося Альбуса и обнять его крепко-крепко.
— В самом деле? — скрывая предательскую улыбку, нарочито серьезно уточняет Геллерт. — Да ты хоть знаешь что-нибудь об этом племяннике, Ал?
— Нет, совершенно ничего, — признается тот и прибавляет шагу, все тем же чопорным тоном вещает: — Но я уже пообещал, и было бы крайне невежливо…
— О да, было бы ужасно невежливо, — с серьезной гримасой кивает Геллерт. — Но вдруг он какой-нибудь зануда, этот племянник? Или балбес и разгильдяй? Или страшный, как садовый гном? И рожа вся прыщавая-прыщавая!
Расписывая все отвратительные подробности, какими могла бы природа наделить воображаемого племянника, Геллерт входит в раж и выдумывает все новые и новые ужасные детали, даже забывает на миг, что наговаривает на себя самого. Да так, что уж и ему успевает опротиветь несчастный тетушкин племянник. Наконец он обгоняет своего нового знакомого, заглядывает тому в лицо и, не выдержав, все же заливается неподобающим хохотом.
— Видишь, ты и сам не хочешь туда идти!
— Однако у меня есть обязательства,— упрямо возражает Альбус и на ходу поправляет выбившуюся из-за пояса рубаху. — Геллерт, ну право же…
Тот унимает хохот, перехватывает хрупкую Альбусову ладонь и тянет на себя. Исподлобья, из-за завесы упавших на глаза волос вглядывается в его серьезное лицо и тянет сильнее.
— Не ходи, Альбус. Останься со мною!
— Геллерт, ну пусти же, — упрашивает его, как малое дитя, однако руки не отнимает и сам уже с некоторым раздражением оглядывается на вечернюю деревеньку с ее тусклыми, болезненно-желтушными огоньками. — Я и без того целый день с тобою проболтал. Прошу, мне нужно идти.
— Да на что тебе этот племянник?
— А я тебе на что?
Они стоят практически вплотную. Меж их лицами не более дюйма. Геллерт крепче сжимает уже двумя руками прохладную ладонь и чувствует на коже легкое, теплое дыхание. И думает, чувствует ли также Ал его дыхание на своих губах.
— А ты останься — и узнаешь.
У Альбуса губы припухшие, как зацелованные. В неверном сумеречном свете кажутся они темными, как переспелая вишня. И Геллерт загадывает, что ежели Ал останется, задержится с ним — обязательно он эти губы поцелует. А там пусть хоть заавадит. И кажется ему, что на вкус эти губы будут сладкие-сладкие, что та вишня.
Но Альбус вырывает руку и уходит.
***
А с полчаса спустя они уже сидят в душной теткиной гостиной, пьют до одури приторный чай и украдкой переглядываются, пока тетушка непонимающе рассматривает их обоих.
И Геллерт думает, что надо было все же поцеловать эти вишневые губы, сладкие-пресладкие, а теперь вот обиженно поджатые.
Солнце за окном уж катится вниз с небосклона, слабеет под гнетом густеющих сумерек и истекает карминовой кровью, заливает и ясную лазурь небес, и обагрившуюся в закатных лучах речушку.
Вдали, у горизонта, едва пятная небосклон, клубятся далекие грозовые тучи. Но нынче ночь обещается ясная, и ранние звездочки уж загораются над крышами деревеньки.
***
Геллерт думает, что ведет себя как дурак. И все же карабкается, с трудом цепляясь за выщербленные кирпичи, к окну второго этажа. И менее всего он ожидает обнаружить закрытое, черт бы все подрал, окно. Руки судорожно стискивают выступы, которые он с огромным трудом отыскал. Постучать не представляется ни малейшей возможности. Наконец, уже отчаявшись, он тычется носом в стекло и пару мгновений спустя расплывается в дурацкой улыбке, стоит лишь увидеть заспанного Ала в ночной сорочке и колпаке.
— О боже, что ты здесь делаешь? Совсем с ума сошел?
Геллерт только неразборчиво мычит, поскольку рот занят ценнейшим грузом, хватается за подоконник и запрыгивает в комнату. Лишь вытащив изо рта связку асфоделей, завернутых в коричневую почтовую бумагу, он наконец внятно здоровается.
— Ты определенно сошел с ума, — объявляет Альбус, однако ингредиенты все же принимает. — И как ты вообще додумался принести ядовитые цветы во рту?
— Руки заняты были, — пожимает плечами Геллерт и оглядывается, — трудновато, знаешь ли, держать букет в руках, когда карабкаешься на второй этаж.
— Можно было не карабкаться, — ворчит Альбус, а в уголках губ все же таится улыбка, сколь бы важный вид он на себя ни напускал. — Почему нельзя войти через дверь, как все нормальные люди?
— Нет в тебе духа авантюризма!
— Зато во мне есть дух здравомыслия и благоразумия, — вздыхает Альбус, подхватывает его под руку и тащит за собою из комнаты. — Пойдем, поищу для тебя отвар какой-нибудь от отравления. О чем ты только думал…
Геллерт думает, что это было одним из лучших его решений. И даже самого горького из отваров он выпил бы полный котел за то, чтоб еще разок посмотреть на сонного домашнего Ала, который суетится и за ворчанием прячет беспокойство о нем, о Геллерте.
***
Отчаянно зевая, Геллерт подходит к окну и впускает в комнату всклокоченную рыжеватую сову, которая чем-то безумно напоминает ему Альбуса.
«Прости, никак не мог заснуть.
Твои соображения, определенно, имеют рациональное зерно. И, быть может, в самом деле стоило бы начать поиски здесь, в Годриковой впадине. Однако дальнейшие выкладки все же обладают существенными недочетами. Так, например, албанская теория не выдерживает, уж прости, никакой критики. Все так называемые албанские свидетельства следов Старшей палочки выглядят, скорее, мошенничеством, нежели весомым аргументом. И я бы напротив начал с Германии, с которой многие связывают не только личность Бидля, но и некоторые корни Певереллов.
P.S. Еще раз извини, если потревожил твой сон.
А. Д.»
Геллерт обводит пальцем завитки инициалов, рассеянно улыбается, выкладывает из ящика перо с чернильницей, затем пергамент и, закусив губу, выводит летящим небрежным почерком ответ.
«Я не ложился.
Германская история и вправду звучит более убедительной, однако именно в ее убедительности и видится мне подвох. Словно бы средневековые авторы нарочно пытались увести наивного читателя подальше от истины и направить на ложный, но такой заманчиво-очевидный путь.
В Германию устремлялось столь много искателей Палочки, что и сосчитать их не представляется возможным. И все их поиски не увенчались успехом, в результате чего уже пару веков Палочка считается не более чем мифом. Отсюда и следует со всей очевидностью вывод: Германия была ложным путем для искателей величайшего дара, а все, кто обращал внимание на Германию, имели намерением пресечь поиски и обратить легенду о Дарах в небылицу и детскую сказочку.
Однако нельзя отрицать и критику в адрес албанской теории. Как ты находишь Болгарию? Дурмстранг веками был связан с темной магией и мог попасть под влияние одного из Даров.
P.S. Не засиживайся допоздна. Я с удовольствием послушаю твой ответ и завтра.
Сладких снов, дорогой Альбус.
Твой Г. Г.»
Однако, отправив сову с привязанной запиской, он и не думает вернуться в постель. Присаживается на подоконник. Глядит на яркий полумесяц на ночном небе, усыпанном звездами.
Кругом тихо и спокойно. Вдали едва слышно шумит река, нежно касается листвы ветерок. И Геллерт думает, настолько ли ему нужны Дары Смерти и весь этот чертов мир, когда он мог бы остаться здесь, в тихой Годриковой впадине. Таскал бы Алу ингредиенты в зубах, переписывался бы вот так же ночами, ходил бы с ним на луг и купаться в речке…
Отчего они ни разу не ходили на речку? Надобно завтра же пригласить. И обязательно затащить поплавать! Когда еще случится безнаказанно стащить с Альбуса рубашку да и штаны впридачу? А там, может, вдоволь наплескавшись, и поцеловал бы наконец. Ну утопит его Альбус потом, так и что ж с того? Разве за один его поцелуй умереть жалко?
Из раздумий выдергивает сова, которая приволокла очередную записку. И Геллерт, отбросив глупые мечтания, разворачивает сложенный лист.
***
Геллерт следит краем глаза за кончиком пера, которое мечется из стороны в сторону, то выписывает плавные дуги, то резко кидается в сторону и рассекает душный воздух крохотной комнатушки.
Июль принес с собою нестерпимую духоту. Ветер то замирает, не смея ни былинки шелохнуть, то вдруг набрасывается с дикой, яростной силой, сухой и иссушающий. И ночи июльские над Годриковой впадиной еще душнее, чем выжженные палящим солнцем дни. И темны, как самая преисподняя. Неизъяснимый туман затягивает полотно небес, темные тучи все сильнее с каждым вечером клубятся у горизонта. Но духота притом стоит нестерпимая, и ждать от проклятущего юга не приходится не то что грозы, а даже чахлого дождика.
Геллерт уж и не знает, прошибает его на пот несносная июльская духота или же разомлевший, вечно расхристанный и позабывший о приличиях из-за жары Альбус. Или вот хоть его злополучное перо, что крутится, дергается в длинных пальцах, легко касается щеки, пробегается вниз и задерживается на приоткрытых, темно-красных губах. Альбус же не сводит глаз со страниц ветхой книги, вертит в руках злосчастное перо и, задумавшись, прихватывает самый кончик губами.
Воздуха в комнате разом становится катастрофически мало. Геллерт думает, что так и задохнется, глядя на проклятые губы Альбуса Дамблдора. Да и в целом, отвлеченно рассуждает он, даже если не настигнет его смерть теперь, так или иначе она будет связана с Альбусом. Сердце его, Геллерта, однажды просто не вынесет этой пытки и разорвется или пробьет ребра и вольной птицей выпорхнет из груди, бросится прямо в ладони рыжему наваждению.
— Геллерт, ты меня вообще слушаешь? — окликает его Альбус и чуть заметно хмурится.
Похоже, не в первый раз окликает. И Геллерт смущенно отводит взгляд.
— Что? Прости, задумался…
— О чем таком важном ты вечно думаешь?
Ал отодвигает брежено книгу, готовую от любого неловкого движения рассыпаться в прах, разворачивается к своему рассеянному приятелю и складывает руки на груди. Поглядите на него, ну прямо недовольный профессор на экзамене! Геллерту же в такой аналогии остается лишь роль безнадежного двоечника, опять не выучившего ни единого билета.
— Ничего существенного, — отмахивается Геллерт и неловко отодвигается. — Нашел что-нибудь?
Тот упрямо качает головой, придвигается ближе и берет мигом взмокшую геллертову руку в свои, до обидного прохладные. Доверчиво смотрит прямо в глаза. Между ними не больше дюйма, и теплое Альбусово дыхание щекочет Геллерту кожу. Наклонись он сейчас хоть чуть-чтуь, и их губы встретились бы в поцелуе.
— Друг мой, я ведь вижу, с тобою что-то происходит, — тихо заговаривает Альбус и одними глазами душу вынимает. — Пусть и я мало чем способен помочь, но уж открыться мне ты всегда можешь. Что тебя так встревожило?
«Тебя оно куда больше встревожит, ежели я скажу, — думает Геллерт и чудом сдерживает нервный смех, подкативший к горлу. — А ежели и сказать? Проклянешь ведь. На месте прямо как есть!»
— Экзамены скоро, — хрипло выдавливает он вместо признания и тут же отводит взгляд, будто Альбус ко всем своим талантам еще и легилименцией владеет. — Отец хочет, чтоб я в Хогвартс поступил. Вместо Дурмстранга. На последний курс, получается.
— О, Геллерт, уверяю, тебе вовсе не о чем волноваться, — мигом расцветает Альбус в улыбке, — клянусь, никто на моем курсе не превзошел бы тебя. Да что там! И близко б не встал! Думаю, ты без труда станешь лучшим на курсе!
Тот отдергивает руку. Как бы ни были приятны прикосновения Альбуса, продолжение их грозит изничтожить хрупкое доверие, установившееся меж ними. О, как губительны мягкие поглаживания, которыми Альбус, видно, пытается успокоить и, сам того не ведая, лишь разжигает бушующий пожар неуместных желаний.
Обхватив себя руками за плечи, Геллерт отступает в дальний угол, скрывает за густыми тенями выражение лица, что выдает его с головой. И, помедлив, сбивчивым, хриплым голосом пытается объясниться.
— И все же я буду лишь жалкий школьник, тогда как ты уж окончил обучение.
Он медлит и в некоторой растерянности обнаруживает в себе такое беспокойство. Каким бы гением ни мнил он себя, упиваясь превосходством над недалекими однокурсниками, однако ж в сравнении с Альбусом и впрямь теряет привычную уверенность. Шут бы с ним с образованием, однако ж Альбус успел и признание получить, и некоторую славу снискать, и даже открытия сделать. Тогда как сам он… а, собственно, что? Вылетел из школы? Перечел три десятка книг о Дарах? Великие достижения, нечего сказать.
— Ты, верно, быстро позабудешь обо мне, — вздыхает Геллерт наконец, — тебя, должно быть, ждут блестящие перспективы. Продолжишь исследования или поедешь в путешествие, как теперь модно. Только не вздумай из презренной жалости писать мне раз в полгода. Такого я тебе не прощу!
— Ох, Геллерт, — с тихим смешком откликается Альбус, когда тот в тягостном смущении замолкает. — Ты и близко не разгадал моих блестящих перспектив. Они же, в сущности, вот каковы. Поехать я никуда не смогу, поскольку обязан присматривать за своей сестрой, пока брат мой не окончит школу. А это еще два года, ежели все пройдет благополучно и он не исхитрится остаться на второй год. Исследованиями заняться мне опять же не грозит, поскольку для них требуются деньги. Я же едва свожу концы с концами и все заработанное трачу на семью. Аберфорту нужны учебники, новая мантия и все прочее. Ариане требуются целебные зелья, все больше с каждым годом. Как и внимание. Куда уж тут исследования?
Он из последних сил удерживает на лице добродушную ухмылку, но Геллерт слышит, чувствует мучительную горечь за каждым словом, падающим в оглушительную тишину меж ними.
— Словом, я буду только рад, если ты напишешь мне хоть раз в полгода или заедешь навестить следующим летом, — с пустым, обманчивым весельем договаривает Альбус и отворачивается. Тонкопалые руки сжимают стершиеся подлокотники старого кресла. — Пусть даже из презренной жалости.
— Я… я… — голос изменяет ему, обрывается хриплым карканьем. Горло сводит. И все же Геллерт с трудом, едва слышно выдавливает: — Я буду писать тебе. Раз в полгода. Даже если не ответишь, даже если возненавидишь меня…
— Ну что за глупости? — перебивает Альбус, подчеркнуто бодрый, широко улыбающийся. Подрывается, подбегает вплотную и обнимает. — Право слово, с чего бы мне тебя возненавидеть, милый друг?
«Да уж найдется с чего…» — думает Геллерт, но вслух не возражает. Лишь смотрит неотрывно в прищуренные голубые глаза.
***
Небо, еще в июне такое ясное, смурнеет с каждым днем и хмурится на тихую деревушку, морщится кучевыми свинцовыми тучами, наседает все ниже. Набухает предгрозовой тяжестью, день ото дня грозит излиться бурей и все никак не решается.
Геллерт ежится, поглядывая на пасмурное небо, и застегивает свой китель под горло. Теплятся еще в памяти те удушливо-знойные деньки, когда Альбус щеголял с распахнутым воротом и на чистой синеве палило нещадно солнце. Нынче же ветер, ласковый и игривый прежде, пробирает холодом и хлещет ветвями яблонь по окнам.
Тетушка даже закутывается в шаль, однако ж упрямо выходит из дома, волоча за собою маггловский фотографический аппарат на треноге. Геллерт лишь закатывает глаза на это, но под укоризненным взглядом друга вздыхает и тащится помогать. На свою голову.
— Мальчики, встаньте-ка вот здесь, перед деревом… — размахивая дряблыми руками, командует тетушка и сама же толкает драгоценного племянника вплотную к его личному наваждению. — Да ну что ж ты, Гелли, поближе! Вот так!
— Я не собираюсь тратить время на всякие фотографии, тетушка, — цедит тот сквозь зубы, избегая смотреть на Альбуса. Последний же неумело маскирует смех за покашливанием. Ну что за предатель? — У нас хватает занятий и были совершенно иные планы…
— Геллерт, это всего пара минут, — вмешивается Альбус, приобнимает за плечи и прижимается вплотную, отчего у несчастного перехватывает дух. — Жалко тебе порадовать любезную тетушку Батильду?
— Да-да, мой милый! Я не отниму у вас много времени, всего одна фотография… на память, — мигом подхватывает та, пристраивается к маггловской причудливой машине и копается в ней. Затем выпрямляется и жалобно глядит на племянника. — Ну порадуй же свою старую тетушку, последнее утешение мне перед смертью.
— Не прибедняйтесь, тетушка, — осаживает Геллерт, — нисколько не удивлюсь, если вы еще лет сто проживете.
— Да куда уж мне, — машет она рукой и качает головой, отчего несколько седых прядей выбивается из пучка на затылке. — На том свете, небось, давно с фонарями ищут.
— Правда же, Геллерт, — подзуживает сбоку Альбус, и от его дыхания кожа на щеке едва не горит. — Всего один снимок, давай же.
Геллерт сбрасывает его руку, пресекает поползновения и мигом ежится. То ли от резкого порыва холодного ветра, то ли потому, что вместе с Альбусом отступает и сладкий жар от его тела. Однако кожа еще пылает там, где Альбус, пусть и сквозь одежду, успевает прикоснуться.
Геллерт прячет руки за спину, а Альбус наоборот выставляет перед собой и слегка переплетает пальцы. Приходится вскинуть голову и отвернуться, лишь бы не глядеть на эти пальцы.
— Ну улыбнись же, Геллерт.
Альбус косит на него одним глазом, и Геллерт демонстративно напускает на себя еще более суровый вид.
***
Свинцовые тучи уж клубятся и над деревушкой, и над самым полем, где они двое стоят и орут, силясь перекричать то ли друг друга, то ли свистающий, набирающий силы ветер. Деревушка, едва заметная вдали за вымахавшей полевой травой, будто бы сжимается под напором шквалистого, жуткого ветра, под тяжестью нависающих туч.
Воздух трещит от скорой грозы, весь пропитанный терпким, колким духом грядущего дождя. Порывы ветра треплют и рыжие пряди Альбуса, чуть вьющиеся от влаги на концах, и обычно аккуратно зачесанные волосы Геллерта. Но им обоим и дела нет.
— Да ты сгниешь здесь, Ал! — кричит Геллерт и мотает головой, чтоб сбросить упавшие волосы с лица. — Сначала два года, потом еще два и еще. И сам не заметишь, как растратишь свой блестящий ум и талант здесь, в долбаной глуши! И на кого? На обалдуя-братца, которому мозгов едва хватило экзамены на проходные сдать? На больную сестру?
— Ты зарываешься, Геллерт! — выкрикивает Ал в ответ. Не замечает даже, как медно-рыжая прядь, упав, рассекает яростное лицо надвое. — Они моя семья!
— Я не зарываюсь! — скалится Геллерт. Рубаха отчаянно бьется об его спину, с ворота того и гляди сорвет крохотные пуговки. — Я единственный тут, кто говорит тебе все как есть! Взгляни правде в глаза, ты ничего для них здесь сделать не можешь!
— Я обязан сделать!
— Но ты не можешь! Даже твой братец справляется с хозяйством и Арианой стокарт лучше!
— Он должен закончить школу! — его ворот давно нараспашку, холодный ветер лезет за шиворот, холодит кожу, раздувает грубую ткань парусом. Но Альбус не замечает, даже когда от резкого порыва рубашку выдирает из-за пояса штанов. — Я обещал матери!
— Да к черту школу! Он не способен на большее, чем пасти козлов да подтирать слюни полоумной сестрице!
— Не смей так говорить о моей семье!
— Я говорю правду, Альбус! Правду, которую ты и сам прекрасно знаешь, но не желаешь принять! — Геллерт смахивает с лица назойливые пряди, переводит дыхание и продолжает устало, уже без крика: — Я знаю, что они твоя семья, Ал. Знаю. Но родство и кровь не отменят фактов. Брат твой не блещет умом и сам желал бы остаться здесь, с Арианой, а не ехать в Хогвартс. Да и едва ли ему хватит способностей окончить высший курс и сдать прилично экзамены. Равно и болезнь твоей сестры не исчезнет, сколько ни притворяйся, что все в порядке.
— Я не притворяюсь, что все в порядке, — так же устало, в тон ему, вздыхает Ал, поджимает губы и стискивает кулаки. — Но и бросить их не могу. Я старший в семье и обязан заботиться о них, а не кататься по Европе, теша свое эго.
— Эго? Да ради всего святого, Ал! Ты чертов гений. Возможно, один из величайших магов современности! И на что ты хочешь растратить силы? На огород, козлов и возню с больной сестрой, которая не ровен час и тебя угробит, как вашу мать?
— Прекрати немедленно!
— Хватит!
Звонкий девичий крик оглашает округу. Разносится над лугом. Ариана в одной лишь ночной сорочке выбегает к ним, за нею следом несется перепуганный Аберфорт. Ал дергается, как изломанная кукла, вздрагивает и бездумно вскидывает руку с зажатой палочкой.
— Хватит-хватит-хватит! — вопит обезумевшая Ариана.
Вокруг ее рук клубится, потрескивая, дикая магия. Геллерт недоверчиво таращится на раскинутые руки, такие же тонкие и хрупкие, как у Альбуса, даже того тоньше. Перекатывающаяся на кончиках пальцев серебристо-синяя магия и ужасает, и восхищает одновременно.
«Она сильна, — думает Геллерт, — она чертовски сильна, эта безумная ведьма. И тебе не совладать с нею, милый Ал».
Аберфорт пытается подойти, но его отбрасывает волной назад. Альбус бездумно вскидывает палочку.
— Хватитхватитхватит!
Она кричит. Оглушительно громко, запросто перекрывая гул ветра. Ветер треплет нечесаные длинные волосы. Такая же отливающая на солнце медь, что у Альбуса. Геллерт нутром, шестым чувством понимает, что вся эта дикая безумная магия уже устремляется к нему и наверняка убьет его, как убила прежде бедняжку Кендру Дамблдор.
Переведя взгляд на Альбуса, он улыбается. Спокойно и счастливо. Пусть лучше его, чем Ала. И думает напоследок только о том, что надо было все же узнать, сладки ли на вкус эти клятые вишневые губы.
Все разрешается за мгновенье.
Вспыхивает синим росчерком магия. Свистит палочка. Грохочет гром.
Геллерт таращится на золотистый щит, что укрыл его и встал на пути смертельной волны. И синий росчерк, врезавшись в золотую преграду, отлетает назад. Прямо в грудь Арианы.
Геллерт не верит.
Не верит, что Ал выбрал его. Защитил его. Не сестру. Не свою кровь, а его.
Но стоит взглянуть в посеревшее лицо, и что-то обрывается в груди. Сердце застывает на миг, сжимается в мучительной судороге. Ал даже не смотрит в его сторону. Роняет палочку. Падает на колени.
Позади кричит Аберфорт, бросается к сестре. Ариана лежит неподвижно. Небеса обрушиваются на них стеною проливного дождя. До того плотной, будто самое небо разом темнеет и безо всякого заката падает на землю кромешная ночь.
Геллерт на отяжелевших непослушных ногах бредет вперед. Робко касается рыжих, вмиг отяжелевших под дождем волос.
— Убирайся, — цедит Альбус сквозь зубы. Вскидывает голову и кричит: — Убирайся с глаз моих!
И Геллерт, уносясь в аппарационном вихре, думает лишь о том, что лучше б уж та дикая магия порешила его на месте.