Work Text:
Это первый раз, когда они сидят так близко друг к дружке, а Ти даже не делает ни одной попытки сбежать или отстраниться. Он больше не боится его — Ной это чувствует: он даже готов поклясться, что слышит, как бьётся сердце Ти под тонким вязаным джемпером, разгоняя кровь по телу и тем самым делая воздух вокруг них ещё горячее.
От Ти всегда исходит особое тепло: Ною нравится греться в нём, окунаться, как в молоко, потому что тепло Ти мягкое и не обжигает; не опаляет кожу как летний зной от тайского солнца. Кажется, Ной нашёл своё собственное солнце, которое готово согревать его, не испепеляя.
Ти смешной, когда прижимает к груди этого нелепого, выигранного ими на ярмарке, утёнка, с которым они похожи как две капли воды. Ти точно такой же милый и вечно дрожащий от страха, забавно морщащий нос, когда пытается придумать очередное оправдание, чтобы улизнуть от Ноя. Ти смешной, с этой чёлкой, постоянно падающей ему на глаза и закрывающей половину лица, даже не подозревающий о том, каким соблазнительным он может быть в такие моменты. О, боги, каким соблазнительным!..
Ной сглатывает, пытаясь протолкнуть вставший поперёк горла ком жаркого удушья обратно в грудь, откуда тот и возник. Ти никогда не узнает, насколько он хорош собой, потому что слишком зациклен на учёбе и работе. Вечный трудоголик, не мыслящий жизни без помощи другим. Счастливец! Ною повезло меньше. К несчастью, он мало интересуется учёбой, зато отлично разбирается в красоте. Ну, по крайней мере, он вполне справедливо (как он думал) считал себя красавчиком до этих пор, и только сейчас увидел, как заблуждался всё это время. Внешняя красота ничто, если она не подпитывается красотой внутренней. И в этом отношении Ти был прекрасен как рассвет.
Боже, как же он был прекрасен!..
...Ной снова сглатывает и придвигается ближе. Его кидает в жар; в лицо бьёт краска, но, слава богу, Ти смотрит в другую сторону. Они сидят на холодном бетоне, однако Ной готов поспорить, что под ним — раскалённая сковорода. Близость с Ти его дурманит, а от привычного тепла кружится голова, и такой знакомый, ставший уже почти родным, запах окутывает сладким маревом со всех сторон, мягко впитываясь под кожу.
Ти поворачивает к нему голову, но не отодвигается.
“Не отодвигается!.. Не отодвигается!.. Не отодвигается!..” — громко отстукивает прилившая к вискам кровь в голове Ноя, и ему хочется заткнуть рукой этот внутренний голос, заглушить его, сделать как можно тише — только чтобы не спугнуть Ти.
Этого мышонка так легко спугнуть...
Горло вконец становится сухим и колючим, слюна делается вязкой, и Ной чувствует, что медленно умирает от жажды.
Но не по воде.
Его взгляд прикован к губам Ти, совсем рядом — так близко, что от них отражается дыхание Ноя. Ти в ответ смотрит на него... точнее, на его губы — так, как смотрят только в одном случае. Ной сотню раз видел такое, но ни разу не пробовал сам. Потому что не было необходимости. Не было желания узнавать, вкушать, ощущать... Самовлюблённость была, а любви — не было. Он думал, что был влюблён в Пэм, но это оказалась не более чем обычная подростковая фантазия.
До Ти он и понятия не имел о том, как любить настоящего, живого человека. О том, как бывает трудно дышать, когда склоняешься вот так — лицом к лицу, не чувствуя пылающих щек от волнения. Ной столько раз проводил пальцами по этим милым чертам. Взбалмошно. Грубо. По-собственнически. И Ти позволял ему это.
...Позволит ли теперь?
Руки, налитые свинцом, почти не слушаются, когда Ной переносит вес своего тела на одну из них, ещё немного подаваясь вперёд. Ти ждёт. Не ускользает. Его ладони заботливо прижимают к себе ярмарочный трофей, и вся поза излучает спокойствие и умиротворение. Он же на пять лет старше, чёрт возьми!.. Ной мысленно цокает языком и на мгновение чувствует себя глупым и наивным мальчишкой, пока не поднимает взгляд и не сталкивается с горящими пунцом щеками Ти. Глаза, вперившиеся в него, как прежде дрожат, и Ной видит трепетание пушистых ресниц так отчётливо, что его разбирает внутренний смех. Он мысленно фыркает. Кто ещё тут мальчишка.
Он по-прежнему медленно и осторожно сокращает дистанцию между ними до тех пор, пока не становится больно в груди, потому что воздух больше не поступает в лёгкие, и лишь краткий внутренний толчок заставляет его тело податься вперёд на последние миллиметры.
После чего сердце Ноя тут же, должно быть, вылетает за пределы орбиты, потому что Ной больше не чувствует его — не слышит привычный пульс в ушах, грохочущий, точно прибой, перекатывающий морскую гальку по пляжу. Он закрывает глаза, ослеплённый собственными ощущениями, потому что все его чувства сосредоточены сейчас в одной-единственной точке — там, где их губы с Ти соприкасаются.
Ной ещё никогда не пробовал на вкус что-то настолько же мягкое, нежное и ванильное. Ну, может быть, только зефир, который в детстве пекла ему мама. Тот розовый, приторно сладкий...
Он слегка облизывает нижнюю губу Ти и следом прикладывается к верхней.
Целоваться он не умеет. Но для Ти, кажется, это не имеет значения. Они оба словно выпадают из реальности, теряясь и старательно пытаясь выпутаться из клубка собственных, таких разных, ощущений, одновременно задыхаясь от нехватки кислорода.
Ной отстраняется буквально на секунду, но этого хватает, чтобы сообразить, что для них обоих уже достаточно.
Будет ещё. Ной знает, что будет.
Он с упоением следит за тем, как Ти медленно открывает глаза, и веки его всё ещё дрожат, — а затем жмурится, словно довольный кот. Ти отвечает ему робкой улыбкой.
И Ной опять ни капли не сомневается в том, что их свела сама Судьба. Да что там! Он душу готов продать, если это потребуется для Ти.
Он побьёт за Ти.
Он простит ради Ти.
Он поедет за Ти к чёрту на кулички — куда бы тот ни отправился. Потому что они связаны друг с другом сотнями прошлых жизней.
Ной в это верит.
...И Ти, кажется, уже тоже.
