Work Text:
Теплый очадзуки в миске и золотисто-рыжий закат за окном — и в отражении стёкл домоа, и в серебрящемся чае — возвращал Ацуши мыслями в один особенный день. Ностальгия давила на плечи сладкой, но с горчинкой тоской — он засиделся в кафе наедине с собой.
Прямолинейная и безжалостная в своей честности Кёка говорила, что он зациклился и придаёт излишнее значение не тому, чему надо бы, но это была неправда.
Особенными были и многие другие события: экзамен для поступления в агентство, первые сражения, падение с Моби Дика, битва за город, за агентство, с портовой мафией, против неё, целый калейдоскоп особенных дней, не всегда приятных, но значимых. Просто…
Ацуши повозюкал палочками — на дне осталось немного риса. В тот день он съел с десяток мисок очадзуки. Да, тот день. Самый первый, поворотный в его жизнь — когда он встретил Дазая. Ёсано-сан назвала это умным словом «импринтинг». Как у зверей. Иронично, — усмехнулась она тогда, и Ацуши проглотил возражения. Куникида сетовал, что Дазай, «этот бездельник и шут гороховый» заменил «авторитет родительской фигуры», но Дазай не заменил. Импринтинг сработал… странно. И правда иронично. Не как у людей, не как у зверей. Недочеловек, недооборотень. И это Дазай-то — «неполноценный» по мнению Куникиды?
«Излишняя рефлексия вредна, Ацуши-кун», кто это сказал, Ёсано-сан или Рампо-сан? Отвесив себе мысленных оплеух, Ацуши полез за кошельком, щурясь на бьющее в окно закатное солнце; в груди тоска пополам с теплом и радостью упрямо тревожили сердце: чувства, к которым он привык за последние месяцы.
Дверь кафе хлопнула, и по залу разлилось знакомое шуточное воркование с официанткой. Ацуши закатил глаза и тут же улыбнулся.
Дазай заметил его, моргнул и — Ацуши показалось, он видел, словно как в презентации перелистываются страницы, так и у Дазая выражение «переключилось», и его улыбка неуловимо, но стала мягче, искренней. Он выпустил из ладоней руку официантки, уже с трудом державшей вежливое лицо, и помахал Ацуши — тоска и радость вывернули тумблер на полную.
Несколько шагов, и, заслоняя вид из окна, как нередко заслонял ему весь мир, Дазай сел, шурша плащом и благоухая свежими бинтами и кровью.
Тигр внутри поднял голову, зафырчал, но кровь была чужая, это Ацуши уже различал. Он проглотил вопрос: не его дело, подавил желание взять запястья Дазая и обнюхать. Не то чтобы он не доверял тигру, но ему было страшно, что он что-то упустит, слишком полагаясь на дар — сколько раз его за это ругали?
Дазай бы позволил, как бы не любил прикосновения, но тогда его привычная маска станет совсем хрупкой и фальшивой, он отстранится, захлопнется, а беспокойство Ацуши, его желание дотронуться, точно-точно этого не стоили.
— Ацуши-ку-ун, вернись ко мне! Не оставляй меня одного в этом жестоком, холодном мире! Я же умру! Скончаюсь прямо здесь. Верни-и-ись!
Мельтешащая перед носом ладонь сложилась в щелбан и больно щёлкнула Ацуши по лбу.
— А? — он подскочил, едва не опрокинув стол. — Не умирайте, я!.. — Ухмылка Дазая отрезвила его едким пониманием, что его развели на реакцию очередным представлением, словно ведром воды окатили. — Дазай-сан!..
Шутки у Дазая всегда были жестокие, тут Ацуши понимал Акутагаву.
«Вернись ко мне». Это он должен говорить — каждый раз, когда тот идет на свиданки со смертью. Ацуши понимал, как глупо, надрывно и неуместно это звучало, и молчал.
—... не шутите так, пожалуйста, — буркнул он.
— Ну что ты, Ацуши-кун, я уже двадцать три года Дазай, и насчёт смерти я никогда не шутил!
Образ Куникуды за плечом Ацуши гневно хрустнул суставами пальцев, сжимая кулаки. Ацуши цыкнул, отгоняя раздражение и желание треснуть Дазая по голове. Он — младший сотрудник, ученик, кохай, он… По сути, такой же чужой человек Дазаю, как и все.
К раздражению примешались грусть и уныние. Ацуши подпёр кулаком щеку, украдкой наблюдая, как Дазай строит глазки официантке, заказывая чашку чая.
Наверное, только тот, кто лежал под неприметным камнем на кладбище, имел значение, раз Дазай помнил о нём, навещал и, может, даже делился наболевшим, важным, сокровенным? Иногда казалось, что наставник ведёт с кем-то мысленный разговор. Как Ацуши с директором, но с кем-то более… приятным. Ацуши хотел бы знать этого человека. Может, ему стало бы спокойнее. Или, наоборот, он страшно бы ревновал?..
В повисшем молчании Ацуши кусал губы и искал слова, которые и раньше-то не находил — он умел рубить узлы, а не развязывать их. Да и не хотелось бы выдать себя, а сегодня... Чёртов закат его размазал.
Споткнувшись, мысли потекли дальше, почти засасывая.
... К Чуе–сану и Куникиде-семпаю он точно не ревновал, и к девушкам, которых наставник зазывал на двойное самоубийство, интуитивно чувствуя: это другое. Дазай говорил на равных всего с несколькими людьми, как и уважал, видимо, но даже их не пускал за свою маску, насколько мог оценить Ацуши. Иногда отчаянно, до скрипа клыков, ему хотелось выпустить когти и содрать эти маски с лица Дазая. Но как? Тоже шутить о важном? Наставнику так понятнее, удобнее? Получится ли у него?
— Хорошо, — кивнул Ацуши, озадачив Дазая, — тот вскинул брови и склонил голову набок, отвлекаясь от телефона и убирая тот в карман плаща. — Давайте несерьёзно о серьёзном. Вы не думали, что смысл жизни не в… — Он приставил пальцы к подбородку, изображая задумчивость. — Глобальном. Я вот люблю очадзуки. Агентство и Кёку.
И вас.
— А вы — бесить Куникиду. Издеваться над Чуей-саном. Смущать окружающих. Вам нравится дразнить людей. Это даёт вам чувство... контроля над ними. Над жизнью? Вас это искренне развлекает. Или вам… тоскливо? И вы... хотите внимания, но по-другому вызывать его не умеете?
Дазай вздрогнул и глянул остановившимся, невидящим взглядом. Закат полыхнул особенно ярко, исчерченный багряным, алым, персиковым, — и глаза Дазая тоже засияли, из карминно-карих став цвета ржавого золота с искрами, а волосы пыхнули рыжиной. Ну точно демон: кицуне или хранитель врат Тори. Само олицетворение заката: яркое умирание, вспышка дара перед обнулением. Ацуши запнулся, охваченный жутью и восхищением, с заледеневшими пальцами и пожаром в голове. Мысли горели и путались: имя Дазай Осаму очень шло этому человеку — и глупого тигра он мог бы убить за лишнее слово. Но Ацуши уже не мог заткнуться, словно его тигр, потерявший контроль в полнолуние.
— И боль вы не любите, потому что она заставляет вас чувствовать себя живым. Но позволяете Куникиде и Чуе-сану вас… э-э-э… колошматить. И…
— Прекрати, Ацуши, — тихо, устало и как-то очень страшно произнёс Дазай, и Ацуши нахмурился и сжал кулаки. — С чувством юмора у нас обоих не очень, согласен. — Дазай отвернулся к окну, за которым упала вечерняя мгла и начали жёлтыми светляками вспыхивать фонари — монотонно и как будто с усилием.
Нда, Накаджима Ацуши, не быть тебе на равных с Дазаем. То, что было на корабле, когда отмечали поимку Фёдора и Пушкина, тебе всего лишь померещилось. Шампанское и чувства ударили в голову, не иначе.
— Уж от тебя-то я не ожидал такой жестокости, Ацуши-кун! И ты очень непоследовательный, как ты, вообще, отчёты пишешь?
Вот так всегда: то паясничает — и почти сразу же становится серьёзным и собранным, то наоборот! Оборотень получше Ацуши! Но сейчас укор и надутые щёки смотрелись столь отвратительно, что Ацуши бездумно перегнулся через стол и схватил Дазая за плечи.
— Прекратите!..
— Ваш чай и очадзуки, — вежливо, но громко произнесла официантка и поставила миску перед Ацуши. Аромат чая и курятины ударил в нос, пар обжёг горло и ключицы Ацуши, и он отпрянул. Нахмурился.
— Но я не заказывал.
— От заведения — постоянному клиенту.
— Я тоже постоянный! Можно мне…
— Нет. Господину Ацуши очадзуки в благодарность за то, что он из вас, Дазай-сан, делает вменяемого человека. И за то, что он за вас платит так часто, что ваш долг почти не увеличился за этот год. Но могли бы его оплатить, всё-таки!
— Не надо, он тогда решит, что его на земле ничто не держит, и утопится! — воскликнул Ацуши и сам себе влепил бы оплеуху за этот наивный спич. Чёрт. Ещё с Акутагавой, когда ловили Пушкина, он начал брякать, что думает, не подумав, и всё чаще и чаще не удерживал язык за зубами, словно это своенравный хвост, отзывающийся на эмоции… Акутагава ему как-то намекнул, что вряд ли Дазай не припрятал мешок денег, уходя из Портовой мафии. А все эти представления были ради поддержания образа безобидного и дурного паяца, это Ацуши и сам понимал. Но... Он скосил глаза. Дазай смотрел на него удивленно, позабавленно и немного испуганно, и… Так, стоп, почему испуганно? Он сделал что-то не так? Что?!
— Спасибо за очадзуки, я с благодарностью принимаю! — Ацуши порывисто поклонился, отвлекая всех от неловкого разговора. Добавил тише: — Принесите ещё одни палочки, пожалуйста.
Почему Дазай выглядел испуганным? Было почти незаметно, но было! Мысль панически бегала кругами, как зацикленная гифка. Дазай обычно на его болтовню реагировал снисходительно, мог дать морального пинка словом и пощёчиной, поддержать и приободрить, когда его уносило вниз по течению из-за паники и самоунижения, Дазай, казалось, вообще ничего не боялся! Он столько раз пытался покончить с собой, а что может быть страшнее смерти? Одиночество и голод хотя бы не вечны (ага, легко решаются смертью, хмыкнул в его голове Дазай).
Официантка ушла. Рис с чаем ловил жёлтые блики ламп, словно гладь воды — отблески луны. Глядя в миску, Ацуши забормотал:
— Не берите в голову, Дазай-сан, она просто сердится на вас, вот и…
— Ацуши, зачем тебе вторые палочки?
— А? Не мне, вам. Вы всё равно у меня из тарелки таскать будете.
Очадзуки остывал, но есть не очень-то хотелось. Дазай молчал, глядя в разноцветную темноту города, долго и задумчиво. Тигра Ацуши тянуло туда, сердце держало рядом с наставником, а разум...
— Ты знаешь, что твой тигр — ночной зверь? — Дазай улыбнулся, щуря глаза, и тут же добавил со смешком: — Зверь, в ком поровну тьмы и света, как полосок?
Ацуши вертел палочки и хмурился. Во тьме он ощущал себя одиноким, оторванным ото всех. Он только вырвался на свет, но, кажется, сегодня опять всё испортил. Никчемный, бесполезный, заткнись, отстань, не до тебя сейчас, директор.
— Зверь, прячущийся во тьме, — добавил Дазай, смакуя слова: прикрыл глаза, побарабанил пальцами по губам — Ацуши прилип взглядом и сглотнул. — Который всегда выходит на свет луны. Но там, во тьме, его колыбель. Возможно, блуждать в ней... не так уж плохо и одиноко.
И это вовсе не тьма.
И ты в ней не одинок.
Дазай улыбнулся чему-то своему, Ацуши остро ощутил: эти слова не для него.
— Тогда вы — моя луна, Дазай-сан, — выдохнул он дерзко и неловко. Не дожидаясь реакции, схватил миску и, громко сюрпая, втянул ароматный чай через край.
— Но почему же луна, а не очадзуки! — драматично воскликнул Дазай, возведя очи горе. Ацуши едва не подавился. Нет, этот человек невозможный! Невероятный. Вообще непредсказуемый! Он вскинулся, разрываемый смущением, возмущением — и жаром, не то от любви, не то от чая, едва не пошедшего носом.
Ласковая, чуть хитрая улыбка — и что-то жаждущее, тень мольбы и надежды, то, что он никак не мог опознать ранее, озарили Ацуши, как мягкий лунный свет.
Раздался звонкий треск, и официантка вложила в руку Дазая палочки для еды.
— Неприлично напрашиваться на комплименты, особенно вам. Ацуши-сан, не потакайте, до звания лучшего очадзуки ему над собой работать и работать. Потянет пока, в лучшем случае, на чашку чая, — личное проклятье Осаму Дазая в этом кафе негромко и непреклонно вынесла приговор. — Приятного аппетита.
И, поклонившись, она упорхнула, быстро и звонко стуча гета, как цикада в ночи.
— Страшная женщина!
— Женщины вообще пугающи, — покивал Ацуши и улыбнулся. — Но она, кажется, за вас беспокоится.
— Она? За мой долг, и только!
— Вам просто хочется так думать!
— Ну вот опять! Брысь из моей головы, наглый кот!
Свет в кафе замигал, погружая их на мгновения во мрак, и лицо Дазая, его светлый тренч и вправду белели как луна на ночном небе. Ацуши пододвинул ему миску и, не смея вдохнуть, поверить, надеяться — скороговоркой выдал:
— Вы совсем не похожи на очадзуки, но вас я тоже люблю, и если бы пришлось выбирать, я выбрал бы вас!
Кусочек курицы вывалился из палочек Дазая и шлепнулся обратно в миску. Капли чая разлетелись вокруг, свет в зале вновь погас.
В темноте Дазай издал неясный звук — вздох? смешок? стон? — зачем-то нашарил его руку и сжал:
— Знаешь, глобальные причины и правда ужасная фигня. Они не про наши желания, а про наши, ха-ха, травмы. А ещё… Я люблю готовить тофу! Но вот угостить уже давно было некого. Хм. Хочешь… Хочешь попробовать ужасный тофу, об который можно зубы сломать?
Вокруг была тьма, но вместо страха и напряжения Ацуши ощутил, как память сдвигает картинки, и место красочного заката, обнимающего фигуру Дазая, занимает новое.
Не размышляя и не давая себе засомневаться, Ацуши сжал холодную ладонь в ответ.
— Хочу! У меня крепкие зубы. Я же тигр-оборотень.
И Дазай улыбнулся — живой, непривычной, светлой улыбкой.