Work Text:
У Такады Киеми светлые глаза. Я читал, что по японским поверьям такие глаза бывают у людей, в которых много воды. Это характеризует их как удачливых, умелых и непостоянных.
Мои глаза светлее глаз японской телеведущей, но я из Западной Германии и во мне нет воды, есть только кровь офицеров СС, немецкого буржуа и даже какой-то певички. Говорят, у меня красивый голос и отличный музыкальных слух.
Такада Киеми стоит передо мной и видит во мне то ли чудовище, то ли труп. В любом случае, она права.
Я смотрю на нее, на ее голую спину и мне почти хочется выстрелить. Но я вспоминаю ее глаза и сам не замечаю, как начинаю рассказывать ей все о себе. Слова приходят сами, словно я знал уже, что говорить или читаю с телетекста. Я смотрю на ее идеальную спину и говорю, не в силах остановиться.
«Я – чудовище, - говорю я.-
Лежащий на асфальте в собственной крови, мой лучший друг может подтвердить это. Точней, подтвердил бы это, не будь он мертв.
О, будьте уверены, Такада, он рассказал бы вам о том, что я за человек. Поверьте, после его рассказов, вы бы возблагодарили своего Ками за то, что я просто велел вам раздеться, а не стал сам обыскивать вас.
Но полюбоваться на женское тело перед смертью – дорогого стоит. К тому же, мне всегда было интересно – правда ли у японок кривые ноги? К сожалению, за все время моего тут пребывания, другого случая это узнать у меня не представилось. А когда был случай – мне было не до ног. Так что… Не откажите в милости, раз уж нам суждено умереть вместе.
Я - труп.
Такада, ты зря думаешь, что я просто так упомянул о своем слухе. Проблема в том, что он у меня хорош в любой ипостаси – музыкальной и житейской. Конечно, от того, что вы зовете современной музыкой в своей маленькой стране испортится любой аппарат восприятия - в том числе и зрительный, но это Мэтт, а не я, зависал перед музыкальными каналами, пытаясь угадать - мужчина это или женщина на сцене. И ему уже больше не понадобится ни один из органов чувств.
А я даже чересчур хорошо слышу, как шуршит у тебя в руках обрывок смертоносной бумажки. Ты кровью собралась писать, а, Такада? Прячь, прячь с моих глаз, а то я не смогу сделать вид, что ничего не вижу, и мне придется пристрелить тебя и весь план полетит к черту. Маленький Ривер должен понять, что я сделал, когда услышит о том, что мы умерли тут.
Почему «мы»?
Потому что ты ненамного переживешь меня, я уверен. Если Кира таков, каким я его представляю, мы слишком похожи. Знаешь, почему я так легко его вычислил в первый раз? Не потому что у меня были записи Эл – они остались в приюте. Потому что мы мыслим одинаково. Мы живем по одному уставу. Разве что я не стремлюсь обелить себя, я - мразь и мне не страшно сказать это вслух.
Знаешь, что я сделал с маленькой Саю Ягами? Твой Кира не упоминал о своей сестре? О, я его понимаю. Зачем признаваться в том, что тебя не тревожит. Зачем играть побочные роли, если все силы уходят на то, чтобы считать себя богом. Я не уверен даже в том, что он чувствует свою боль за сестру, а не играет в нее.
Маленькая Саю, она была создана для счастья и мирной жизни с любящим мужем. Но из-за того, что ее брат решил номинироваться на роль Справедливости, оказалась изнасилованной вначале мной, потом… не помню, кто был потом. По большому счету, мне было все равно, я был слишком потрясен тем, что случилось. Я никогда не думал, что расстанусь с девственностью, насилуя японских девочек. Я еще верил в любовь, а не в силу. Но все встает по своим местам в такие вот моменты. Прошло уже столько лет, что и не верится.
Такада, а ты веришь в любовь?
Женщина с такими светлыми глазами просто обязана верить в любовь.
Знаешь, Такада, каждый раз, когда я снимал девочку на ночь, я всегда жалел, что так и не научился курить. Смешно, правда? Просто Мэтт, после того, как кончал, не тратил время на ненужные объятья, закуривал и спокойным голосом благодарил девочку. Это получалось у него так непринужденно, он нисколько не тратил нервов, чтобы объяснить своей случайной партнерше всю мимолетность их встреч. Он сам рассказывал мне об этом, когда я пожаловался на свою проблему. А у меня так не выходило, я зачем-то искал продолжения объятий и нежности. А после этого очень трудно объяснять, что ничего не будет. Может, если бы я курил, над моей душой висело бы меньше девичьих проклятий и слез? Черт, это, правда, чересчур смешно.
Мне всего двадцать один год, и я хочу жить. Хочу любить. Хочу купить дом около какого-нибудь северного моря, с выходом на каменистый пляж и обязательным сосновым лесом по берегу. Но я – мразь, мне двадцать один год и на моей совести множество трупов и исковерканных судеб. Мне, при любом исходе, не удастся прожить долгую жизнь, меня разыскивает Интерпол, за мою голову назначена награда в трех мафиозных группировках, несколько десятков стран официально объявили, что в случае моего появления там, я буду выдан властям без права предоставления мне убежища. Это все – моя жизнь, а ты не веришь, что я могу убить тебя?
Я не просто вне закона, я вне жизни.
Что было бы проще – поднять пистолет, взвести курок, выстрелить.
Такада, все эти ваши Тетради – детский лепет, я знаю, я пользовался ей. Ты просто пишешь имена и думаешь, что твоя совесть чиста, не так ли? То ли дело – отдача в ладонь и глухой стук чего-то, что недавно было живым. С одной стороны, ваши штучки - это как стопроцентный глушитель. С другой – обманка. Ты понесешь наказание, даже не понимая, за что.
А я умру, зная, что я совершил.
Позавидуй мне, Такада Киеми. Сейчас я уйду. В твоей правой ладони зажат листок и карандаш. Мое имя – Михаэль Кейль, не ошибись в написании, пиши латиницей, я не знаю, как пишется мое имя вашими чертовыми иероглифами.
Я хотел бы умереть в храме. Мой дядя был священником. А я когда-то был католиком. И даже хотел попасть в Рай. Сейчас, я был бы согласен и на Ад, но в Тетради сказано, что я не смогу попасть ни туда, ни сюда. Хотя, знаешь, в одной русской книжке, я прочитал о двух влюбленных, которым в виде особой милости был предоставлен покой, вместо Рая и Ада.
Ты хотела бы покоя, Такада?
Может быть там, где будет играть Брамс и Шуберт, я увижу северное море, светлый сосновый лес и дикий пляж? И я смогу быть счастливым? Как думаешь?
Погляди мне в глаза, Такада Киеми. В тебе, наверное, и правда, слишком много воды и сейчас твои глаза стали цвета шторма.
Никто не спасет тебя, глупая, заигравшаяся, влюбленная девочка.
Ты никому не нужна, кроме меня.
Знаешь… У тебя красивые ноги. Всё врали, когда говорили, что красота азиаток в чуть искривленных ногах. Если бы Мэтт не умер, я бы бросил бы все прямо сейчас, взял бы тебя на руки и заставил полюбить меня. Обрек бы тебя, эгоистично, на жизнь полную тайн и пряток ото всего на свете - я уже проделал это с Мэттом, почему не должно было бы получиться с тобой? Так что тебе повезло, что мой лучший друг мертв, а я не вижу другого выхода, кроме нашей смерти, чтобы ткнуть Ниа носом в доказательство вины Ягами Лайта.
Хватит мне болтать. Пиши мое имя, как только ты почувствуешь, что я заглушил мотор, хорошо? Мне нужно только чуть-чуть подготовиться к смерти, это не так просто, веришь?
Но я – везунчик, Такада Киеми. Не каждая жертва может сама выбрать себе палача.
Может быть на том свете мы окажемся вместе».
- Сайонора, - говорю я, выходя из кабинки с вещами моей пленницы. Я ничего так и не сказал. Просто смотрел на нее.
Но, мне кажется, она меня поняла.
По крайней мере, в ее глазах, когда мы встретились взглядами, я увидел меньше презрения, чем я заслуживаю.
В водительской кабине, я смотрю в зеркало заднего вида и неожиданно моргаю, понимая, что мои глаза полны слез.
Тронувшись с места, я могу только сожалеть о потерянном времени, о Мэтте, о Такаде и немного - о себе.
Мы все чем-то заслужили смерть. Но чем мы заслужили знание о ней?
Я не знаю.