Work Text:
Есть странная теория о том, что лучшими друзьями становятся те люди, которые должны были стать при других обстоятельствах заклятыми врагами. Так вот, эта история не об этом. ©
Токио странный.
Именно эта догадка неожиданно приходит к Мэтту в самолете, когда он снимает наушники и выглядывает в иллюминатор. Позже, после посадки, она только подкрепляется новыми впечатлениями, полученными украдкой, в спешке и попытке охватить все и сразу.
В один момент этот город освещается разными огнями, открывает разные тайны, шепчет, смешит, огорчает. В Токио много людей — и все же тут не потеряться. Токио отвечает всем параметрам, определяющим мегаполис: суматошный, яркий, влекущий, скрытный. Мэтт вообще в восторге от больших городов, справедливо считая, что это компенсация за детство, проведенное в унылом Винчестере. А сейчас Мэтт любит Токио даже уже за одно то, насколько он не похож на лишь недавно оставленную позади скучную Англию.
Ему кажется, что ему понравится просто бродить по этому городу, изучать его. И для начала знакомства он отказывается брать машину напрокат, а покупает карту и билет в метро.
В дороге он несколько раз плутает по переходам, путает платформы, но все же, выходит из своего первого путешествия с достоинством, прибывая на место начала операции даже раньше, чем было задумано.
Университетские дворики в Японии такие же унылые, как и в любой другой точке мира. Кто-то курит, кто-то болтает, кто-то не может глаз оторвать от книги. А впрочем, что еще остается делать людям, которым приходится осваивать с трудом не такой уж и большой объем информации — и это за несколько лет? Только тусоваться с себе подобными. Мэтт встает недалеко от главного входа и закуривает, слегка прикрывая глаза, дожидаясь только ему одному известного знака к началу активных действий.
Мысли его спокойны: он хорошо знает о том, что ему не составит труда выполнить свою задачу. А для этого нужно не так много — выискать в толпе нужного человека и начать общение.
Он не успевает докурить и до половины к тому моменту, когда его интуиция подает сигнал, что стоит начинать движение — удобней момента не поймать. Но сигарету он не бросает и не мчится через весь двор навстречу своей жертве. Мэтт идет не спеша, докуривая на пути, словно прогуливаясь, и все же прокручивает в голове несколько возможных вариантов ситуации, что могут произойти, когда он дойдет. Это занятно, и все же, когда парень подходит к той, которой должен понравиться, то лишь одно знает заранее — как иностранец, он точно удивит ее своим знанием японского.
Что больше всего удивляет японцев при общении с иностранцами? Кажется, ответ знают все: когда те внезапно оказываются способны соблюдать местный этикет. Впрочем, это просто крутится в голове лишней информацией, ведь менее всего Мэтт собирается удивлять ее своими особыми познаниями в обращении с хаси, — но если присмотреться к девочке поближе, стоит признать, что кое-чем ее удивить бы было неплохо. И это "кое-что" не имеет отношение к японской культуре — прямого, по крайней мере.
— Привет, — говорит он.
Девочка удивлена и ненароком оглядывается кругом, чтобы не попасть в неудобную ситуацию. Наконец, ее взгляд возвращается назад, скользит по его лицу и студентка опускает глаза вниз, на асфальт.
— Мы знакомы? — спрашивает она.
В общем—то, с этого момента, вступив в диалог, она, еще не зная о том, всеми своими словами, жестами, движениями и улыбками подписывает себе приговор об отбытии из Токио в течение ближайших двадцати четырех часов — больше времени на исполнение задания Мэтту тратить лень.
— Еще нет, но очень хочется. Я вижу, ты тоже тут учишься. Я приехал по обмену, факультет социологии.
Она снова его осматривает с ног до головы — Мэтт спокоен в эти моменты и знает, что то, что она увидит, не вызовет в ней отторжения или недовольства.
Закатанные рукава на худых руках, покрытых веснушками. Открытое и честное лицо, может, не слишком аккуратная прическа, но в целом — неплохой парень. С таким не страшно и познакомиться.
— Добро пожаловать, — улыбается студентка. — А откуда вы?
— Говори со мной на "ты", прошу. Я путаюсь в ваших формах вежливости, не сочти за грубость, — удобная отговорка, всегда действует при общении на языках, в которых для каждого класса граждан выдумано своя градация проявления уважения, а разбираться в этом нет желания. — Я из Америки.
Америка. Слово, которое всегда — по крайней мере, в этой части старушки Земли — вызывает интерес.
Мэтт с детства, кажется, врет о том, откуда он. В Винчестере он менял национальность и акцент почти каждую неделю: от восточнославянского до австралийского. Печальная же правда состояла в том, что его родители-эмигранты отказались от него еще раньше, чем он узнал такую важную вещь, как их национальность. Так что он абсолютно свободен в том, чтобы считать себя человеком мира и самому выбрать то единственное место, с которым у него будет особая связь. И, кстати, Токио за неполные сутки уже начал лидировать в этом списке.
Но об этом он этой девочке не скажет. Никогда не скажет и вообще, скорее всего через несколько часов он ее никогда больше не увидит — печально ли это? Не очень.
— Прогуляешься со мной? Я лишь недавно приехал, почти не знаю города, а еще мне захотелось с тобой познакомиться. Ты кажешься мне доброй и, наверное, не откажешь глупому растерянному иностранцу в помощи, — еще стоит добавить к облику широкую, но неуверенную улыбку. Это располагает. — Ты, кстати, замечала когда-нибудь, что у красивых людей всегда добрые лица?
Последнюю свою реплику он про себя даже не комментирует, просто заливаясь беззвучным хохотом. Ото всего кругом — от солнца, от этого пыльного дворика, от надписей иероглифами, от неевропейских лиц, от какого-то совсем другого воздуха — от всего этого Токио, ему хочется выпустить из себя воздух, как воздушному шарику — и взмыть вверх.
Девочка кивает, соглашаясь с его предложением. Она умненькая, это точно. Это видно по всему ее облику, по манере держаться, смотреть и говорить. Но вот живет почему-то в информационном вакууме своего университетского мирка. Выглянь она бы хоть раз наружу из этого аквариума, может до нее и дошло бы, какие страсти крутятся вокруг ее семьи. Может, она сообразила бы, что не стоит доверять каждому веснушчатому парню, пусть даже он и выглядит таким… милым. А впрочем, какое Мэтту дело до того, чем рискует сейчас эта японка? С чего бы его стало интересовать отсутствие инстинкта самосохранения у этой… девочки?
Мэтту нужно просто оставаться забавным, шутить, вовремя подавать руку и улыбаться белозубой калифорнийской улыбкой — Лос-Анжелес быстро учит, как растягивать губы шире лица.
— Почему социология? — спрашивает она.
— О, мне просто интересна жизнь людей, — отвечает он беззаботно.
— Откуда ты так хорошо знаешь японский?
— Моя мама увлечена вашей культурой, — на самом деле, он бы и сам не отказался от такой семьи, которую сейчас описывает своей собеседнице: мама, папа, младший братишка, барбекю по пятницам, серфинг по выходным — чем еще положено заниматься калифорнийскому парню? — А какие хобби у твоих родственников?
— Мой папа полицейский, мой брат тоже, мама домохозяйка… не думаю, что у нее есть увлечения, кроме сериалов, — улыбается она. — А брату и папе не до увлечений, они все в работе.
— О, мой отец тоже много работает, — дипломатично подхватывает Мэтт. — Ужас с этими отцами, никогда их нет рядом, когда они нужны.
Токио большой, запутанный, как старинный лабиринт, но девочка, как полагается хорошему гиду, знает все потаенные уголки. Что он хочет увидеть? О, что-нибудь такое, что запомнится ему надолго — только не нужно пока ни музеев, ни выставочных залов, он хочет видеть лица людей, чувствовать, что он в потоке жизни. Он хочет начать узнавать живую Японию, чувствуя всеми нервами, что Токио заставляет биться его сердце в такт своему. Последнее он, конечно, не говорит.
— Я знаю, вы, американцы, очень любите свою страну… Расскажи мне о ней, а? Всегда хотела там побывать, — просит девочка.
— О, ну может и случится когда, — вежливо замечает Мэтт, прекрасно зная, что до исполнения этой мечты осталось намного меньше времени, чем ей сейчас кажется. Еще на прошлом перекрестке он написал смс и теперь за ними тихо и незаметно едет фургон, готовый выполнить свою задачу, как только он подаст знак. Но пока есть время — он начинает рассказывать об Америке.
На самом деле, сам он не так уж и многое об этой стране знает, не успел еще окунуться в ее быт целиком, потому просто выдает штамп за штампом. То, что она хочет от него услышать: клубы, море, музыка, развлечения, Голливуд. А не все ли ему равно, что говорить? Он еще с детства считает себя свободным в выборе, о чем врать.
Студентка смотрит на него таким счастливым взглядом, что будь у Мэтта что-либо святое за душой, совесть бы его давно не выдержала, и он хоть как-то намекнул о том, что ей стоит делать ноги и как можно быстрее. И не высовывать носа, пока вся эта буря не утихнет, если она не хочет, конечно, сломать свою жизнь. Стоило, наверное, еще тогда, в разговоре с тем, кто придумал всю эту операцию, сказать, что это неправильно — втягивать в свои грязные дела женщин и таких вот юных девушек-девочек, с наивными глазами и доброй улыбкой. Можно было бы развернуться сейчас и уйти, ничего не объясняя, позвонить ребятам из фургона, сказать, что рыбка сорвалась, что он завалил операцию, девка оказалась не такой уж и идиоткой и вырвалась из силков его внимания. Да, может быть, будь он другим парнем, он бы так и сделал. Но Мэтт — этот парень. Тот самый парень, что на день святого Патрика был ирландцем, при обсуждении войны в Косово — сербом, а каждое двадцать восьмого октября — греком. Тот самый парень, которому все равно. Ведь всегда все, что он делает, несет в себе желание чуть-чуть позлить окружающих. И можно было бы сказать, что Мэтт — неплохой человек, да все его поступки говорят об обратном. Он предпочитает думать, что это от того, что в нем крепко засело ощущение собственной чуждости. И, кстати, может поэтому ему и нравится так этот город, Токио, именно за то, что он хотя бы не пытается внушить, что в нем Мэтту получится стать таким же, как и все.
Рассказы об Америке и несуществующем никогда счастливом детстве, ожидаемо перерастают в разговор о детских шалостях. Девочка смеется — Мэтту в очередной раз нравится, какая у нее честная улыбка, — рассказывая, как была влюблена в какого-то японского идола, и как радовалась, когда оказалось, что невеста его брата — она, кстати, известная модель, — предложила их познакомить. Идол оказался усталым парнем со смазанным гримом, так что ее долгая любовь быстро исчезла в тот короткий промежуток общения. Мэтт рассказывает в ответ какую-то очень наивную историю, выставляющую его как ранимого мальчика, любящего животных. Слишком поздно он соображает, что пересказывает эссе из книжки Сеттон-Томпсона, однако, этого наглого плагиата японка даже не замечает. Хотя, лучше уж такая версия его внутреннего мира, ведь не рассказывать же Мэтту все те случаи из приюта, что выставят его лишь как глумливого засранца?
Когда начинает темнеть, они выбираются на какую-то совсем тихую улочку и некий звоночек в голове Мэтта начинает звенеть: пора.
Он нажимает в кармане кнопку отправки сообщения и отсылает пустую смс, символизирующую начало действия. И когда фургон неторопливо выруливает из-за угла и останавливается перед ними, парень хватает еще ни о чем не подозревающую девочку за запястья — чтобы не вырвалась, если вдруг слишком быстро поймет, что же происходит. Глаза студентки расширяются, когда из машины выскакивают какие-то люди и, словно неохотно, приближаются к ней. Мэтт видит в этих глазах непонимание и нарастающую панику. Она пытается вырвать руки, орудуя длинными ногтями, а он лишь поудобней перехватывает ее, успевая за мгновение до того, как она открывает рот, набирая воздуха для крика о помощи. Впечатав ладонь в ее губы поплотней, Мэтт всем телом ощущает девичье дыхание: нервное, частое, беспокойное. Ему приходится нагнуться к ней совсем близко, крепче прижимать ее к себе, стараясь не причинить лишнего вреда. Девочка пытается пинаться — но ребята из фургона уже совсем рядом: один из них хватает ее за ноги, стискивая тонкие лодыжки своими руками. Теперь, в таком положении жертвы, второму удобно будет связать эту девочку покрепче, чтоб не рыпалась.
— Что так долго? — ворчит один из парней, обращаясь к Мэтту.
— Потому что, — лаконично отвечает тот, глядя, как почти нежно в рот девочки пихают кляп и заклеивают приготовленным скотчем. — Все, вы поехали? — спрашивает он, когда уже не сопротивляющуюся жертву, закидывают внутрь фургона.
— Да, время не ждет. Родд и Мелло требуют ее как можно быстрее. Набери ее папаше, как только мы отъедем.
— Договорились, — кивает Мэтт, разглядывая выпавший на тротуар цветастый мобильник девочки. Но поднимать его у него нет никакого желания. Он глядит вслед машине и достает свой телефон, набирая номер. Ему совершенно не страшно, что его вычислят, он, в конце-то концов, все же технический гений и вполне в состоянии сбить со своего следа не только японскую, но и любую другую полицию.
— Господин замдиректора? Обмен Тетради на директора отменяется, — говорит он. Выслушав выражения удивления, продолжает, как ни в чем не бывало: — Такимура мертв. И потому обменять ее на него мы не в состоянии. Однако, мы предлагаем вам другой обмен. Тетрадь Смерти будет достаточной платой за свободу вашей дочери, Саю Ягами, не так ли? И, кстати. Мы пришлем вам фотографию трупа Такимуры. Посмотрите внимательно. Это же случится с вашей дочерью, если вы привлечете к делу посторонние лица, — голос его спокоен и сух. Что ж, его отправили сюда именно за этим, глупо сейчас биться в истерике.
Он замечает, что на руке, перечеркивая веснушки, теперь тянется длинная красная царапина. Видимо, девочка все же смогла воспользоваться ногтями. Жаль, что он и не заметил этого.
Но все же, Мэтт надеется, что она услышала наспех сказанное: "Прости. Мне очень и очень жаль", — потому что за сегодняшний день, это была единственная правдивая реплика, сказанная им.
Парень закуривает и отправляется обратно тем же маршрутом, что и пришел, надеясь успеть как раз к прибытию поезда и уехать обратно в те места, где не так спокойно и мирно, как тут. Он недолюбливает тихие районы еще со времен Винчестера, и в этом умиротворенном полусонном квартале ему не по себе. Мэтт не желает тратить время на сон. Только не сейчас.
И все же Токио очень и очень странный город.