Work Text:
Без утайки Мо Жань всё детство мечтал о соулмейте. Кому не хотелось иметь родственную душу, предназначенную самой судьбой? Он мечтал о красивом, очень добром человеке, самом близком, понимающем, отзывчивом. С которым можно было бы рвануть за город на мотоцикле, пролететь через весь мир, встречать рассветы и закаты и знать: это твой человек.
Человек, который тебя любит. Которому ты нужен.
Особенно много Мо Жань об этом мечтал, когда погибла мать, пока его не подобрал к себе дядя Сюэ, и жизнь потихоньку наладилась. У него появилась крыша над головой, тёплая еда по утрам, а ещё его дома обязательно ждали.
(Сюэ Мэна судьба даровала Мо Жаню, чтобы он не слишком радовался.)
Так он и дожил до своего пятнадцатилетия — дня, в который у него должна появиться метка соулмейта. Вытатуированная под кожей фраза, которую при первой встрече скажет тебе родственная душа. Конечно, Мо Жаню бы хотелось, чтобы она звучала как «привет, я Ши Мэй, а ты?», которую он услышал, когда поступил в среднюю школу. Другой ведь просто не может быть. Если не Ши Мэй предназначен ему небесами, то кто? Кто вообще может сравниться с Ши Мэем?
Сюэ Мэн накануне ходил и всячески портил настроение: он младше — его метка появится только на следующий год, и уровень его зависти чувствуется даже из космоса. Мо Жань терпеливо пропускает всё мимо ушей, долго не может уснуть, ворочаясь под одеялом, смакуя предвкушение, искренне надеясь, что надпись появится прямо напротив сердца.
На утро татуировки в обозримом пространстве нет.
У Мо Жаню тошнотой к горлу подкатывает страх: неужели ему никто не предназначен судьбой?! Неужели он никому не нужен?! Губу пронзает острой болью — он и не заметил, как прокусил до крови. Как ему теперь быть?..
— Мэн-Мэн, — сипло зовёт Мо Жань, за ноги стаскивая брата с кровати. Тот отпинывается, ворча сквозь сон. — Да проснись ты!
— Отвали, псина, — шипит Сэю Мэн, пытаясь достать его ногой. Не выходит, дрёма истаивает, и злющий аки чёрт кузен наконец садится на постели. — И? Какого ты меня разбудил?
— Я не вижу свою метку, — пристыженно признаётся Мо Жань. Сюэ Мэн закатывает глаза, раздражённо цыкнув. — Посмотри, может, на спине?
Брат смеривает презрительным взглядом, что-то ворчит под нос про безродного кобеля и задирает домашнюю майку Мо Жаня аж до шеи.
— Ну есть, — признаёт спустя изуверскую минуту молчания Сюэ Мэн.
— Что там написано?
— Спроси у небес.
В первую секунду Мо Жань каменеет, а затем взрывается возмущением — он отталкивает брата и рычит ему в лицо, замахнувшись для удара.
— Долбоёб, очень смешно! Говнюк вонючий, чтоб тебе!..
Сюэ Мэн успевает заблокировать летящий в него кулак и сцепляет зубы так, что они скрежещут.
— Сам ты мудозвон! — натурально обижается тот, от души пиная Мо Жаня в бедро. — Нахуя было спрашивать тогда?!
— А нахуя так шутить?!
Драка длится целых пять минут, пока не приходит заспанный дядя и не даёт по голове обоим, не разбираясь, кто прав, а кто виноват. Сюэ Мэн зло шмыгает носом и залезает под одеяло, надеясь поспать ещё немного в свой выходной.
— Долбоёб, — бурчит он, когда Мо Жань садится на пол рядом с кроватью, собирая опрокинутый в пылу драки органайзер.
— Уёбок, — парирует Вэйюй сквозь зубы. От злости ходят желваки, а в ушах пульсирует.
— Нахуя спросил и в драку полез?
Мо Жань на секунду замирает и недоверчиво поворачивается к кровати Сюэ Мэна. Осознание прорезает тут же. Он вскакивает, рассыпая собранные карандаши, и бежит в ванную. Через зеркало кое-как он видит выведенную золотом вязь иероглифов на лопатке «спроси у небес» и снова каменеет.
В каком разговоре можно сказать первой эту фразу? Почему не «привет, Я Ши Мэй, а ты?»? Какого чёрта?!
Мо Жань с глухим стоном оседает на пол ванной. У него ужасный соулмейт.
*
Чу Ваньнин никогда не мечтал о соулмейте: с детства дед говорил ему, что это придурь, что человек никак не может быть предназначен тебе столь абстрактной вещью как судьба. Смотреть как на пример было не на кого — родители погибли, когда он был совсем маленьким, хотя они, по скупым описаниям, были родственными душами и очень хорошими людьми.
Чу Ваньнин никак не мог понять, как у таких светлых, потрясающих людей появился он. Наверняка родителям было бы за него стыдно.
Думать о мифическом соулмейте времени у него не было: с самого детства он был погружён с головой в учёбу. Пытливый ум толкал узнавать всё новое и новое, но иногда, холодными вечерами, спрятавшись под одеялом, Чу Ваньнин робко думал, что в мире существует человек, которому он нужен. Который его любит просто так, за то, что он есть.
Ему было неловко и стыдно: Ваньнин ведь ужасный. Некрасивый, не умеет выражать эмоции, отчуждённый и холодный. Кто захочет иметь такого соулмейта?
И Чу Ваньнину никто не нужен. Ему хватает чертежей и книг, только иногда очень зябко, мёрзнут руки и где-то в груди.
В пятнадцать лет он просыпается, подставляет лицо солнечным лучам, проникающим сквозь тонкую газовую ткань, и идёт умываться. Дома, с тех пор как родителей не стало, он никогда не праздновал свой день рождения. Дед тоже в постоянных разъездах, и последние полгода он живёт один в пустой квартире. Чу Ваньнин плещет на лицо холодной водой, прогоняя остатки дрёмы. Взгляд невольно натыкается на отражение в зеркале.
По шее к ключице тянется размашистая киноварная вязь иероглифов. Ваньнин хмурит брови, силясь разобрать отзеркаленные линии — на коже, подобно шраму, алеет «какого чёрта?!». Минуту он тупо пялится в отражение, закусив губу. Как вульгарно! Кто начинает разговор с фразы «какого чёрта?!»? Насколько нужно не уважать собеседника? Чу Ваньнин проводит пальцами по тёплой, слегка пульсирующей надписи и отводит взгляд от зеркала.
Видимо, у него ужасный соулмейт.
*
К тридцати с хвостиком Чу Ваньнин ненавидит киноварные иероглифы на шее и прячет их за высокими плотно облегающими воротниками водолазок или рубашек. И всё равно каждый день в отражении он видит на своей белой, полупрозрачной до просвечивающих синеватых вен, коже надпись и не может не думать. Какой человек скажет ему это при первой встрече? Он заслужил? Наверняка ведь заслужил.
Ваньнин привычно давит пальцем на надпись, поджав уголки губ. Лицо в отражении принимает холодный, почти безразличный вид. Распущенные волосы скользят с плеча, закрывая киноварную вязь, словно её нет.
Чу Ваньнин отводит взгляд и быстро собирается на работу, привычно пряча под воротом обидные слова. Почему-то в последнее время они ранят сильнее, чем раньше. Пару лет назад он ещё мог не обращать на неё внимания, но теперь не получается. Каждое утро он долго смотрит на надпись, пытаясь угадать, как выглядит человек, чьё раздражение заслужил. И почти ненавидит его.
Сюэ Чжэнъюн в очередной раз видит преисполненное мрачности лицо коллеги и закатывает глаза. Он громко ставит поднос напротив и задушевным тоном психиатра интересуется:
— Что стряслось, Юйхэн?
Сюэ Чжэнъюн, наверное, единственный человек, в окружении Чу Ваньнина, которого с натяжкой можно назвать его другом. Которому не всё равно на него.
(С натяжкой хотя бы потому, что Ваньнин большую часть времени игнорировал его и пытался отвязаться.)
— Метка, — тихо отзывается Чу Ваньнин, не поднимая взгляда от тарелки с безвкусным тофу с водорослями.
— Да ну, — хмыкает Сюэ Чжэнъюн: живой пример, что жизнь можно связать и не с соулмейтом. — Дебил он. Юйхэн, он просто недостоин такого замечательного человека, как ты. Встретишь и сам пошли его к чёрту.
Ваньнин самокритично поджимает губы и для вида кивает, иначе Сюэ Чжэнъюн не отвяжется. Не то чтобы он верит, что друг прав, однако… ему ведь не нужен ужасный соулмейт?
*
Мо Жаню двадцать три, и он не верит в концепцию соулмейтов. С одной стороны, ему безумно хочется посмотреть на человека, который начинает разговор с фразы «спроси у небес», с другой… Какая разница, кто он! Мо Жань спокойно проживёт и без родственной души. Дядя же с тётей безо всяких меток счастливы!
Особенно, если ему удастся построить отношения не на одну ночь.
От мечты быть с Ши Мэем он давно отказался, и теперь они хорошие друзья. От поиска соулмейта — тоже: зачем ему кто-то навязанный этой дерьмовой судьбой? Опять же ему ещё повезло: Мэн-Мэну не в пример веселее. У него на одной ключице убористыми иероглифами выведена такая похабщина, что даже Вэйюю неловко, а на второй короткое «согласен». Сюэ Мэна это добило настолько, что он едва ли не месяц провёл в депрессии. Так что Мо Жаню с его золотистыми изящными иероглифами на лопатке и слащавой фразой, можно сказать, повезло. Раньше летом его дразнили — в жару в футболках не походишь, и надпись на лопатке видели всё — и сватали Сун Цютун. Сейчас только головами качают, гадая, какой повезёт.
Мо Жань тянет губы в усмешке и думает, что никакой.
У него есть друзья, почти настоящая семья, дом, работа, ему больше никто не нужен.
Хотя по вечерам лопатка зудит, и в голове невольно воскресают воспоминания о детских мечтах, что в мире живёт человек, которому он просто нужен за то, что есть.
Вэйюй задумчиво цыкает, переключая музыку в плейлисте, и получает с размаху острым локтём под рёбра. Не спасает даже плотная зимняя куртка. Он сдавленно охает и зло рычит:
— Какого чёрта?!
— Спроси у небес, — слышится в ответ холодное, уничижительное со стороны. Мо Жань пялится на пошатнувшегося от случайного столкновения изящного брюнета с забранными в высокий хвост волосами, кутающегося в шарф. Тот отвечает мимолётным ледяным взглядом и скрывается в толпе.
Вэйюй снова трёт ноющий бок, чешет неожиданно зазудевшую лопатку и кривится в насмешке. Это что, была попытка огрызнуться?! Смотреть же надо, куда идёшь. Даже если ты красивый студент. Спроси у небес. Пф-ф, да кто так разговор начинает?..
Шаги Мо Жаня замедляются, пока он не останавливается посреди улицы. Сердце гулко ударяется о рёбра и ухает куда-то в пятки. К горлу подкатывает ком, ладони покрываются холодным потом. Это… только что… Мо Жань резко оборачивается и почти бежит в противоположную сторону — ему всё равно, что он опоздает в результате на семейный ужин, и дядя надерёт ему за это уши. Скорее… Скорее! Он же не ушёл?!
Вэйюй находит своего соулмейта немного дальше по улице, замершего каменным изваянием. Изящный, худощавый, в светлом пальто, белой под горло водолазке, обмотанной сверху вязанным шарфом, красивыми тонкими пальцами, сжатыми в кулаки. Мо Жань осторожно обхватывает его узкие изящные ладони в свои загорелые крепкие. Парень вздрагивает всем телом и поднимает взгляд. Когда Вэйюй наконец рассматривает его лицо, мозг отрубается окончательно.
Какая там разница, что он первое ему сказал?! Никакой, особенно учитывая, что ему в родственные души досталось совершенно ангельское создание!
— Ты охуенно красивый, — поражённо выдыхает Мо Жань, крепче стискивая замёрзшие на зимнем ветру ладони.
Чу Ваньнин смаргивает, недовольно поджимая губы, перебирая пальцами по чужой руке, пытаясь вырваться из хватки. Уши горят от почти болезненного смущения. Конечно, напротив него застыл потрясающий молодой человек с глубоким голосом и озорным блеском во взгляде. Он модель? Высокий, крепко сбитый и смотрит так восторженно, что становится неловко. Ваньнин мотает головой, наконец высвободив ладони, пряча их в карман. Кожа от прикосновения словно пылает.
Мо Жань наконец отмирает, перестав в открытую пялиться на родственную душу, и выдавливает неловкую улыбку.
— Прости… Меня зовут Мо Вэйюй… Мо Жань.
Чу Ваньнин смотрит на очаровательные ямочки на щеках парня перед собой и краснеет. Сердце заполошно стучит в груди так, что, наверное, слышно на всю улицу. Он нервно сжимается, словно пытаясь спрятаться, но Мо Жань не даёт: улыбается и мягко берёт за руку.
— Ты совсем замёрз. Спешишь куда-нибудь? Если нет, то я обязан напоить тебя чем-нибудь горячим.
Ваньнин искоса сердито рассматривает Вэйюя, но совершенно не находит сил вырваться. Глядя на него, он думает, что это совершенно ни на что не похожее чувство — быть рядом с ним. Словно мир наконец-то выглядит… настоящим? Как можно хотеть вырвать ладонь из тёплой немного мозолистой руки?
Из руки человека, который принял тебя за то, что ты есть, и смотрит так ласково?..
— Прости… я тебя толкнул, — наконец тихо выдыхает он, глядя под ноги. Кипевшая ещё десять минут назад злость совсем стирается. Его по-детски сжатую в кулачок руку мягко поглаживают по тыльной стороне. — Чу Ваньнин. Моё имя.
— Ваньнин, — тянет на пробу Мо Жань и смеётся от восторга. — Такое же красивое, как и ты, Ваньнин.
*
Сюэ Чжэнъюн встречает их на пороге дома крайне недовольный незапланированной задержкой на целых два с половиной часа. По крайней мере, до того момента, пока не видит Чу Ваньнина.
— Юйхэн? — изумляется он, озадаченно склонив голову на бок, рассматривая отчего-то побелевшего коллегу. — А что ты тут?..
— Вы знакомы? — удивляется Мо Жань, приветливо улыбнувшись дяде, не выпуская из руки чужую узкую ладонь.
— Мы коллеги, — подтверждает Сюэ Чжэнъюн немного самодовольно. Он осекается, заметив наконец, что племянник держит Ваньнина за руку, а у того от смущения только что пар из ушей не валит. — Погодите-ка…
— В смысле «коллеги»?! Я думал, ты только со стариками работаешь! — Мо Жань переводит пытливый взгляд на опустившего голову Чу Ваньнина. — Сколько тебе?..
— Тридцать три, — тихо отзывается тот, чувствуя себя неожиданно неловко. Вэйюй ошалело смаргивает и тут же удостаивается хорошей оплеухи.
— За что?!
— За то, что начал разговор с Юйхэном с «какого чёрта?!», — обстоятельно поясняет Сюэ Чжэнъюн, глядя на потирающего затылок Мо Жаня. — Или вы не…
— Мы соулмейты, — гордо прерывает Вэйюй, крепче стискивая чужую ладонь. Чу Ваньнин еле заметно кивает, не поднимая головы.
— Ладно, Юйхэн, он, конечно, дурень и бедовый, но к чёрту его не посылай, я передумал, — фыркает Сюэ Чжэнъюн. За спиной кашляет мадам Ван, напоминая, что держать гостей на морозе — плохая идея.
— Лучше «какого чёрта?!», чем то, что Мо Жань сказал дальше, — тихо подаёт голос Чу Ваньнин, снимая шарф и пальто. Вэйюй замирает, внимательно рассматривая мелькнувшую под плотно обхватывающим шею воротом киноварную вязь. Потом он рассмотрит её во всех деталях.
— А что он сказал?
— Я сказал, что он охуенно красивый, — смеётся Мо Жань и снова получает карательную оплеуху.
— Не выражайся дома, — строго отрезает дядя; устрашающая гримаса, впрочем, быстро сменяется широкой улыбкой. — Вот поди докажи. Юйхэн — упрямец, всё никак не поймёт, что по нему все с ума сходят.
Мо Жань искоса поглядывает на отошедшего в сторону Ваньнина, тихо переговаривающегося с тётей. Та только головой качает, доставая ещё один комплект посуды. Хочется подойти и обнять его, но лучше пока не торопиться и дать время. За пару часов он понял: его родственная душа до болезненного гордая и независимая, а ещё очень ранимая под панцирем внешней холодности. Тем более Чу Ваньнин уже пошёл на уступки — Вэйюю до сих пор не верится, что он согласился пойти сразу же знакомиться с его семьёй. Вот так запросто, а сколько времени они говорили… словно были вместе шесть предыдущих жизней, и Мо Жань отчаянно верит в это.
Ваньнин перехватывает его взгляд и тонко, до одури потрясающе улыбается. Приподнятые к вискам глаза сияют словно ночное небо.
Какой же у Мо Жаня потрясающий соулмейт! И он честно заставит Чу Ваньнина думать так же!
А вот как Сюэ Мэн знакомил их со своими — это целая история.