Work Text:
Вообще-то у Мо Жаня никогда не было проблем с зельеварением.
Проблемы у него были только с двоюродным братом, с которым приходилось делить одну спальню. У остальных из-за этого соседства, к слову, тоже. Об этом знали абсолютно все учащиеся Гриффиндора с первой же недели. Не было буквально ни дня, чтобы они с Мэн-Мэном не устроили какую-нибудь потасовку, за что неизменно получали и от старосты, и от декана факультета, и от директора. Что, впрочем, ни на йоту не меняло ситуацию.
Помнится, когда Мо Жань от Ши Мэя узнал, что на Слизерине у студентов отдельные спальни, он искренне пожалел, что шляпа распределила его на Гриффиндор. В общем, проблемы у него были сугубо с Сюэ Мэном, но никак не с зельеварением.
Что может быть сложного в, по сути, готовке? Мо Жань подходил к предмету сугубо с практической точки зрения, и зелья из-под его руки выходили на редкость хорошо. Чего совершенно не скажешь о Сюэ Мэне — тот с первого курса умудрялся изготовить такие варева, что профессорский состав за головы хватался. Сколько было оживлено котлов, сколько разбито реторт!..
Но вот выпускной курс, вот они, грядущие экзамены на аврора, а у Мо Жаня абсолютно не заладилась эта дурацкая амортенция. Про Сюэ Мэна и говорить нечего. Ши Мэй, как назло, погряз в пучине алхимии и трансфигурации, а обращаться за помощью к профессору зельеварения желания не было никакого.
— У меня есть идея, — выдаёт на перерыве взбудораженный братец, крепко хватая за плечо. — Пойдём.
Мо Жань, только успевший отправить в рот кусок, сдобренный сычуаньским перцем, курицы, вынужденно покоряется. На прошлой неделе они что-то (возможно, ничего, но когда это их останавливало?) не поделили прямо под дверьми кабинета защиты от тёмных искусств, устроив магическую дуэль, за что поплатились: профессор сурово наказал их, лишив права посещать тренировки по квиддичу. Поэтому и только поэтому Вэйюй пошёл Сюэ Мэну навстречу. Каково же было его изумление, когда он обнаружил себя под дверьми кабинета защиты от тёмных искусств.
Брат тактично стучит в дверь и слегка приоткрывает её, привычно обращаясь как в детстве, когда профессор учил его элементарным чтению и счёту:
— Учитель?
Чу Ваньнин поднимает взгляд от груды деталей, которые в будущем должны превратиться в сторожевую марионетку, и устремляет его на вход.
— Я не сниму с тебя наказание раньше срока.
— Нет-нет, мы не за этим! — заискивающе произносит брат, расплываясь в широкой улыбке.
Чу Ваньнин смеривает студентов внимательным взглядом и наконец кивает, приглашая в кабинет. Мо Жань морщится от смеси резких запахов гудрона и машинного масла, осматривает заваленный инструментами и чертежами стол. Он искренне не понимает, как у столь возвышенного, идеального с виду человека на рабочем месте может твориться подобный хаос.
А ещё — как именно этот человек смог стать его самой сильной головной болью.
— Что вам нужно? — сразу же переходит к делу Чу Ваньнин, когда его студенты рассаживаются на свободные стулья, принесённые из смежной аудитории. Сюэ Мэн долго мнётся, бросая на профессора странные взгляды. Когда он самоуверенно шёл сюда, затея казалась хорошей. Сейчас, при виде напряжённого Юйхэна — обречённой на провал.
— Учитель, вы не могли бы нам помочь? — наконец выпаливает он, устремив на профессора щенячий взгляд. — Через две недели начнутся экзамены…
Пока Сюэ Мэн путанно объясняется, Мо Жань внимательно осматривает кабинет, в котором перестал часто появляться уже полтора года с тех пор, как избавился от ярлыка самого часто наказываемого Юйхэном студента. Теперь Чу Ваньнина он видит только на занятиях или в Большом зале, если тот не забывает прийти. Впрочем, в таких случаях он сам приносит заработавшемуся профессору еду. А вот до ликвидации бардака руки у него пока так и не дошли.
— Мы подумали…
— Ты подумал, — поправляет Вэйюй, бросив на брата насмешливый взгляд. Чу Ваньнин привычно хмурится, когда Мо Жань подаёт голос.
— Я подумал, — удивительно покладисто соглашается Сюэ Мэн, — потому что я, в отличие от некоторых, умею, что если у учителя есть свободная минутка…
— Не припоминаю, чтобы у вас были проблемы с моим курсом, — холодно замечает Ваньнин, постукивая облачёнными в защитную перчатку из драконьей кожи пальцами по столешнице.
— Это и не ваш курс, учитель, — признаётся Сюэ Мэн, немного втянув голову в плечи. Пальцы замирают в волосе от стола.
— Это зельеварение, — поясняет Мо Жань.
Чу Ваньнин задумчиво хмурится: если говорить о науке изготовления снадобий, то не сказать, что он в ней преуспел, но справлялся довольно хорошо. Сюэ Чжэнъюн только диву в своё время давался: как можно так варить зелья, но практически не уметь готовить.
— И что вы хотите от меня? — наконец сдаётся Чу Ваньнин, цепко осмотрев лица гриффиндорцев. Сюэ Мэн сияет как только-только выпущенный галлеон и протягивает учителю заготовленный рецепт.
Проходит несколько томительно долгих минут.
— Амортенция? — непонимающе спрашивает Ваньнин. Перед ним однозначно рецепт приготовления мощнейшего любовного зелья.
— Оно входит в продвинутый курс, который нам нужно сдавать, чтобы пройти на авроров, — поясняет Сюэ Мэн, тяжело вздохнув. Исходя из его способностей, по зельеварению он получит самый низкий балл в истории.
Мо Жань искоса смотрит на колеблющегося Чу Ваньнина и в очередной раз корит себя за то, что поддался на уговоры брата. Нужно было всего лишь дождаться, когда у Ши Мэя закончится трансфигурация. Хотя достаточно длинный перерыв у них только сейчас.
— Мо Вэйюй, у тебя тоже проблемы с ним?
Мо Жань вздрагивает и переводит взгляд на Чу Ваньнина. Когда он, одиннадцатилетний мальчишка, первый раз увидел его, подумал, что это настоящий небожитель: красивый, возвышенный, недостижимый. О том, что у него абсолютно неподъёмный характер он узнал немного позже. И вместе с тем Ваньнин справедливый, по-особенному добрый и до смешного ранимый в своей гордости, скрывающий это за внешней холодностью, как за панцирем. На то, чтобы понять, у Вэйюя ушло много времени. А теперь он уже выпускается, и это огромная проблема, бо́льшая, чем соседство с Сюэ Мэном.
Погрузившийся в воспоминания Мо Жань запоздало кивает. Чу Ваньнин хмурится сильнее, но всё же снимает защитные перчатки.
Позаниматься они решают на седьмом этаже, в старых классах чтобы не беспокоить профессора зельеварения.
Юйхэн закатывает рукава идеально-белой мантии. Он медленно, останавливаясь на каждом этапе варит амортенцию, объясняя, что и как должно выглядеть. До определённого момента получается даже у Сюэ Мэна. Тот счастлив до небес, взбудораженно нахваливает учителя и напрашивается на похвалу сам. Мо Жань хмыкает: брат всё детство звал его псиной, а сейчас сам виляет хвостом.
— Остаётся последний компонент, — поясняет Чу Ваньнин, отодвигаясь от котла. Он уже смахивает зелье в слив, когда дисциплинированные студенты бросают в снадобье чешуйки русалок. — Что?.. Не так много!
Предостережение запаздывает — любовное зелье в котле Мо Жаня становится перламутровым, а над поверхностью спиралями вьются пары. Он втягивает сложный аромат, от которого голова идёт кругом. Сливочный смешивается с грушевым ликёром, вечерним маревом цветущего сада, овевает овсом, тающим снегом, кружит голову ощущением весны и распустившегося османтуса. Вэйюй потрясённо отступает на шаг назад, его за локоть ловит пропахший гудроном и машинным маслом Чу Ваньнин.
— Вы положили слишком много, — замечает он, нахмурившись. — Этот запах теперь будет преследовать вас какое-то время.
Ваньнин оттаскивает ошалевшего Сюэ Мэна, почти влезшего лицом в котёл, и приглушённо чихает, словно кот. Ему в нос ударяет пряная смесь сычуаньского перца и кардамона, сменяется на еле ощутимый — чернил и шквального ветра, оглушает свежескошенной травой и запахом пыли после дождя, как бывает после летних гроз. Юйхэн отходит поближе к Вэйюю, потирая нос абсолютно кошачьим жестом — выглядит почти мило.
Мо Жань изумлённо смотрит на напряжённо замершего Чу Ваньнина, у которого от неожиданного смущения залились румянцем мочки ушей. До него запоздало доходит, что Юйхэн тоже вдохнул амортенцию. Интересно, чем пахнет его возлюбленный? Не то чтобы Вэйюю важно, просто любопытно, почему смущение на лице Чу Ваньнина быстро сменилось самокритичной, горькой усмешкой.
Его это абсолютно точно не интересует.
Ну разве что самую малость. Ладно. Хорошо: безумно интересует, но не беспокоит. Почти.
К тому же теперь он сможет отыскать того, кому принадлежит его сердце.
За ужином Мо Жань хмуро жуёт острую говядину, напряжённо думая. Ему кажется, что он испортил зелье: во-первых, Ши Мэй не пахнет так приторно-сладко (и это не проблема: Вэйюй пережил эту юношескую влюблённость, и они уже давно хорошие друзья, но шанс был), а во-вторых… Он целый день ходил по замку, прислушиваясь к головокружительному шлейфу ароматов, и не нашёл источник. Неуловимый запах овса и талого снега угадывается в коридорах и на лестницах, опаляет пьянящей сладостью, от которой кружится голова, но тает, не позволяя отследить источник.
От этого особенно досадно.
Выходит, что человек, которым пахнет его амортенция, в замке. Однако выследить его никак не удаётся. Сюэ Мэн рядом мрачно двигает челюстями, видимо, раздосадованный не меньше. И как же обидно: у них ведь получилось это треклятое зелье! Мо Жань уверен, что на экзамене с ним справится легко (при условии, что оно попадётся в практическом билете), так что расстраиваться — тупо!
И всё равно он не может выкинуть из головы сладкий аромат османтуса и грушевого ликёра. Вэйюй сразу же узнал его: у дяди хранится несколько бутылок для гостей.
После ужина Мо Жань заваливается в комнату и достаёт из рундука купленную Сюэ Мэном бутылку сливочного пива. Аромат щекочет нос, напоминая об амортенции. Какого чёрта?! Он ведь не любит сладкое! Хотелось бы ему посмотреть на человека, который пахнет как сливочная ириска.
Лёгкий алкоголь немного ударяет в голову; соседи по комнате с завистью смотрят на него, перешёптываясь, но наглеть никто не хочет. В конце концов, когда вернётся Сюэ Мэн, в комнате разразится (кто бы сомневался — даже первокурсники уже привыкли) скандал. Мо Жань смотрит в окно, на далёкий Запретный лес, снова и снова возвращаясь мыслями к любовному зелью. Шум в комнате стихает: соседи торопятся покинуть её, когда видят застывшего от возмущения Сюэ Мэна.
— Это моё пиво!
Вэйюй одним глотком допивает содержимое бутылки, уворачивается от летящей в него подушки и падает на чужую кровать.
— Нашёл?
— Что? — гневная тирада брата обрывается на полуслове. Он садится на пол рядом и непонимающе косится на Мо Жаня.
— Того, кто пахнет твоей амортенцией?
— Нет, — раздосадовано признаётся Сюэ Мэн, привалившись спиной к кровати. — А ты?
— Тоже, — уныло произносит Вэйюй.
— Да? Я думал, это Ши Мэй.
Мо Жань несильно пинает Мэн-Мэна в плечо.
— Мы с Ши Мэем друзья. Может, это было неправильное зелье?
— Учитель бы сказал, если бы мы что-то напутали.
Какое-то время они молчат.
— К чёрту! — решает Вэйюй, вставая. — Пойду полетаю.
— И схлопочешь ещё наказание, — полупредостерегает Сюэ Мэн, искренне завидуя: дядя отобрал у него метлу во избежание соблазнов, а на школьной от полётов никакого удовольствия.
Мо Жань ухмыляется и покидает спальню. Сокурсники в общей гостиной удивлённо перешёптываются: да-да, они с Мэн-Мэном всё меньше ссорятся, не дети же, а не он сбросил его тело из окна башни.
По коридорам замка гулким эхом отдаются его шаги. Его метла хранится не под пристальным взором дяди, а в общем хранилище вместе с формой для квиддича. Играть они с Сюэ Мэном уже не играют (выпускники же), но на тренировках появляются часто.
Ощущение полёта нравится Мо Жаню. С тех пор как у него появилась метла, он большую часть времени проводит в воздухе. Как вообще можно не любить это чувство? Пьянящая свобода, шквальный ветер в лицо, приводящий мысли и голову в порядок, небо вокруг и больше ничего.
Он привычно седлает метлу и свечой взлетает ввысь, разгоняется, описывает бешеные круги над стадионом и вокруг замка, пролетает над Чёрным озером, водная гладь которого поблёскивает, отражая огоньки затепленных светильников в окнах. Ветер свистит в ушах, тело обдаёт приятной прохладой. Загорающиеся на небе звёзды кажутся такими близкими — рукой достать можно. А ещё хочется разделить их с кем-нибудь. С тем, кому, кроме Мо Жаня и звёзд, больше ничего не нужно.
Без утайки он хотел бы узнать, кто же пахнет его амортенцией. Он всегда мечтал быть любимым и нужным таким, какой он есть. Однако даже сейчас судьба против него.
Через час он наконец успокаивает себя тем, что просто сварил что-то не так. Несмотря на то что зелье выглядело, как полагается. Несмотря на то что Чу Ваньнин не сказал им, что они с Сюэ Мэном сделали что-то неправильно. Но иначе бы он нашёл свою любовь по запаху — звучит так слащаво, что Вэйюй криво усмехается. Мыслями он невольно возвращается к пропахшему гудроном Ваньнину. На ужин профессор не спускался, видимо, как всегда заработался. Такая преданность делу искренне восхищает. И как же глупо — доводить себя до изнеможения; если бы не дядя, он бы давно прописался в больнице святого Мунго. Сюэ Чжэнъюн рассказывал, что часто возил туда слабого здоровьем Ваньнина в его студенческие годы. Даже на памяти Мо Жаня профессор защиты от тёмных искусств умудряется болеть каждую зиму. Такой хрупкий, изящный, извечно в белой мантии — его гордо выпрямленная спина всегда смотрелась очень одиноко в заполненных людьми коридорах. Словно он неприкаянный призрак.
Чем пахла его амортенция? Сладко? Горько? Нежно? Он вообще любит кого-нибудь? Если да, то…
Вэйюй опускается на газон и долго смотрит на судорожно сжатое до побелевших костяшек пальцев древко метлы.
Почему это так заботит его?
Мо Жань забрасывает метлу на плечо; небо над головой окончательно потемнело, усыпанное звёздами, окруживших мантией посеребрённую луну.
— Мо Вэйюй?
Он оборачивается и встречается взглядом с нахмурившимся Чу Ваньнином.
— Профессор?
— Что ты здесь делаешь? — почти зло спрашивает Ваньнин, стремительно подходя ближе. Ветер полощет его белую мантию, иссиня-чёрные волосы поблёскивают в свете луны. Вблизи Мо Жань понимает, что они мокрые: видимо, он возвращался из купальни и в окно заметил его. — Разве я не…
— Это была не тренировка по квиддичу. Я просто летал, — улыбается Вэйюй; на его щеках играют очаровательные ямочки. Он подходит к Чу Ваньнину и говорит почти насмешливо: — А на это запретов не было.
Профессор задыхается от возмущения, сверлит студента гневным, ледяным взглядом, но даже так он… красивый? Безумно красивый.
— Вам лучше пойти внутрь: у вас голова сырая, — Вэйюй пытается исправиться, нелепо треплет волосы на затылке, извиняюще улыбнувшись.
Порыв ветра налетает на них обоих, и в нос Мо Жаню ударяет головокружительно-сладкий аромат. Сливочный, османтуса и сводящие с ума цветочного сада и талого снега. Пьянит точно грушевый ликёр из дядиных запасов. А вот мерзкие, еле уловимые запахи гудрона и машинного масла раздражают нюх. Мо Жань, забывшись, делает шаг к Ваньнину, жадно вдыхая приторный аромат, еле подавляет желание уткнуться тому в шею.
Тот торопливо отступает на шаг назад, а потом и вовсе разворачивается, чтобы уйти.
— Завтра поговорим о твоём наказании, — холодно чеканит он, и Вэйюй смаргивает. Запах его амортенции… исходит от Чу Ваньнина?
Этого же просто не может быть!
Как он?.. Любить Чу Ваньнина?..
Он же всегда был холоден с ним, всегда смотрел отчуждённо и бесстрастно, сурово наказывал за малейший проступок! Как можно любить его за это? Да, во многом это было для самого Мо Жаня, который быстро взялся за ум, решил стать аврором, но… Это ведь другое! Да, Ваньнин красивый, настолько, что дух захватывает, что каждый день Вэйюй ищет его взглядом в коридорах. Он до трогательного раним, хоть и пытается прятать это за маской холода и отрешённости, и часто невыносим, капризен словно домашний кот. Он выпускает когти, кусает, но за этим скрывается его нежное нутро. Мо Жань не раз видел, как тот помогал тварям из Запретного леса и беседовал с русалками из Чёрного озера, как расставлял забытые в библиотеке книги. Сам, не взмахнув палочкой, а терпеливо проходя между стеллажей. Он даже, вдохновившись магловскими роботами, начал конструировать похожих, закладывая в них бытовую магию, чтобы сквибам было комфортнее жить. Но любовь?.. Чу Ваньнин… Ваньнин…
…одинокая, гордо выпрямленная спина… внимательный взгляд из-под опущенных ресниц, редкие, до одури красивые улыбки…
Ваньнин…
…пьянящий аромат ликёра и сливочного пива, талый снег и цветущий сад — само воплощение ранней весны…
— Ваньнин!
Ушедший было вперёд Чу Ваньнин крупно вздрагивает всем телом, притормаживает. Он медленно оборачивается и пронзительно смотрит на спешащего следом Мо Жаня.
— Как ты меня назвал? — ледяным тоном спрашивает профессор.
Вэйюй хватает его за плечо, приблизившись почти вплотную. Ароматы талого снега и сливок словно проникают под кожу, вгрызаются в мышцы, разъедают кости сладким ядом. Вблизи Мо Жань замечает растёкшиеся по радужке зрачки, пылающие лёгким румянцем скулы Ваньнина, закушенную губу, гневно сведённые к переносице брови и удивляется сам себе: как он раньше не замечал, насколько тот прекрасен?
Как он раньше не замечал этого удушающего желания обнять?
— Профессор, моя амортенция пахнет не то сливочной ириской, не то сливочным пивом, грушевым ликёром, весенним цветущим садом, в котором ещё не до конца растаял снег и османтусом. Хочу, чтобы вы знали.
Чу Ваньнин непонимающе смаргивает, а Мо Жань широко, глуповато улыбается, первым уходя в зáмок.
Нужно подождать ещё месяц, чтобы снова назвать его Ваньнином и признаться, кто овеял его запахом амортенции в этот день.
Нужно подождать ещё месяц, чтобы увидеть трогательный румянец на лице Ваньнина и услышать произнесённое шёпотом признание в ответ.