Chapter Text
☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼
Просто скажи мне, что ты не хочешь меня,
Скажи мне прекратить мечтать,
Скажи, мы больше никогда не увидимся,
Скажи это.
Просто скажи, что я тебе не интересен,
Скажи мне просто уйти.
Скажите честно,
Скажи это.
Сны нужны для того, чтобы побыть с теми, кого больше нет рядом. Это знает Феликс прекрасно, так есть и так будет. Но во снах к нему приходят все, кто угодно, но не те, кого он ждёт. И среди них часто является кто-то безликий, в чьих чёрных, словно смоль волосах серебрится седая прядь.
Как ужасно, что время вспять не обратить, не исправить ошибок, не спасти близких. Невыносимо знать, что никогда больше не увидишь родных и не услышишь их голосов. Даже если родные не только по крови и родственным связям. Родными, близкими, своими становятся люди, о которых даже подумать не мог.
Феликс вновь среди душной августовской ночи с густым воздухом, который можно нарезать пластами, и слышит, как рядом садится кто-то и поворачивает голову, едва не отскакивая. Рядом сидит Тэхён, как живой, улыбчивый, но с отчётливой грустью в глубоких глазах.
— Можно?
— Конечно.
— Мы никогда не знаем, где оборвётся наша жизнь. Не дано нам узнать заранее, кто станет частью нашего сердца. Но потеряв эту часть, мы будем помнить её вечно, — Тэхён вздыхает и смотрит на нарисованные масляными красками на чёрном полотне звёзды. — Химчан помнит меня?
— Помнит.
— И ты всегда будешь помнить. Всех их, если сделаешь неправильный выбор, — Тэхён протягивает Феликсу цветок, и он берёт его, лишь потом, понимая, что это ликорис, и разжимает пальцы.
Феликс отшатывается от Тэхёна и смотрит, как яркие тычинки и лепестки медленно покрываются пепельной ржавчиной. «Цветы скучают по листьям, а листья — по цветам», «мы никогда не будем вместе, забудь меня», «цветок призраков», «лилия демонов», «цветок умерших», «адский цветок», «цветок мира мертвых». Всё это — ликорис. И предзнаменование.
Тэхён смотрит с грустью в глаза Феликсу, а потом переводит взгляд за его спину, Феликс вздрагивает и оборачивается, так никого и не замечая в темноте. Удушающе пахнут ликорисы, Феликс видит, как багряно-красные шапки паучьих лилий прорастают отовсюду, окружают его кровавым полем, склоняя яркие головки к нему.
Феликс кричит и просыпается. Он долго сидит в постели, кутаясь в одеяло и глядя на пляшущее в камине пламя. Облегчение приходит лишь под утро, когда первые лучи солнца разгоняют сумрак. Он возится в лавке, с удовольствием расставляя новый товар и перепроверяя, что из трав нужно будет дозаказать.
— Ты какой-то потерянный, — невпопад говорит пришедший в лавку Сан и смотрит на него, пытаясь понять, что он чувствует. Но охотник зря старается.
— Ничего такого, — пожимает плечами Феликс и отсыпает три ложки манжетки в специальный вощёный пакет. — Ничего такого.
— Как бы не так, — с сомнением качает головой Сан. — Это всё дело в волке, да?
Феликс молчит, сжимая губы, запирая рвущиеся изнутри слова и запрещая себе даже думать. Зубы едва слышно скрипят, и Сан лишь кивает, убеждаясь в своей правоте. Хитрый и несносный лис. Чудом дожившее наследие древних.
— Если я чем-то смогу помочь, сообщай. Всё же… я считаю тебя своим другом.
«А я нет», — хочет сказать Феликс, потому что болит так, что не продохнуть. Но Сан прав, все эти взбалмошные охотники и оборотни для него стали куда ближе, чем те же однокурсники. Но он в этом никогда не признается. Даже себе.
— Я могу помочь разобраться.
— Со своим охотником разберись.
Лицо Сана каменеет, и аура хищника рвётся наружу, обдавая Феликса жгучей волной опасности. Острые зубы показываются в опасной ухмылке, и Феликс почти жалеет, что сказал, но они и впрямь должны разобраться. Сейчас или потом, но должны. Сан уходит, больше ничего не сказав, но воздух вокруг него буквально дрожит.
Раны Феликса ещё слишком свежи, слишком болят. Феликс меняет табличку на «Закрыто» и бездумно смотрит сквозь стеклянную дверь на наползающий из леса туман. Тот клубится густой дымкой, обнимает, скрывает всё вокруг. Феликс хотел бы, чтобы его воспоминания ушли, забрав боль. Но он никогда не сварит зелье забвения. Иначе потеряет себя.
— Если я спрошу, ты ответишь? — как-то спросил Феликс и сидящего на краю его постели Бан Чана, желая коснуться перетянутого мышцами поджарого тела, но так и не касаясь.
— Отвечу.
— Почему ты со мной?
— Я не знаю, — честно признался Чан, натягивая рубашку и застёгивая пуговицы. Феликсу почти не больно. — Меня тянет к тебе, как на канате. Есть в тебе что-то такое… словно после бессонной ночи погружаешься в сладкий сон и видишь волшебный мир. А потом вновь бессонница. Но ты даришь мне тот самый сон, в котором я нуждаюсь.
— Легко?
— Не понял.
— Легко уходить? Покидать меня каждый раз? — в груди полыхало, но Феликс сел, зябко передёргивая плечами и кутаясь в простыню. Чан обернулся и долго не сводил с него глаз, лицо будто окаменело. — Легко ли тебе шептать милый вздор, а потом уходить в ночь, будто мы никто друг другу?
Бан Чан выпрямился, словно вместо позвоночника у него палка и поднялся, двигаясь непривычно коряво, словно он под действием зелья, размягчающего либо напротив сводящего суставы. Он накинул кожаную куртку на плечи и только тогда повернулся.
— Я же ничто для тебя, да? — хрипло, желая сорваться на крик, который так и не родился, обречённо, без ответа всё и так понимая. — Я лишь способность сладко спать в объятиях другого? Если тебя так мучает бессонница, нужно было сделать заказ, а не лезть ко мне в постель, волк.
Каждым словом подписывая смертный приговор их отношениям, Феликс продолжал говорить. Хотя он всё ещё помнил нежность в глазах, жадность и чуткость, которые исчезли несколько недель назад, и Чан стал похож на наркомана, который идёт к нему, чтобы получить дозу. И только.
— Прости.
Ни ярости, ни злости, ни даже раздражения. Одно лишь сожаление и признание вины. Словно с этими словами Чан выпил дозу яда и сделался совсем больным. Он извинился искренне, Феликс почувствовал, хоть всё это и не умалило боли. Ни тогда, ни сейчас. Хоть Феликс и понимает, что сам виноват не меньше.
Выбраться из цепких лап отчаяния не удаётся до сих пор. Феликс пьёт горький полынный чай по вечерам и всё смотрит на деревья, в почти облетевшей листве которых путается свет звёзд или солнца. Словно он сам предал, а не его. Хотя… тут всё не так просто.
Феликс слишком хорошо знает, как людей тянет к нему, как они буквально сходят с ума, когда не получают его внимания. Потому он отстранён и скрытен, старается быть один. Всегда. А тогда он слишком отчаянно нуждался в любви, уступил пылкому оборотню, зная, что мало кто за бьющей ключом силой видит его настоящего.
Он уверен, что проклят быть тем, кем является, что никогда ему не встретить человека, который будет с ним потому, что это он. А не потому что сила стража врат будоражит и заставляет кипеть кровь, вынуждая приходить к нему из раза в раз. Для многих он является наркотиком, без которого жизнь кажется пустой.
Феликс с этим как-то живёт. День за днём, неся боль в сердце. Он допивает до дна чай с полынной горечью и опускает тканевую шторку на дверь, уходя прочь от стелящегося снаружи тумана, поближе к огню камина, который хоть на время выгонит стынь из его сердца. Он смотрит на оставленный Саном пригласительный билет и поджимает губы. Идти на бал-маскарад он не планировал, но кто знает, может, это поможет развеять тоску и отвлечься?
Он давно никуда не выбирался, если не считать пары заданий, на которых сопровождал охотников, плюс была поимка жизнееда, которая отвлекла его от самокопания и самобичевания на ближайшие пару недель. И пусть в баре Сонхва он пил только сок, глядя на веселящихся охотников, он на короткое время почувствовал себя частью чего-то большего.
Заказ на сложное исцеляющее зелье он получает к полуночи, обнаружив конверт под дверью и полную цену с обещанием приятного бонуса по факту получения. Феликс перечитывает письмо несколько раз и хмыкает. Ему всегда нравились непростые задачки, и он оглядывает стеллажи в поисках необходимых ингредиентов. Приступать нужно сейчас, потому что зелье должно настояться и «созреть», а неизвестный покупатель придёт за ним на бал-маскарад.
Несколько ингредиентов можно будет достать чуть позже, потому Феликс делает пометки, что отыскать нужно в ближайшее время, а с чем можно работать прямо сейчас. Измельчая в ступке кору и перетирая жёсткие частички с помощью ручной мельницы Феликс отвлекается от грустных мыслей и полностью погружается в приготовление, которое его если не полностью избавляет от мыслей, то хотя бы поднимает настроение.
Решив не задумываться над тем, кому и зачем потребовалось столь мощное и сложное зелье, Феликс включает радиоприёмник и даже начинает пританцовывать под льющуюся из динамиков мелодию. Горелку Феликс использует нечасто, но всегда радуется этой возможности, когда поступают интересные заказы.
В медленно булькающий котёл отправляется первым делом кора деревьев и измельчённые панцири жуков, спустя полчаса туда же идут истёртые в пыль сушёные черви и бутоны цветов. Помешав смесь в течение семи минут, делая девять оборотов ложкой по часовой, и четыре против, Феликс убирает котёл с огня и отставляет на специальную трёхногую подставку, прикрывая стеклянной, тут же запотевшей крышкой.
Довольно потянувшись, Феликс с удивлением смотрит на пробивающиеся в окна первые лучи осеннего солнца. Сделав себе на скорую руку большую чашку бодрящего чая, он вешает табличку на лавку и уходит за недостающими ингредиентами, зябко кутаясь в тёплую куртку и шарф, натянутый на глаза. Ещё не зима, но он никак не может согреться. Добыв необходимое и добавив в зелье, Феликс устало опускается в кресло-качалку и подкладывает в камин дров. Простейшие сегодняшние заказы он собрал и рассортировал по мешочкам, баночкам и бумажным пакетам, и теперь можно отдохнуть с чашкой чая и тарелкой мяса с травами.
Но даже сидя у камина и ощущая его жар, Феликс ёжится от колебаний Сумерек и прислушивается, так и замерев с недонесённым до рта куском мяса. Точно такое же ощущение застигло его несколько дней назад, и Феликс бросил все дела, пытаясь разгадать причину дрожи врат. Будто что-то опасное проскользнуло в подготовленную лазейку, и понять, что и где именно это произошло, не представляется возможным.
Сейчас дрожь Сумерек намного слабее, но Феликс всё равно отставляет тарелку и берёт в руки оберег, закрывая глаза. Какая-то сильная сущность пересекла границы их квартала. Феликс берёт в руки одну из старых книг, доставшихся от родителей, и сверяется со своими ощущениями, листая книгу взад-вперёд. Но ни одно существо из книги не вызывает онемение кончиков пальцев с одновременной томностью.
И либо Феликс попросту устал от одиночества и напряжения последних месяцев, когда Сумерки стабильно пытались пробить себе путь, потому он реагирует на всё слишком остро, либо где-то неподалёку оказался весьма занятный экземпляр, с которым Феликс не прочь познакомиться, чтобы потом внести в книгу, где уже было несколько записей его собственной рукой.
Он впервые доходит до мысли, что как было бы здорово быть обычным, чтобы ничего не знать, не нести ответственности за жизни всех и не складывать на себя вину за всё, что происходит вокруг. Но Феликсу слишком любопытно, кто же пробрался в их город, чтобы просто взять и отступиться от своего интереса. Теперь нужно продумать костюм, ведь идти в чём попало на такое мероприятие было бы кощунством.
Над костюмом он раздумывает не один час, а потом всё же набирает номер Чимина. Кто-кто, а целитель точно знает, где искать костюмы. Не зря же он столько лет подряд берёт призы, когда в конце праздника глава города выбирает лучшие по его мнению костюмы, а ежегодно сменяющийся и держащийся в тайне состав жюри неизменно отдаёт приз Чимину.
Приехавший целитель с интересом обходит вокруг несколько раз переодевшегося Феликса, прикладывает палец к губам и склоняет голову, щуря глаза. Феликс ощущает себя весьма странно, но послушно вертится вокруг своей оси, когда просят, раскидывает руки и приседает. Чимин щёлкает языком и выдаёт:
— Едем.
— Куда? — непонимающе смотрит Феликс, стягивая одежду и одеваясь в привычные джинсы со свитером.
— За костюмом. Спорим, ни за что не угадаешь, кто шьёт мои обалденные прикиды. Только никому, ладно?
— Да кому я… а кто это?
— Огненная саламандра.
— Да ладно, — восхищённо тянет Феликс, а Чимин кивает и улыбается хитро-хитро. — Погоди, я ему возьму подарочек, чтобы потешить. Где-то у меня тут был один сосуд…
Феликс очищает от пыли древнюю стекляшку и натирает до блеска. До места они добираются на автобусе, а потом идут пару кварталов вглубь, подальше от ярко-освещённого проспекта. Феликс застывает, глядя на неброскую вывеску «Яды и противоядия» с обнимающей надпись саламандрой. Чимин подмигивает ему и трогает ручку двери. Стук костей, собранных в стиле музыки ветра извещает хозяина о приходе посетителей.
Выплывший им навстречу красноволосый парень в ярком шёлковом кимоно выглядит весьма грозно, несмотря на невысокий рост и некрупное телосложение, но лицо вмиг озаряет улыбка, когда он видит Чимина, а потом он с интересом смотрит на Феликса, чуть склонив голову к плечу.
— Твой наряд готов, — парень с нежностью смотрит на Чимина, а потом вновь переводит взгляд на Феликса. — Хонджун.
— Феликс.
— Травник, — с улыбкой произносит Хонджун. — Травами пропах насквозь, головы кружить просто обязан. К тому же красивый такой…
Феликс не находится, что сказать, а Хонджун тем временем его обходит по кругу и что-то шепчет о его красоте и великолепии, о кошачьей грациозности и плавности линий. Краска сама собой бросается в лицо, и он готов растереть её продрогшими пальцами, но Хонджун кивает им, и они с Чимином следуют к неприметной двери. А потом спускаются по лестнице, в которой Феликс насчитывает больше сорока ступеней.
— Увы, сшить новый костюм я не успею, но… мы можем его создать из готовых, — Хонджун открывает ещё одну дверь, и парни входят в ярко освещённую мастерскую. — Тебе пойдёт белый, подчёркивающий золото кожи и бронзу веснушек. Так… перья — это перебор, меха тоже…ты, кстати, какой оборотень? Не чую за травами.
— Оцелот.
— Так и думал, что что-то золотое и в пятнах. Твоё истинное нутро слишком сильно, даже наружу рвётся. Не знаю, Чимин, где ты его откопал, но это самое совершенное создание, которое я видел за последние годы.
— Тебя бы с Саном познакомить, — искренне смеётся Чимин. — Думаю, оценишь. Простой охотник, но магнетичный такой, не передать. Я едва по уши не влюбился.
Феликс прикусывает язык и просто смотрит по сторонам, стараясь не думать о том, что Сан — не простой охотник. И даже становится интересно, учуял бы древнего Хонджун или нет. Чимин по-дружески хлопает Хонджуна по плечу и улыбается светло-светло, и Феликсу становится тепло от чужой дружбы.
— Я…ммм… хотел подарить вам…
— Тебе, — тут же исправляет его Хонджун, перебирая маски и шляпы, скептически оглядывая и откладывая всё назад.
— Да, тебе… за то, что принял нас в столь поздний час. В общем… вот, — Феликс протягивает Хонджуну стеклянный круглый сосуд, опоясанный мелкими вкраплениями обращённых вовнутрь зеркал по центру.
— Аааа, — восторженно тянет Хонджун, принимая подарок и на мгновения забывая обо всём. — Сосуд для призыва саламандры! Какая прелесть! Где раздобыл-то? Ай, ладно, иди сюда, — Хонджун обнимает Феликса крепко, и Феликс на короткое мгновение леденеет. Не врут всё-таки, саламандры холодные, не зря от них огонь стынет.
— Рад, что понравилось.
— Теперь твоя очередь говорить, нравится или нет. Примерь-ка это, — Хонджун выдаёт стопку одежды и указывает на примерочную.
Феликс примеряет наряд за нарядом, Хонджун придирчиво осматривает и качает головой, иногда даже Феликс толком выйти из-за шторки не успевает. Чимин сидит на столе и болтает ногами, по мастерской носится Хонджун, причитая и заламывая руки, пока не останавливается посредине помещения с совершенно безумной улыбкой.
В итоге Феликс примеряет самые красивые вещи, которые только видел. Белоснежный мундир, чуть приталенный, словно на него шит. По канту отороченный тончайшим золотистым витым шнуром. Брюки хоть и облегающие, но весьма удобные. Полуботинки под стать костюму с двумя золотыми пуговицами. Маска закрывает только глаза, но изменяет лицо до неузнаваемости, подчёркивая смуглоту.
— Хонджун, это же… — неуверенно шепчет Чимин, даже ногами переставая болтать и приоткрывая рот.
— Да, это мой костюм, но спорю, ему он идёт намного больше. Правда, брюки на нём совсем в облипочку, но ничего, так даже лучше.
Феликс неверяще смотрится в зеркало, не узнавая себя. Вокруг него хлопочет Хонджун, поправляя и одёргивая одежду и цокая языком. Чимин так и сидит с приоткрытым ртом на столе, глядя на них. Феликс смущённо опускает глаза в пол, поражённый великолепием костюма и мастерством Хонджуна. Он понимает, что не расплатится за него вовек.
— Костюм пришлю завтра к вечеру, тут ещё надо немного подшаманить.
— Это, пожалуй, стоит целое состояние… — шепчет Феликс.
— Пустяки, целое состояние и весьма редкий артефакт ты мне сам подарил. Так что костюм — это лишь малое, чем могу отплатить. Только предупрежу, что в отличие от легенд я желания не выполняю, так что шептать: «Саламандра, огненный дух, гляжу на тебя и говорю тебе вслух — дай мне жизненных сил, чтоб недуг не скосил, чтоб здоровье вернуть и уже не спугнуть» бесполезно, увы, — смеётся Хонджун и помогает Феликсу раздеться, чтобы не зацепить булавки, которыми он кое-где зафиксировал ткань костюма.
Говорливость и сноровка Хонджуна вызывает улыбку, и Феликс действительно улыбается, ощущая тепло на душе. Саламандра тот ещё фрукт, но при этом влюблённый в своё дело, а таких людей Феликс любит и уважает. От вида совершенно ошалевшего от происходящего Чимина, Феликса и вовсе пробивает на смех.
А потом они долго сидят и пьют какой-то игристый чай невероятного насыщенно фиолетового цвета, раскрыть секрет которого Хонджун наотрез отказывается. Дома Феликс встряхивает зелье, тщательно перемешивает и добавляет последние ингредиенты. Всё готово, осталось отдать покупателю. Костюм Феликсу приходит в вечер перед балом-маскарадом, но он не открывает коробку, зато собираясь благодарит Хонджуна за плащ, который идёт в комплекте. На улице холодно и ветрено.
Холодный ветер бьёт хлёсткими потоками, Феликс ёжится и запахивает плащ, благодаря Хонджуна за продуманный костюм. Вокруг суетятся люди, спешат пробраться внутрь необъятного здания, способного уместить всех городских жителей. Среди людей в масках, Феликс чует самую разношёрстную толпу: обычные люди, оборотни, охотники и даже вампиры.
Есть ещё что-то, но что именно не удаётся понять. То двойственное ощущение, что преследует его не один день, лишь усиливается в толпе. Феликс ждёт своей очереди и мнёт пригласительный билет, оглядываясь по сторонам, пока не застывает, глядя на стоящего на краю одной из крыш мужчину.
Тот держится на честном слове, ветер едва с ног не сбивает, а тот стоит, будто влитой. И лишь смоляные волосы взлетают, послушные ветру. Серебристо-обсидиановая маска и угольно-чёрный плащ — всё, что успевает заметить Феликс, прежде чем мужчина исчезает. Словно его там и не было.
Внутри намного теплее, и Феликс расслабляется, принимая бокал шампанского и делая небольшой глоток. Алкоголь он не любит, но и выделяться из толпы желания нет. Хотя белоснежный с золотом костюм привлекает взгляды даже больше, чем ожидалось. Он крутит в пальцах витую ножку бокала и медленно движется к громадным напольным часам, неподалёку от которых и назначена встреча с покупателем затейливого зелья.
Несмотря на костюмы и маски, Феликс узнаёт некоторых без труда. Он замечает у колонн весело переговаривающихся Чимина с Хонджуном и Сонхва. Сонхва ему кивает, Чимин подмигивает, а Хонджун салютует бокалом и широко улыбается, довольный произведённым эффектом от костюма. Компания весьма странная, но куда уж страннее его окружение в целом. Охотники, оборотни, целители, вампиры, саламандры, древние. Какой-то немыслимый коктейль.
Феликс сверяется с часами, отставляет бокал на поднос одного из снующих официантов, незаметно оглядывается и заходит в небольшую нишу у напольных часов. Он не успевает развернуться лицом к выходу, как его буквально припечатывает к стене. Привычные к перепаду света глаза фиксируют, что мужчина крайне похож на того, которого он видел на крыше, когда от нечего делать рассматривал округу.
Блестящие сквозь прорезь маски глаза пульсируют слабым свечением, и Феликс прикусывает щёку изнутри, чтобы не задавать лишних вопросов. Перед ним определённо не человек. Мужчина чуть выше его, но кажется, занимает всё свободное пространство, вытесняя мысли.
Ощущение внезапного возбуждения вызывает вопросы, и Феликс с интересом вскидывает бровь, глядя в лицо, скрытое под маской. Глаза напротив медленно гаснут, в ладонь ложится увесистый мешок золотых монет, и мужчина протягивает руку, намекая на обмен. Феликс отдаёт ему флакон с зельем и ощущает слабое покалывание и онемение в кончиках пальцев.
Флакончик скрывается в складках плаща, а мужчина с интересом склоняет голову к плечу, словно другими глазами рассматривая Феликса. Что-то необъяснимое шевелится в его взгляде, и Феликс физически ощущает это ощупывание взглядом, будто он какой-то диковинный зверь. Мужчина отступает на шаг и с поклоном исчезает.
Музыка становится громче, а Феликс одним движением вливается в толпу, выхватывая взглядом красноволосую макушку дракона, хищно улыбнувшегося ему. Он уже собирается уходить, когда его подхватывает вихрем и уносит в середину зала, кружа в темпе вальса. Феликс смотрит в чуть насмешливые глаза напротив и назло наступает парню на ноги, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию. Но ничего кроме усмешки не получает. Пальцы немеют всё сильнее, его отпускают и исчезают в толпе. Но напоследок Феликс успевает заметить родинку под глазом у незнакомца.
Головокружение внезапно наваливается на него всей тяжестью, и Феликс хватается за виски, пытаясь сложить раздвоенную картинку воедино. Но ничего не выходит, он натыкается на Чана, и тот поддерживает его под локоть, выводя поближе к распахнутому окну, в который врывается холодный ветер, медленно проясняя сознание.
— Ты как?
— Спасибо. Лучше.
Феликс кивает Сану, которого не узнать не вышло бы при всём желании. Аура древнего и хищника, почуявшего добычу, будоражит похлеще, чем биение Сумерек. Минги узнать куда сложнее, он обычный и пахнет как тысячи других, но вскоре оба охотника стоят перед ним и с интересом осматривают. А Сан принюхивается, словно пытается уловить какой-то известный лишь ему аромат. Чан поджимает губы и уходит.
Одеты охотники впечатляюще: чёрный стройнит ещё сильнее, оба в длинных чёрных плащах, каждый напоминает ворона в угольном оперении, широкополые шляпы, струящиеся шарфы дополняют образ. Похожие на ангелов смерти или жнецов они производят колоссальный эффект, дополняя его аурой опасности.
Феликс усмехается, ощущение, что он окружённый чёрными белый одинокий лебедь, лишь усиливается. Сан хмурится и буквально вьюном вьётся вокруг него, в то время как Минги сканирует пространство и выглядит настолько отстранённым, словно его вообще ничего не интересует.
— Ничего необычного не заметил? — спрашивает Сан, облизывая губы и показывая острые зубы.
— Нет. А должен был?
— Возможно. Если что, будь начеку. И звони нам, — Сан исчезает в толпе стремительно, Феликс даже не успевает проследить его перемещение. Минги и того раньше ушёл. Феликс сжимает ладонями виски и прикрывает глаза.
На выходе он вновь сталкивается с тем же парнем, который его осторожно берёт под локоть и уводит в темноту, скопившуюся под раскидистой елью, но исчезает так же внезапно, как и появился. Зато на его месте возникает Сан и с любопытством опять принюхивается, совершенно по-лисьи скалясь. Феликс качает головой и решает вернуться домой — слабость мешает трезво мыслить.
Он так хотел попасть на бал и насладиться неизвестностью, но самочувствие оставляет желать лучшего, да и Сумерки проще контролировать в тишине и покое, чем в шуме толпы. Впервые за долгие годы любопытство отступает, оставляя лишь горькое желание оказаться дома, в тишине и покое, закутаться в одеяло и предаться унынию.
Феликс неспешно переодевается и кончиками пальцев поглаживает костюм. Если бы он остался до конца, не удивился бы ни разу, если бы он оказался в тройке лучших костюмированных этого года. Хонджун действительно мастер, коих поискать. И то, что он держит свои умения в секрете, вызывает больше вопросов, чем можно было себе представить.
Дома тише и спокойнее, а под действием чая слабость немного отступает, и Феликс берётся за сбор заказов на завтра. Медленно, вдумчиво разминает и растирает в ступке корни и стебли, добавляет листья и ягоды, смешивает порошки и проверяет настойки. Но в какой-то момент ощущает чужой взгляд. Волоски на затылке становятся дыбом.
Он открывает дверь и выходит наружу, зябко передёргивая плечами. Зима вот-вот обрушится ледяным молчанием, закутывая в снега. Феликс стоит пару минут, вглядываясь в густой туман, и делает самую большую глупость, которую он только мог совершить: оставляет дверь приоткрытой и бросает во тьму «Входи».
Вернувшись к работе, он слышит, как медленно закрывается дверь, отзываясь тонким скрипом, и обещает себе смазать её с утра, перед приходом клиентов. В лавке тихо, но явно кто-то вошёл. Феликс неспешно отворачивается спиной к двери и давит в себе растущее желание обернуться зверем и вцепиться в глотку.
— Покажись, — не оглядываясь, просит Феликс. — Я знаю, что ты здесь.
Из сумрака между стеллажей выходит парень и с интересом склоняет голову к плечу, на губах медленно расползается улыбка. Чёрные как смоль волосы при каждом движении плавно перемещаются, словно на несуществующем ветру. Феликс приглядывается к незнакомцу и по родинке под глазом узнаёт парня, который просил исцеляющее зелье и вальсировал с ним в центре зала.
— Могу чем-нибудь помочь? — спрашивает Феликс, делая вид, что не узнал, хотя самому себе кажется крайне глупым. Он продолжает на аптекарских весах отмерять порошок, но краем глаза старается следить за гостем.
— Хёнджин.
— Что?
— Меня зовут Хёнджин, — представляется парень и отвешивает галантный поклон. — А ты Феликс.
— Ага, — кивает Феликс, подтверждая очевидное. — Что такое, зелье не подошло?
— Нет. Всё в порядке. Просто… любопытно… Зачем ты меня впустил?
— Незачем мёрзнуть на улице, раз пришёл, — пожимает плечами Феликс и добавляет в ступку ярко-жёлтые соцветия, чтобы растереть их в труху. — И опережая твой вопрос: я смогу за себя постоять в случае чего.
— Ты необычный.
— Как и ты, — отзывается Феликс и оборачивается, глядя на Хёнджина, который устроился на прилавке и сидит, покачивая ногами. В чёрном пальто и белоснежных перчатках. И если пальто он вскоре сбрасывает, то перчатки не снимает. Феликс встряхивает головой и решает промолчать.
— Прибыльный бизнес?
— Не жалуюсь, — отвечает Феликс и пересыпает истолченные в муку травы в бумажный пакет с пометками. — Чаю?
— Не откажусь.
Выбрав подходящую для времени суток траву и чай, Феликс успевает поставить чайник, когда в лавку стучат. Он идёт к двери, отмечая, что время перевалило за полночь, а таинственный гость исчез. На пороге стоят Сан и Минги, пристально глядя на него.
— У тебя не найдётся чаю?
— Как раз поставил. Заходите. Только говорите прямо, вы же не за чаем пришли, — говорит Феликс, пропуская охотников.
— Ты не чувствуешь последние несколько дней что-то странное? — прямо спрашивает Сан и с удовольствием припадает к чашке, несмотря на обжигающе горячий напиток.
— Биение Сумерек более активное, чем обычно, — неохотно отзывается Феликс. Но с другой стороны он рад, что ощущения напрягают не только его. — Я бы сказал, что нечто проникло в наш город, но я страж других врат, и это нечто явно неместное. И если я всё правильно понимаю, беда пришла с востока. Там несколько дней назад сильно вспучилась нарывом граница с Сумерками, но не прорвалась, будто что-то хотело вспороть тонкую грань, но ничего не вышло. Спорю, вы знаете, с чем мы имеем дело.
— Несколько недель назад охотники из Пусана впервые столкнулись со странными обстоятельствами смерти коллег, — Сан выглядит спокойным, но внутри буквально кипит. Минги застыл с чашкой в руках и смотрит в никуда. Феликс прихлёбывает чай и слушает внимательно, стараясь не перебивать. — Потом ещё несколько случаев, наши выехали на помощь, и до сих пор от них нет вестей.
— Хёнвон и Хосок?
— И на другие дела Ёнгук с Минсоком, — кивает Сан. — У нас тоже участились подозрительные смерти, но несколько дней назад, случаев стало больше в разы. И ты прав, нечто идёт с востока. И это нечто — инкуб.
— Ты сейчас серьёзно? — Феликс отставляет чашку и внимательно вглядывается в лицо Сана. — О них столько столетий не слышно было. И… почему так много жертв?
— Мне кажется, он вырвался из ловушки, сначала был ослаблен, но лишь только набрал силу, решил отыграться, — Сан хищно усмехается и топит оскал в чашке с чаем. — Его след тянется с востока, уходит на юг, петляет на запад, возвращается и снова петляет. Он словно преследует кого-то, кто перемещается постоянно. Но сейчас, кем бы ни был тот, за кем следует инкуб, он в Сеуле, и инкуб тоже здесь. Будь осторожен сам, и сообщай обо всём необычном.
— Понял. Спасибо за предупреждение.
Спать Феликс ложится, лишь выпив снотворного. Тело напряжено струной, но медленно расслабляется и он счастливо погружается в сон без сновидений. Первый вопрос, который задаёт Феликс вернувшемуся на следующий вечер Хёнджину: «Это тебя преследует инкуб?».
— Скорее всего.
— И зачем?
— Да как тебе сказать… — Хёнджин улыбается как-то криво совсем и грустно. — Загнал пару инкубов в ловушки, где без подпитки они подохнут, когда выйдет срок. Видимо, не всё предусмотрел.
— Зачем?
— Считай это целью моей жизни. Истребить этих тварей, прежде, чем сгинуть самому.
— Отличная цель, — Феликс понятливо кивает. О инкубах он знает почти по нулям, кроме того, что они такие же паразитические сущности, как и жизнееды. Только высасывают силы через постоянное желание и согласие жаждущей объятий жертвы. — А почему задержался здесь?
— Нашёл кое-что интересное.
Разговоры с Хёнджином становятся своеобразным ежедневным ритуалом, без которого становится грустно, и иногда Феликсу даже лучше спится, когда наговорившись вдоволь, он падает в объятия тёплого одеяла, подбросив поленьев в камин.
Феликс не против, что в лавку приходят разные «люди», хотя ему крайне любопытно, почему именно Хёнджин приходит к нему. Коротких встреч достаточно, чтобы понять, что Хёнджин ему нравится. В чём-то таинственный, в чём-то простой и открытый. Но однозначно попадающий под определение — необычный.
— Ты перчатки когда-нибудь снимаешь?
— Хочешь, чтобы и я их снял? — Хёнджин улыбается как-то грустно, но молчаливо тянет обе белоснежные перчатки с рук.
— Что ты мог не поделить с охотниками? — спрашивает Феликс, глядя на ожоги, которые скрывались под тонкой тканью. Он смотрит на отпечатки раскалённого металла на ладонях подозрительно знакомой формы. Точь-в-точь оружие Сана, которым с недавних пор кицунэ не расстаётся.
— Боишься? Вызовешь подмогу?
— Нет, — отвечая сразу на два вопроса, говорит Феликс. — Погоди, не надевай перчатки, я поищу ещё одно снадобье. Это же след от оружия, кованного драконом?
— Ты прав, прозорливый травник.
— Нравится останавливать оружие голыми руками? — под нос себе бормочет Феликс, но Хёнджин слышит и вскидывает голову, недобро ухмыляясь, но молчит.
Феликс долго копается на полках и в ящичках, а потом возвращается с керамической лопаточкой и двумя баночками. Одна из тёмного коричневого стекла с широким горлом, вторая — изящная, чуть витая из прозрачного с остроконечной стеклянной крышкой. Лопаточкой он наносит мази и с любопытством принюхивается, едва носом не касаясь ладоней.
— Возьми, наноси каждые три часа. Должно если не излечить полностью, то облегчить боль.
— Спасибо. Спокойной ночи, травник.
Хёнджин уходит, а Феликс долго смотрит в потолок, пытаясь понять, что чувствует. Чего-чего, а страха точно нет. Но узнать, что происходит, хочется ещё больше. Он не уверен в том, что Хёнджин стал бы приходить к нему в лавку, если бы был виновен. Может, это глупо, но Феликсу кажется, что у того есть совесть, хотя говорить о совести у инкубов — дело распоследнее.
Но ходить в лавку, где постоянно околачиваются охотники, виновный бы не стал. Либо Хёнджин намного сложнее, чем кажется, и его цель — заморочить абсолютно всех. И если это так, то всему городу несдобровать, потому что он вызывает доверие. А с доверием открываются слишком многие двери.
То, что раны, даже нанесённые драконовым железом, не затягиваются, наводит на размышления. И этих самых размышлений становится так много, что голова трещит и перед глазами мир двоится, будто ему Сумеречного биения мало. Феликс старается не думать, но выходит неважно.
Масла в огонь подливает явившийся в его лавку Минги со стопкой фотографий жертв и описанием мест преступлений. Молча выкладывает перед Феликсом и смотрит в глаза. Будто о чём-то догадывается, но ждёт подтверждения, которого Феликс ему не даёт.
— Что это?
— Жертвы инкуба. Он очень опасен и смертоносен, — Минги смотрит на него, но Феликс упорно делает вид, что дико занят своим делом, и поднимает пестик, принюхиваясь, чтобы спустя мгновение вновь приняться яростно растирать в ступке корень.
— И?
— Если ты увидишь что-то странное или узнаешь, звони.
— Ага, — кивает Феликс и продолжает разминать в ступке корень валерианы для успокоительного настоя. Минги с сомнением смотрит на него и, собрав бумаги, уходит, бросив взгляд на дверь, ведущую в жилые комнаты. Феликса продирает мороз по коже.
— Ты всегда был инкубом? — в один из вечеров спрашивает Феликс, но сам останавливает Хёнджина, поднимая руки. — Дурацкий вопрос, прости. Чаю?
Он наливает в чашку чай, но застывает, поднимая взгляд и затравлено глядя в изменившие цвет глаза. От Хёнджина волнами исходит аура, противиться которой очень сложно. Ему и так он нравится, а сейчас кажется, что осталось лишь одно слово, описывающее его состояние — желай.
Чай остаётся нетронутым, а Хёнджин скрывается в мороке, даже не попрощавшись. Феликс смотрит в потолок и тяжело выдыхает. Дурак же, ну. Иногда ему кажется, что кошачье любопытство нужно приглушать рунами или травами, чтоб не вышло беды.
Хёнджин словно привязанный приходит к нему и сидит в его любимом кресле или же на высоком прилавке. Наблюдает с интересом за тем, как работает Феликс, не упуская ни одного движения. Словно любопытный ребёнок, только ничего не трогает и не роняет, задавая тьму тьмущую вопросов. Просто смотрит и теребит неизменный, как и его перчатки кулон на шее.
Можно было бы даже сказать, что Хёнджина становится слишком много. Но он приходит лишь по вечерам на несколько часов, не мельтешит и не мешает, потому Феликс и не думает прогонять его. Просто никто за последние месяцы так много времени с ним не находился, не вызывая желания укусить или выгнать взашей.
— Ты можешь это контролировать? — как бы между прочим спрашивает Феликс, глядя на вмиг застывшего Хёнджина.
— Ты думаешь, я в восторге от того, что вынужден делать? — зло отвечает Хёнджин, но всё же берёт себя в руки и продолжает спокойнее. — Обычная еда меня не насыщает, хоть я и могу её есть. Я не просил этого, я не выбирал, кем мне быть… Я сам не ликую от того, кто я.
— Прости.
— До завтра, травник.
Феликсу стыдно за свой интерес и он успевает себя мысленно четвертовать, но на следующий вечер Хёнджин всё равно приходит. Такой же красивый и очаровательно притягательный в чёрном, подчёркивающем его великолепное телосложение. И всё в тех же белоснежных перчатках, которые выбиваются из его образа и приковывают взгляд. Обаяние можно нарезать ножом и на чёрном рынке сбывать.
Любопытство необходимо утолить, и Феликс идёт к Сану. К Минсоку даже под страхом смертной казни не стал бы, да и вообще к охотникам с просьбой обращаться — не лучший выход. Но другого у него нет. Сан вновь принюхивается, лисица любопытная, но не комментирует ничего. Лишь хитро улыбается и говорит:
— Я сам отыщу всё, что нужно. Что тебя интересует?
Феликс уже готов отказаться от своих слов, но нестыковки не дают ему покоя. Просто так его в Запретный Отдел не пустят, и Сан — его единственный вариант. Есть ещё Минги, но он слишком странный в последнее время, и Феликсу тревожно. Он бы мог попробовать обратиться к оборотням, но те уехали по заданию и все начинают беспокоиться, потому что от них нет вестей.
— Мне нужна информация об инкубах.
— Есть какие-то наметки?
— Нет, — качает головой Феликс и старается не выглядеть подозрительно. — Просто любопытно, что к чему. Да и как Стражу мне хотелось бы знать о порождении Сумерек больше, чем в обычном учебном курсе.
— Ну, раз твой интерес чисто научный… Я поищу. Как я понимаю, интересует тебя всё из ряда вон выходящее? Ну, не тушуйся, травник, это нормально — искать ответы. А ты слышал, что любопытство кошку сгубило?
Рассмеявшись, Сан щёлкает Феликса по носу, но в следующее мгновение делается абсолютно серьёзным. Феликс нервно оборачивается и прослеживает взгляд Сана. Тот смотрит на застывшего посреди участка Минги, который будто разговаривает с кем-то невидимым.
— Я поищу и приду к тебе. Жди.
Тем временем Феликс поднимает даже почти истлевшие записи предков, но информация об инкубах обрывочна и неполная. Словно кто-то многие годы стирал её из памяти людей. Он бы так и бросил поиски, но что-то не даёт покоя, и Феликс роется в книгах и интернете всё своё свободное время.
В один из вечеров он просит Хёнджина показать раны и долго хмурится. А потом роется в фолиантах в поисках ответов. Но ответов так и не находит. Зато он натыкается на запись о исцеляющей руне, которая может помочь с восстановлением утраченного здоровья от разнообразных ранений. Рядом с записью о ней маминым почерком дописано, что нужно быть с ней крайне аккуратной, как и со всеми мощными знаками древних. Феликс взвешивает своё решение и долго возится над созданием деревянного амулета с начертанной на нём сложной руной.
— Что это? — спрашивает Хёнджин, принимая на вид простую деревяшку с какой-то калякой.
— Исцеляющая руна. Должна помочь.
— Спасибо, — Хёнджин склоняет голову в игривом поклоне, надевает кулон и прячет за пазухой.
Феликс уверен, что Хёнджин с ней не расстаётся, так как видит кожаный шнурок каждый раз, когда Хёнджин приходит к нему. Он часто замирает, гладя на пляшущий в камине огонь, когда они перебираются из лавки в жилые комнаты. Словно в огне есть особое успокоение и ответы на все вопросы.
— Ты не совсем обычный, — говорит Хёнджин, щуря глаза. А Феликс подвисает на тёмной родинке, что ещё ярче выделается в такие моменты. — Есть в тебе что-то такое… в тебе течёт кровь древних?
— Нет, — со слабой улыбкой отвечает Феликс, подливая в чашку ароматного красного чая. — Но я связан с Сумерками.
— Опасная связь, — отзывается Хёнджин и надолго замолкает. — Когда мы были совсем юными с братом, решили заглянуть и вызнать, что там, за той дрожащей завесой, что простиралась на долгие километры от дома. Мы были совсем неопытны, узнать у кого-то что к чему не могли, вот и сунулись. Лишь спустя пару столетий я узнал, куда мы попали.
— В Сумерки.
— Именно…на нас напала такая масса сущностей, что как бы мы ни отбивались, их становилось лишь больше, они облепляли нас с ног до головы, путали, и мы никак не могли вернуться к тому месту, где вошли, — Хёнджин замолкает надолго, глядя куда-то перед собой, явно переживая всё заново. Феликс не торопит, он прекрасно знает, что там творится. — Я не успел понять, когда брат исчез из виду. Искал его, звал, сбрасывая с себя сущностей. Нашёл его у входа, но он уже лежал, глядя мёртвыми глазами в небо. Когда же я решил его поднять, чтобы унести и похоронить, как должно, на меня кинулось нечто крупное. Сражаясь с ним, я вывалился из бреши, а все остались там. И сущности, и брат…
— Сочувствую.
— Больше с Сумерками дел не имею. Хоть в некотором роде я их дитя, — Хёнджин болезненно кривится, но привычная усмешка сменяет боль слишком быстро. — Так что единственное, в чём могу тебя заверить — убийца всех тех людей, которых на меня хотят повесить, не я. Хотя… ты понимаешь, кто я… и я всё равно убийца. Ты не боишься?
— А, похоже, чтобы мне было страшно? — Феликс вскидывает бровь и усмехается. — Ещё чаю, демон?
По вечерам в лавку приходит Хёнджин, и Феликс ждёт его, ожидая, какая тема разговора будет сегодня. Он не боится, а вот с любопытством куда сложнее. Он выспрашивает у Хёнджина многое, но осторожно, хотя не всегда выходит именно так. Но Феликс каждый раз напрягается, когда в неурочное время в лавке появляются охотники.
Чаще всех приходит Сан, принюхивается охотничьим псом и щурит глаза. Феликс же молча наблюдает за ним, пакует травы, которые скорее служат простым прикрытием, не смотрит в сторону комнаты, где он оставляет Хёнджина, но выдыхает в разы спокойнее, когда Сан уходит. Обещанной информации кицунэ ещё не добыл.
Больше Феликсу бы остерегаться Минги. Тот после Сумерек стал замкнутым и молчаливым, всё время замирает, прислушиваясь к чему-то, и Феликс почти разгадал его загадку, хотя нужно подтверждение. Но именно Сан его пугает до колик, хотя и не делает ничего такого, что заставило бы насторожиться и пожелать обратиться.
С Хёнджином легко. И то ли дело в его дьявольском очаровании, что волнами исходит от него, покоряя даже не видящих его посетителей лавки, то ли дело в том, что он первый, с кем Феликс сблизился за последние месяцы. С которым можно поговорить и помолчать, не ощущая себя болваном.
Но всё же почувствовать себя болваном у Феликса выходит в ближайшие дни, когда сидя в закрытой лавке, они пьют чай с пирожным, а Хёнджин протягивает руку в своей неизменно белой перчатке к его лицу, чтобы стереть крем от сладкого пирожного, которым Феликс умудряется выпачкаться. И дело не в классической романтической ерунде, а в том, что Феликс трётся щекой о руку, и лишь потом спохватывается, проклиная себя последними словами. Потому что взгляд Хёнджина делается тёмным, и он уходит, не прощаясь.
За дверью ветер и стылая морось. Как в душе у Феликса. Он смотрит на пирожное как на предателя, а потом изничтожает всю коробку, наплевав на то, что хотел оставить на завтра. Он расправляется со сладким со всей злостью, кипящей в нём. Словно это поможет отмотать время назад и не показаться Хёнджину совершенным придурком.
Феликс прекрасно видит, что Хёнджина буквально тянет к нему. Но в то же время он избегает лишних прикосновений, словно пытается защитить от своего морока. Хёнджин приходит изо дня в день и не для того, чтобы расправиться с ним особо изощрённым способом. Захотел бы — давно убил, и никакие умения и таланты Феликса не спасли бы. Аура инкуба слишком сильна, подавляет волю. И даже если бы Феликс полез в драку, бой был бы почти безнадёжным. Против древних выстоять дано не всем.
Зло затолкав коробку от пирожных в сортировочный контейнер, Феликс направляется в бар Сонхва. Чтобы отвлечься от мыслей о том, что он может разрушить то хрупкое доверительное отношение, которое установилось между ними, одной своей по-детски глупой жаждой тепла.