Work Text:
Арно Савиньяк с небольшим эскортом отбыл ранним утром. За воротами замка вскинул Сонтро на дыбы, вызвав восторженный возглас мечтающего хотя бы о линарце Эмиля. Лионель украдкой взглянул на маму и тихонько вздохнул: расставание омрачало ощущение нестерпимого счастья, вступающего в Савиньяк шаг в шаг с его господином. Арлетта, обернувшись к сыновьям, с легкой улыбкой кивнула нетерпеливо переминающемуся Эмилю.
– Давай наперегонки! – выкрикнул тот, устремляясь к ведущей на пешеходную галерею лестнице. На верхней из выводящих на галерею ступенек поджидала двойная преграда в лице Шарля и Клода. Тем полагалось перехватить опередивших нянек молодых господ, и, не слушая гневных возгласов, препроводить обоих наблюдать за удаляющейся от замка кавалькадой. Два года назад Эмиль с Лионелем провожали отца, притопывая на скамеечке, теперь уже могли, привстав на цыпочки, выглянуть из-за зубца.
Лионель, не приняв вызов, степенно двинулся к ближней слева башне. Поднявшись по узкой лестнице для слуг, выбрался из оконца крайней слева спальни на карниз, с него – на галерею, и, выгадывая время, оказался в считанных бье от позиции. Когда придержанный Шарлем Эмиль добрался до заветного пятачка галереи, Лионель, победоносно улыбаясь, жестом предложил брату занять место рядом с собой. Перепуганная нянька металась у оконца, через которое Ли выскользнул из спальни кого-то из горничных. Лионель был горд собственной смекалкой – обогнать Эмиля получалось в лучшем случае через раз. Кольнуло и чувством вины перед заплаканной Инес, и Ли пообещал себе пожертвовать в счет мира с нянькой атласную ленту, что чудесным образом подходила для маршальской перевязи. И непременно надо будет повиниться перед мамой.
Под ухом сопел Эмиль, жаждавший реванша в соревновании «кто дольше углядит отцовский эскорт». В ближайший год близнецам можно было не ждать подзорной трубы. Отец в ответ на просьбу объяснил, что столь хрупкий прибор окажется бесполезен, если не достает роста, и нет умения настроить.
– Да и зачем вам одна на двоих труба? – с улыбкой спросил отец. – В нее не получится смотреть обоим одновременно. Один рассмотрит все как на ладони, второму останется только прикладывать руку ко лбу руку и щуриться.
– Мы будем передавать трубу друг другу, поделив время поровну. Так мы раньше всех сможем тебя встретить и дольше – провожать, – ответил Эмиль, а Лионель добавил: – А если мама поднимется с нами на стену, будет смотреть, сколько ей угодно.
– А еще в трубу можно разглядывать звездное небо, – блеснул познаниями Эмиль.
– А еще – что карета графини Ариго не сломалась на полпути и катит к воротам, – скривился Ли.
– Да! – подхватил обрадовано Эмиль, – можно разных людей разглядеть.
– Придется не затягивать с подарком, иначе вы найдете трубе более приятное применение, чем высматривать появление моего отряда, – хохотнул отец.
А пока Эмиль с Лионелем вглядывались вдаль, ловя отсверк солнечного луча на стремени или взметнувшееся из-под копыт облачко пыли. Обычно няньки втягивались в противостояние своих подопечных, но сегодня Инес только поджимала губы да шмыгала носом, возвышаясь за спиной Лионеля бессловесным укором.
В сегодняшнем соревновании взял победу Эмиль, уловивший смену аллюра. Когда братья спустились во двор, Ли предложил пожертвовать «маршальской перевязью». Повеселевший после победы Эмиль признал, что к волосам Инес темно-синяя лента подойдет гораздо лучше, чем к черным кудрям Авелины.
Возвратившись в детскую, близнецы торжественно извлекли ленту из тайника; Эмиль отвлек Авелину, а Лионель повел переговоры о заключении мира. Со словами «Я не хотел огорчать тебя» он торжественно вложил в машинально протянутую ладонь глянцевую ленту.
– Как же так, молодой господин, – вздохнула Инес, – испугали меня до полусмерти, хоть бросайся из того оконца оземь, а теперь дарите ленту, чтобы я ею седину прикрыла?
– У тебя очень красивые волосы, – встрял Эмиль, – один в один как грива у Красотки.
Инес прыснула, заправляя за ухо отливающую бронзой прядку.
– Я не таю на вас зла и обиды, как можно. Только пообещайте впредь не пугать меня так. Иначе у меня сердце разорвется, а кто вам тогда ваших кошек-то вышьет?
– Ты нам нужна не ради эмблем, – возразил Лионель, и Инес, всхлипнув уже от избытка чувств, простила ему шалость.
Мир был восстановлен. Инес, если верить шипению завистниц, была не самой искусной вышивальщицей, но именно она согласилась помочь, когда близнецы загорелись замыслом обзавестись фульгатскими куртками.
Несчастный оруженосец Арно Савиньяка, истерзанный просьбами подробнее описать военный быт и ход сражений, не обрел передышки, поведав все, что узнал и помнил. По второму разу слушать одни и те же истории было неинтересно, выдумывать что-то от себя оруженосец стыдился. Так муки красноречия сменились пыткой рисованием: близнецы попросили нарисовать эмблему фульгатов. Узнать в получившемся уродце крылатого кота можно было только при богатейшем воображении. Разглядывая творение оруженосца из-за плеча Эмиля, Ли поинтересовался, не держит ли тот рисунок вверх ногами.
Вооружившись грифелем, пером и стопкой бумаги Лионель засел за рисование, внимательно выслушивая замечания Эмиля, порой сердито комкая неудачный набросок. Арно с Арлеттой, подметив не сходящие с пальцев чернильные пятна, с лукавыми улыбками переглядывались, веря, что Лионель не сдастся, пока не изведет все запасы бумаги, а если прежде иссякнут грифели, доберется до угля. Наконец Лионель с Эмилем показали отцовскому оруженосцу плоды многочасовых стараний. Тот, не раздумывая, ткнул пальцем в эскиз, которым Ли втайне гордился как удавшимся лучше прочих. Настал черед Инес вертеть рисунок, мысленно переводя штрихи в стежки. Замыслы сыновей не скрылись от взора Арлетты, и Инес уведомили, что помощь близнецам будет вознаграждена не только их восторгами. Так и повелось, что вечерами Инес, напевая, устраивалась у камина, поочередно вышивая эмблему на курточках донельзя довольных Лионеля с Эмилем.
Как и всегда после отъезда отца, день тянулся муторно, бесконечно и скучно. Предаваться любимой забаве, устремляясь вскачь, когда холеные пони становились неистовыми морисками, не хотелось. Превращать укромные уголки замкового парка в арену знаменитых сражений не тянуло. Няньки печалились при виде притихших близнецов; в обычно горящих любознательностью черных глазах поселилась молчаливая задумчивость, словно Эмиль с Лионелем прислушивались к чему-то внутри себя.
Перед ужином Лионель принялся подначивать Эмиля выпросить у мамы сказку на ночь.
– Ты же знаешь, что мама тоскует по отцу, хоть он и уехал всего лишь утром.
– Конечно, знаю. Потому и хочу послушать сказку.
– Мама рассказывает искуснее Инес, да и сказки у нее гораздо интереснее. Но зачем нам тревожить маму сегодня?
– Помнишь, как ты в начале Летних Молний споткнулся на лестнице и разбил локоть? – вопросом на вопрос возразил Лионель.
– Помню, – буркнул не обрадованный напоминанием Эмиль.
– Тогда ты не забыл, как было больно. Ты не пискнул, а у меня рука разболелась, прямо до слез, как только я твой локоть увидел, – Ли поежился, словно воочию видя ссаженную кожу, набухающие кровью полосы глубоких царапин, стиснутые губы и сухие глаза Эмиля. – А потом тебе стали локоть поливать какой-то пахучей гадостью, и ты аж зашипел.
– Нашел что вспомнить!
– А потом мама стала рассказывать нам историю про споткнувшегося мориска, – не дал себя сбить с пути Лионель. – И ты молчал.
– Потому что локоть стал меньше болеть.
– Он тебе еще неделю досаждал. Но когда мама заговорила, ты заслушался и забыл о больной руке.
– К чему ты ведешь? – терпение Эмиля подходило к черте.
– Хочу отвлечь маму от тоски.
Потому, подставляя лоб под благословляющий поцелуй, Лионель буднично попросил:
– Мама, расскажи нам с Эмилем сказку на ночь.
– А не по вашей ли вине, дети мои, бедный Филипп охрип к отъезду и готов был бежать быстрее своего коня?
– Но ведь он оруженосец, мама. А значит, давал клятву разделить бой своего господина. Разве не справедливо испросить с него историй? Он не забывает важного, много рассказал о маневрах отца и о его приказах.
– Однако с отца вы тоже взяли выкуп словами, – ласково укорила Арлетта.
– Не просто словами, – поправил Эмиль. – Филипп рассказывал нам про отца, а отец – про всю армию. Выходило, словно каждый из них видел битву по-разному.
– Мы ведь не сразу станем полковниками. Нам надо знать то, что положено знать корнетам, и как думают генералы.
– Чем же вам не угодили сказки Инес и Авелины?
– Авелина позабыла, кто из рыцарей победил на турнире. Расплакалась с досады, и мы с тех пор не просим у нее сказок, – поморщился Ли. – Зато Инес скоро по второму разу начнет сватать своих капризных принцесс. Таких не жаль оставить дракону, чтобы одумался и больше не похищал девиц.
– Что ты говоришь, дитя мое? Как можно оставить девицу на съедение чудовищу?!
– Если дракон ест принцесс, почему каждая из них дождалась, пока рыцарь ее найдет и вызовет дракона на бой? – резонно возразил Лионель.
– Разве накормишь огромного дракона принцессой? – поддержал брата Эмиль.
– Зачем же тогда дракону красть принцессу? – лукаво спросила Арлетта.
– Мы с Эмилем думали об этом, – кивнул Лионель. – И решили: принцесса нужна, чтобы наводить порядок в сокровищнице. Но принцессы так скверно ведут себя, что дракон рад бы вернуть их в замок. Если он вернет принцессу, та начнет плакать, что не видать ей столько золота? Старый король мигом соберет войско и возьмет в осаду пещеру дракона.
– Но ведь дракон может улететь, – подсказала Арлетта.
– А сундуки с золотом кто ему на спину навьючит? Принцессы-то поблизости нет!
– И никто не станет бояться такого дракона, – добавил Эмиль.
– Действительно, кто же испугается дракона, которого ограбил отец возвращенной принцессы, – согласилась Арлетта. – Тогда устраивайтесь и слушайте свою сказку, – уступила она, видя, что при всем умении отыскать приключения, сыновья скучают по отцу.
Близнецы мигом заняли облюбованные места: Ли замер на скамеечке у ног матери, Эмиль устроился чуть поодаль. Ему не случилось прикрывать ладошкой зевок, будучи убаюканным чуть напевным ритмом повествования, но иногда он вскакивал на ноги, вместе с героем бросая вызов чудовищу. Лионель был более спокойным слушателем, но Арлетте порой думалось, что он усаживается рядом, зная за ней привычку, замечтавшись, запустить ласково пальцы в льняные локоны. Даже если Лионель сам под руку не подставлялся, ластясь, никогда и не пытался увернуться и смиренно переносил, как Арлетта ерошит чуть волнистые волосы, накручивает на палец послушную прядь. Пока Эмилю хотелось обрушить град уточняющих вопросов, проскакать резвым мориском по комнате, Лионель клокочущую в нем энергию пускал на обдумывание услышанного.
Улыбнувшись сыновьям, Арлетта начала сказку:
– Одной прекрасной, богатой просторами и золотом страной правила самовлюбленная, глупая королева. Была та страна населена мирными горожанами и трудолюбивыми селянами, прекрасными дамами и благородными рыцарями.
– В той стране не было Кодекса о наследии трона? – Лионелю не хотелось перебивать маму, но было интересно узнать, почему у власти оказалась королева.
– Был, но только законы не писаны там, где слово берет любовь, идущая от сердца или внушенная обманом.
– Так это будет сказка о любви? – приуныл Эмиль.
– Увы, дитя мое, мне придумалась лишь скучная сказка о любви.
– У тебя не бывает скучных сказок! – возмутился Эмиль. – Пусть королева правит страной, все равно должен быть Первый маршал, офицеры и солдаты. Сама королева воевать не станет, такого не бывает даже в сказке.
– Ты прав, королевы не воюют. По крайней мере, огнем и мечом. – Убедившись, что вопросы разделения власти и наследования оной решены, Арлетта продолжила: – Чужая по крови, королева прибыла из далеких земель, издревле враждебных королевству, и привезла с собой тонкой работы шкатулку, а в ней – диковинные флаконы с благовониями. Добрый король, с первого взгляда полюбивший нареченную, ни в чем не перечил ее желаниям.
В угоду своей королеве он растратил казну. На шитые золотом, отороченные баснословно дорогими мехами платья. На роскошные паланкины с затканными серебром бархатными занавесками. На резвых скакунов, чьи недоуздки были украшены бирюзой. На немыслимые напитки и яства из далеких земель. Доверенные слуги денно и нощно бдили у дверей ювелирных лавок, дабы не торгуясь выкупить изящного плетения цепи, огромные жемчужины, сверкающие самоцветы.
Но королеве было мало безраздельно царить в сердце супруга. Несмотря на принесенные клятвы верности, она исподволь чернила судьбу ее новой родины. Король, ослепленный золотыми волосами, обманутый напускной кротостью, охотно внимал сладкоголосым советам супруги. Королева ведала, кого из вельмож следует возвысить, осыпать милостями и титулами. Королева решала, кого надобно удалить в родовые владения, кого – услать на границы. Король не замечал, как разослал во все концы страны верных своих вассалов. Отныне их мечи ржавели в ножнах, паутина оплетала их доспехи, дряхлели могучие кони.
По Эмилю было видно, что больше прочего его печалит судьба коней. Лионель, похоже, пытался предугадать, кто покинет мир раньше – безвольный король или последние крохи справедливости; из фразы об оказавшейся у власти королевы он сделал правильные выводы, что та пережила супруга, и, быть может, мятежников.
– Отныне дворцовые залы заполнили подхалимы, преданные лишь своим безмерным аппетитам. Доныне победоносные войска бросали в бой трусливые бездарные полководцы, порой и вовсе не покидающие шатра. Король не замечал, что разменивает благоденствие своей страны на довольство чужеземки. Не сводящий с королевы влюбленного взора, он и помыслить не мог, что обожание не родилось в его сердце, а проникло в плоть и кровь вместе с колдовским зельем. В привезенной королевой шкатулке вместо свежести трав и сладкого аромата цветов томились ароматы людских пороков: зловоние злобы, приторный душок двуличия, смрад зависти, амбре алчности, гнилостная нотка нерешительности, малодушия, слабости, скудоумия… Когда королева восседала подле супруга на троне, незаметно для пытливых взглядов она откупоривала припасенный флакон. И, повинуясь заклинанию, аромат изъянов стелился по полу, приклеивался к стопам подобно тени, порхал, отыскивая того, кого должен был сразить. И внезапно робели смельчаки, острословы немели, глупели гордящиеся своим умом, волевых одолевали сомнения. Король чаще всех вдыхал отравленный колдовством воздух.
Власть королевы над ним казалась незыблемой, но однажды королю довелось испить противоядия – поднесенная горожанкой студеная колодезная вода смыла осадок колдовства. И король начал прозревать. Сквозь прекрасную маску проступила истинная суть властолюбивой женщины. Поняв, что повторно околдовать разгневанного короля не удастся, королева отравила его. За завтраком супруги отведали любимого напитка королевы, весь день король был весел и деловит, посвятил вечер разбору бумаг, и мирно отошел во сне. Вдовствующая королева отказалась носить траур, дабы не портить столь дорогую покойному королю красоту. А чтобы оттенить оную, пригласила ко двору юных дочерей вассалов – устроить судьбы девиц в благодарность за верность их родителей.
Никто, даже отсылаемые в столицу девы, не усомнились, что юные фрейлины станут не украшением двора, а гарантией верности их отцов. Лишенные родовых цветов, в одинаковых скромных платьях цвета вылинявшего от дождя неба, причесанные по-вдовьему строго, девицы должны были стать сорняками в придворном цветнике. Посреди дворцовой роскоши они оказались словно за глухими стенами монастыря, где надлежит ходить опустив глаза долу и не перечить настоятельнице. Девицы мечтали вырваться на волю, но путь в отчий дом им был заказан, а королева оставила за собой последнее слово в выборе женихов.
Так королева стала править, дожидаясь, пока возмужает ее сын, чтобы царствовать из-за его плеча. Казалось бы, королева не ведала горя, однако короли соседних стран потирали руки, воображая, как отхватят от осиротевшего королевства кусок побогаче. А потому королеве пришлось спешно созывать под знамена старых полководцев и юных воителей.
Пришел черед Эмиля воспрянуть духом, ожидая сражений и громких побед. Сам того не замечая, он оседлал скамеечку, распрямляясь, словно уже окидывал взором поле битвы, и Арлетта снова уверилась, что ни артиллерии, ни тем более инфантерии можно не ждать ее сыновей в свои ряды.
Арлетта знала, что последует за подобным оживлением: братья поведут безмолвную беседу из скептических прищуров, округленных глаз, сложенных словно для свиста губ, нахмуренных бровей, кивков, вздернутых в знак возражения подбородков. Впервые заметив такой диалог, Арлетта решила, что заскучавшие близнецы надумали развлечься. Разгадка пришла с очередной сказкой и досадливым восклицанием Эмиля. Оказалось, братья, не в ущерб истории, обсуждали вооружение главного героя и стати его коня.
– Один из таких молодых полководцев ушел на очередную войну капитаном и вернулся командиром полка. Одержав немало громких побед, он покорил и девичьи сердца, и даже принцессы грезили о свадьбе с красавцем-офицером. Однако тот уже сделал свой выбор, меч его принадлежал королевству, но сердце он готов был положить к ногам фрейлины. Во дворце ничто и никто не могли укрыться от взора королевы, и встречи влюбленных недолго были тайной. Взбешенная королева отослала полководца прочь, повелев оберегать от набегов дикарей южные пределы, а после приказала сменить раскаленную степь на ледяные горы. Но куда бы ни забросили его козни королевы, он оставался верен своей любви.
Он слал письма, рассказывая о военных буднях, о походах, о столкновении армий. Признавался, как его печалит разлука и страшит мысль, что возлюбленная может позабыть его. Он призывал ее не отчаиваться и верить в него – ведь каждая его победа приближает миг их воссоединения. Он писал много и часто, но ей неизменно хотелось еще больше дышащих любовью слов. А когда долгожданное письмо попадало ей в руки, оказывалось, что целые строки расплываются уродливыми кляксами. Так злое волшебство королевы расправлялось со строками, в которых влюбленные договорились прятать сокровенное. Она, закрыв глаза и пальцами ведя по изуродованным строкам, прислушивалась к тому, что подсказывает сердце.
В ответных письмах она рассказывала, как скучны и бесцветны дни вдали друг от друга. А когда он торопливо срывал печать, оказывалось, что письмо обрывается, замолкает на полуслове, будто его писали впопыхах, думая о другом. Он прятал письмо на груди – и в тонкую бумагу билось сердце, строки начинали звучать иначе, шепча, как желанна встреча.
Он посылал подарки – оправленные в золото роскошные рубины. Но золото оборачивалось соломой, а алые камни превращались в тусклые ягоды. Она прислала прядь своих волос – они ускользали от его пальцев спутанными нитями. То были происки королевы, мечтающей разлучить влюбленных. Не познав иной любви, кроме внушенной королю, она верила, что чужие чувства – слабость и обман.
После показавшихся вечностью месяцев полководец вернулся в столицу. Опустившись на одно колено, на рукояти своего меча он преподнес королеве ключи от покоренной крепости. Довольная королева приняла подношение, и полководец, не вставая с колен и не приглушив голоса, обратился к ней с просьбой благословить его брак с избранницей.
– Воин, ты порадовал нас чередой побед, и нашей милостью мы даем согласие тебе и твоей нареченной. Оглянись же и назови ее среди прочих дев, – голос королевы журчал ручейком, но глаза метали молнии, а у старшей принцессы от обиды губы.
Полководец распрямился и обернулся на замерших девиц. Но удивительное дело: сколько он ни вглядывался в одетых в одинаковые платья, одинаково причесанных девушек, не мог отыскать среди них свою возлюбленную. Неужели королева удалила ее от двора, или, еще ужаснее, поспешила выдать замуж?!
– Что же ты медлишь? Красота моих девушек ослепила тебя? – голос королевы вонзился в спину подобно кинжалу. – Почему не торопишься назвать свою невесту? Самую красивую, добродетельную, златовласую. Ту, которой посвящают самые трепетные строки. За чью улыбку готовы разрушить крепость. – Ласковый голос соблазнял сдаться, перестать всматриваться в лица, кажущиеся одинаковыми масками. Пока полководец вел битву с искушением, королева под прикрытием пышного манжета вертела в пальцах выточенный из мориона флакон. А полководец застыл, понимая, что находится в шаге от первого в своей жизни поражения. Пойманный чарами, он не сдавался, не верил своим обманутым глазам и нежному голосу королевы, чье колдовство повелевало принять руку принцессы.
– Я прошу у Вашего Величества руки самой любимой девушки, – прозвучало в тишине тронного зала. Тотчас пелена спала с глаз полководца, и он увидел, что его избранница счастливо улыбается, отвечая согласием.
Флакон выпал из ослабевших пальцев королевы, разлетелся тысячью осколков ее коварных надежд.
Вскоре влюбленные покинули столицу. Блеск дворца потускнел, гобелены выцвели, портьеры обвисли покинутыми ветром парусами, деревянные панели покрылись трещинами, почернело серебро, поблекли портреты. А после зачахла и сама королева, не пережить крах разрушенного любовью колдовства. К тому времени новобрачные были безоглядно счастливы, ни разу не пожалев, что променяли шумную столицу на будто бы воздвигнутый посреди Рассветных Садов замок, – закончила Арлетта свою сказку.
– Мои отважные рыцари, не убоявшиеся сказки про любовь, – обратилась она к сыновьям, – мужественно победившие зевоту, – Лионель с Эмилем разом встрепенулись, показывая, как они возмущены шутливым предположением мамы, – довольны ли вы?
– Очень, – кивнул Эмиль, а Ли, к финалу сказки обосновавшийся рядом с братом, добавил: – А плюмаж на шлеме полководца должен быть алым!