Work Text:
В Спайдер Майлс, северном портовом городке, свалка у завода всегда привлекала чаек. Ну ещё бы, столько гнилья и люди поблизости — недалёкие, опрометчивые, прожорливые людишки, которых так легко обчистить. Должно быть, так думали эти летучие крысы. Вроде бы символ Дозора, размышлял Росинант, смоля махорку и цепко наблюдая за белыми росчерками в небе, должен вызывать гордость, а вызывает вот такие ассоциации. Определённо, именно чаек следовало бы рисовать на пиратских флагах!
Они выхватывали еду прямо из рук умников, решивших поесть на свежем воздухе (где они нашли «свежий воздух» в округе, Росинант не ведал: выдыхаемый им сигаретный дым и то был чище). Они жрали всё: мороженое в вафельных рожках и всевозможную рыбу, пиццу, пирожки, сладости и фрукты, и даже, мать их, окурки. Выхватывали из ртов и пакетов. Утаскивали с тарелок.
Видимо, Маринфорд, где Росинант провёл немалую часть своей жизни, имел невидимый защитный барьер или противочайковую артиллерию: он, и будучи простым матросом, и дослужившись до коммандера, не помнил, чтобы в штаб-квартире Дозора творилось подобное, как бы выразилась тётушка Цуру, покачивая полуседой головой и звеня длинными элегантными серьгами, «гнусное безобразие», и некому было крикнуть зычное и властное «отставить!». А может, дело было в солдатской дисциплине, чей суровый и непоколебимый дух впитался и в чаек с альбатросами? Только и таких жутких помоек в штабе никогда не разводили.
Иногда Росинант взбирался на ту часть свалки, где складировали непищевые отходы и, сидя в старом плюшевом кресле с отломанными ножками и изгрызенной спинкой, под монотонный бубнёж ден-ден муши-радио — или весёленькие звуки тарантеллы и революционного кантри — наблюдал, как Диаманте размахивает мечом, костеря чаек, выхвативших у него шуршащий маслянистый пакет со свежайшим фритто мисто. Губа не дура, ухмылялся Росинант, ловко подстреливая чайку из рогатки: юношеские навыки и соревнования со Смо-чаном, Бэл и Хиной вставали перед глазами с пронзительной яркостью, давили грудь тоской и горечью. Ну или это был сигаретный дым, который он забывал выдувать, прицеливаясь, — Росинант не поручился бы.
А упавшее в руки фритто мисто буквально таял во рту. Приходилось включать Сферу тишины, чтобы стоны удовольствия не выдали немого шпиона. Ах, эта нежная рыбка, мясистые креветки и осьминоги, обжаренные во фритюре и посыпанные зеленью, сбрызнутые лимонным соком, да горка свежих овощей к ним. Слизав золотистые крошки с пальцев, Росинант подумал — и подбросил ломтики картошки на подоконники старших офицеров, чтобы птицы гадили на них усерднее. Диверсант он или кто?
Или кто, — думал Росинант, мрачно провожая взглядом сквозь треснувшие цветные стёкла очков жирную чайку, которая несла в клюве ни много ни мало кочан зелёного салата. Небольшой, но всё же! Детишки заливались смехом, тыча то в него, то в воришку липкими от сладостей пальцами, противно хихикал Требол, ухмылялся Доффи, и Росинант досадливо сплюнул, пнул камешек и неэлегантно поскользнулся на месте. Бахнула удачно оброненная им базука. Чайка с поистине драматичным и явно нецензурным криком упала за свалкой. Так тебе и надо, тварюга, у-у-у-у.
Зато он смешался с толпой пострадавших и отвёл от себя всякие подозрения!
Иногда отсиживать задницу в кресле не было настроения — Росинант вытаскивал на крыльцо пафосный золочёный патефон братца, включал одухотворённую классику, которую слушала только знать, рассевшись среди бархата, парчи, мрамора и лепнины (Доффи, Доффи, свалка, как ни украшай, дворцом не станет), и, дирижируя сигаретой, свободной рукой бросал куски ненавистного хлеба или пиццы во двор. Любовался, как чайки, привлечённые едой, слетаются стайкой и пикируют на Махвайза, меланхоличного жующего огромный сэндвич размером с книгу бухучета, — и оставляют громилу в недоумении с одним ломтиком сыра в огромной лапище, но и тот быстро склёвывали. Или как обжоры слетаются на Пику — Росинант, отбивая каблуком ритм под грохот труб и визг скрипок, смотрел на каменного гиганта, бежавшего за двумя чайками, уносившими его шлем, наполненный жареными тыквенными семечками. Пасторальную картину разбавляли писклявые проклятия. Росинант смотрел бы на это вечно.
После детской шалости с сахарной ватой, разноцветные волосы Йолы тоже привлекли внимание, но сила её плода превратила охочих до сладкого тварей в жуткий абстракционизм, и Росинанту ещё неделю в кошмарах снились квадратные и треугольные птички кислотных цветов с бешеными пуговками глаз.
Посмаковать этот цирк Росинанту не дали.
Когда Детку Пять чайки едва не унесли, схватив за сливочно-жёлтый бант, она заявила, прижимая руки к ещё плоской груди и сияя восторженными глазами: они во мне нуждаются! Детка Пять будет полезной и поможет им!
Не слушая наказ Гладиуса и мистера Пинка, дурёха на лодочке вышла в море и спустила на корм съестные запасы на неделю — пока благодарные птички, с дикими криками и шумом от усердной борьбы друг другом за кусок побольше не раскачали и не опрокинули лодку вместе с визжащей кормилицей.
Известно, что фруктовики не могут плавать, разве что стилем топора или пушечного ядра.
Известно, что крайним всегда был Корасон.
Росинант едва не поседел — дважды, потому что «человек за бортом!» и его почти что кинули вылавливать девчонку, а он тоже был фруктовик и отчаянно не хотел, чтобы об этом знали прихвостни братца, да и сам Доффи! Тогда уж проще было и вправду пойти на дно. Вместе с подстреленными собратьями.
Детку Пять спас Ло, отважно нырнувший в холодную морскую воду как честный и отважный дозорный. Бранился он страшно и тоже по-солдатски, выволакивая бесчувственное тело, облепленное мокрыми, когда-то белыми перьями. Росинант сгрёб обоих в охапку, накинув шубу для тепла и пряча от зорких птичьих глаз, и быстро донёс до дома, несмотря на протесты.
— Ещё раз так сделаешь, и я не стану тебя вылавливать, а кину гранату, — злобно прошипел вечером Ло, пихая рыдающей над своей неудачей Детке Пять кружку горячего молока с мёдом. Росинант следил из своего угла, поверх газеты. Детка, шмыгая носом, приняла кружку, отпила глоточек, ещё один, и ещё, и просияла: вкусно! Бедный Ло, теперь не отвертится от заботливой девчонки. Росинант улыбнулся и ходил в хорошем настроении ровно сутки.
У Буйвола три раза подряд украли мороженое — мальчишку под два центнера весом при всем желании они унести не могли (а жаль, гневно думал Росинант, рассматривая дыру в своей шубе, выкромсанную явно кое-чьим пропеллером) — Буйвол только пропахал мордой грязь, пытаясь угнаться. Зато мелкого тощего Ло все-таки уволокли, буквально спикировав на шапку-поганку, когда он отрабатывал во дворе удары на манекене.
Росинант вдогонку пальнул из базуки — запаниковал слегка, ну бывает, пап. Слава Морскому Дозору, не убил мальчишку!
И понял, что пора решать летучую проблему.
Дофламинго, мудак, даже не почесался. Поржал и заявил, что никчемные пираты, которые не могут справиться с тупой птицей, ему в команде не нужны. Подкопчённый Ло был с ним не согласен и впустил косяк летучих крыс в обеденный зал тем же вечером. Росинант едва не прослезился от находчивости ребенка.
В тот день подавали омаров. Крупных, дорогих королевских омаров, запечённых в трюфельном масле с базиликом. Чайки пировали от души.
Дофламинго нарезал с десяток птичьих туш своими нитями, пока не додумался пальнуть волей. Королевской. Росинант меланхолично курил в медотсеке и слушал, как дети пересказывают сплетни жителей города о дожде из чаек. Какой-то пастырь даже заявил, что грядёт конец света.
Туши Диаманте и Гладиус повыкидывали в море. Действительно недоумки! Жечь надо было! А так что? Правильно, новый пир! И чаек в городе стало только больше — Росинант едва удерживал себя в рамках дебила Корасона, ненавидящего детей, побаиваясь, что теперь не то что ребёнка, и взрослого смогут утащить. И глаз не спускал с детворы.
Только вот Ло не унимался, сколько бы его не пиздил Росинант за глупое, злое геройство: будущий вивисектор отлавливал, пускал под скальпель и проводил эксперименты на отожравшихся, обнаглевших чайках, а из мёртвых тел делал смешные чучела и высаживал как трофейные украшения во дворе и на крышах.
Чайки пытались жрать и это, и даже искромсанные во имя науки и мести останки сородичей, выкинутых гнить на свалку. Потрясённая мордашка Ло делала его похожим на нормального ребёнка — Росинант не знал, умиляться или пихать ему в еду успокоительные.
Тем временем выпущенный на вольный выпас Деллинджер ловил неповоротливых, отяжелевших птиц голыми руками и откусывал им головы с весёлым смехом годовалого дитяти. Йола умилялась. Доффи ржал и одобрительно хлопал в измазанные чужой кровью ладони, иногда очищая небо новой волной Королевской воли и запивая чайкопад вином из горла бутылки.
Росинант впадал в отчаяние и ужас. Патефон хрипел и надрывался.
Война только начиналась.