Work Text:
— Я принёс тебе подарочек, — говорит он, и Лидия готова поклясться, что этот чёрт давит смешок. Подлый, ехидный смешок — других не бывает. Его выдают дрогнувшие губы.
— Я, пожалуй, откажусь.
— Лидс! — В голосе сквозит детское разочарование и нетерпение, — ты даже не спросишь, что там? Лидс, ты заболела?
БиДжей воодушевлен, и спустя эти годы было бы приятно сказать, что Дитц знает, какую гадость он задумал. Да, было бы чертовски приятно сказать: «Я, Лидия Дитц, знаю его как свои пять пальцев, и Битлджус, гроза Посмертия, едва ли может меня удивить». Но это не так. Лидия лишь смутно представляет, что примерно могло так развеселить его сейчас.
Раз: он приготовил какую-то дрянь, которая коснется всех вокруг. Скоро коридор наполнится воплями срывающихся голосов. Лидия будет злиться.
Два: он приготовил какую-то дрянь ей, Лидии. Она будет злиться и, может, почти расплачется.
Три: он не сделал ровным счетом ничего и блефует. Он будет доводить Лидию до той грани, где она почти готова прибегнуть к экзорцизму. Он будет смеяться, а Лидия поведётся и будет злиться на собственную наивность так, что всё нутро выжжет.
— Считай, что я наконец доросла до того, чтобы не совать нос в шкатулку Пандоры, — бурчит Дитц.
— Детка! Ты стала совсем взрослой, — Битлджус смахивает слезу, которой нет, театрально складывает руки на груди, — взрослой и скучной. Чужие дети растут быстро, но ты ведь моя! Моя же?
Он сидит на столешнице её рабочего стола, и, наклоняясь к ней, опаляя смертным холодом щёку, он задевает лампу. Мигает свет. Был бы воплотившийся — уронил бы, конечно. Будто обязательно принимать какую-то форму, если хочется разлечься среди бумаг. Лидия знает, что смысла отчитывать его нет — он же как кот. Большой демонический шизо-кот. Поэтому она бурчит: да, да, твоя, детка, кто угодно, только не порти больше ничего тут. Лидия даже не пытается припугнуть этого придурка. Свет мигает, мигает, мигает. Тухнет. Биджей, говорит Лидия, умоляю, будь аккуратнее, я же разорюсь на лампах.
— Только если ты примешь подарочек! Я так старался! Ты абсолютно безжалостна, детка. Было бы у меня сердце, ты бы мне его разбила. И не раз, детка. Не раз.
Лидия пытается вложить в свой взгляд всё своё презрение и передать, как ей плевать на эти его ужимки. Будто нельзя было придумать что-то посвежее за пять-то лет.
Битлджус цокает языком. Раз. Другой. Исчезает со стола. Появляется за окном, висящий бесплотной давящей тенью, прикладывает пальцы к стеклу и проводит сверху в низ. Оставшиеся лампочки — две в люстре под потолком, одна над зеркалом справа от стола — начинают драматично мигать. Не синхронно, для пущей драмы. Лидия смотрит на него, закатывает глаза. Прекращай. Битлджус закатывает глаза до белков, бледнеет пуще прежнего. Лампочки мигают интенсивнее.
Когда он пролетает сквозь оконное стекло резким движением и лампочки тухнут, Лидия прыскает.
— Это было почти страшно. Жаль, солнце не успело сесть.
— Лидс, не знаю, слышала ли ты про такое, но это был перфоманс.
— Да ну?
— На внешнем уровне я отвлекаю тебя от твоей хрени, чтобы ты наконец посмотрела, что же я для тебя приготовил. На внутреннем уровне — привлекаю внимание к проблемам экологии.
— Да ну?
— Ну да.
— Проблемы экологии? Даже не угадаю, какие именно.
— Детка, ты либо не посещаешь семинары, либо твой папочка зря тратит деньги на колледж, ведь вас тут ничему не учат!
— Ты сам не придумал, верно?
Битлджус заваливается на кровать с диким скрипом, не отвечает. Кровать скрипеть не может в принципе — это паллеты с кинутым на них ватным матрасом. Лидия деликатно не говорит об этом. Нормальная кровать сломалась, когда пришлось изгонять выпущенного Битлджусом призрачного паразита из однокурсницы, забежавшей передать конспект. Лидия старается не болеть с тех пор. Ну или хотя бы не пропускать занятия. Ручка, которой сегодня не написали ни строчки, дематериализуется прямо в пальцах, и Лидия чувствует, как что-то больше, плотнее, бархатистее занимает освободившееся место между указательным и большим пальцами.
— Я не открою этого, — маленький футляр, чёрный и бархатный, будто из-под помады, окончательно материализуется в её руках, — ты же это понимаешь?
— Выругался бы, да при даме нельзя. Так что — зануда, Лидс, ты такая зануда!
Лидия знает, что ничего хорошего там быть не может. Но это может быть поразительно, удивительно, невероятно. Это может удивить или напугать её. Может рассмешить или заставить скорчиться от отвращения. Лидия хочет открыть этот футлярчик и понимает, что рано или поздно БиДжей точно подложит ей пробирку с сибирской язвой или чем похуже.
— Я открою, если ты скажешь, откуда узнал про перфомансы.
Биджей кивает, даже не поворачивая головы в её сторону, но Лидия видит, как он косит взгляд.
— Сперва отвечай.
Футляр в пальцах будто теряет плотность и ускользает в плоскости, где плоть не имеет значения. Пальцы рефлекторно сжимаются сильнее, и Битлджус тут же шепчет ей прямо в ухо, такой же нематериальный и ускользающий, как бархат в её руках:
— Из книжек, которые у тебя тут повсюду валяются, детка. Попробуй тоже иногда их открывать. Не заставляй меня больше ждать, я начинаю злиться.
Зубы клацают так близко, что Дитц кажется, будто мертвенный холод мазнул прямо по коже. Стая мурашек поднимается от плечей к затылку. Щекотно и мерзко.
Футлярчик наполняется весом и жизнью, а вот Битлджус исчезает. Вставать из-за стола не хочется, и она оглядывается так, сидя за столом и прижимая руки к груди. Часов в комнате нет, но Лидия почти слышит, как они тикают — а может, Битлджус снова перебарщивает со звуковыми эффектами. Время сгущается и сжимает кольцо секунд всё уже и уже. Лидия закрывает глаза и надеется, что не оживит — как в тот раз, бедный сад отца — зомби-кроликов и не выпустит в мир древнее проклятие. Футляр увесистый и будто не набирается теплом её ладоней. Камень? Кость?
Помада.
Действительно. Почему бы в футляре для помады не быть… Помаде. Лидия смотрит на подарок Битлджуса, и всё, о чем она может думать, так это то, насколько же хорош цвет. Насыщенный алый: венозная кровь, танинное до густоты вино, вампирский шик. Отливает в сиреневый. Лидии не хочется признавать, но она в восторге. И ни одно из порождений Посмертия ещё не вырвалось из этой изящной вещички; это поражает Лидию много сильнее, чем изящество, с которым выделана эта безделушка. На срезе стика выгравирован какой-то цветок: пять лепестков и какой-то узор в их сердцевине. И запах — пряный и молочный, отдающий немного миндалём и — так сильно, так аппетитно! — ванилью. Лидии приходится усилием воли отложить подарок, который, она знает, ничего хорошего ей не принесёт.
Она хочет положить помаду в тумбочку, в нижний ящик, к тетрадям с конспектами прошлого года и так и нераспечатанной коробке «Scrabble», отправить её туда в вечное изгнание. Но — вот беда! Руки сама ставит к зеркальцу на столе, и футляр так чудесно смотрится среди прочих её безделушек и духов. Склянки и готические камни будто обнимают бархатный черный футляр. Принимают в семью. Лилия смотрит недоверчиво: она готова поклясться, что минуту назад этот чёртов футляр был гладким и глянцевым. Лидия не верит тому и тем, кто меняется до неузнаваемости, стоит отвести взгляд.
Лидия вообще предпочитает тех и то, что не меняется вовсе: статуи, картины (не те дьявольские стереоскопические, конечно, обычные), мертвяков. Это ей как-то прошептал на ухо Битлджус, обдав таким замогильным холодом, что мурашки бегали от затылка до самого низа лопаток, заманчиво щекоча между ними.
Тогда Лидия промолчала — и это было согласием. Но вот он сделал ей совершенно неожиданный и приятный подарок, и сердце Дитц делает несколько кульбитов. Никаких пакостей — во всяком случае, если (пока) она не будет пользоваться этим очаровательным бархатным роскошеством.
Эти новшества Лидии нравится, и она беззвучно шевелит губами:
— Миленько.
Большего этот поганец от неё не добьётся.
***
Помада стоит на столе и манит её всю следующую неделю. Битлджус лишь пару раз уточняет, когда же она опробует его восхитительный подарочек, и то, как ненавязчив он в этом вопросе, только закрепляет подозрения Дитц.
Тут что-то не то, конечно. Но, кажется, если не трогать её — всё будет хорошо. Лидия хрустит пальцами и в перерывах между зубрёжкой берёт футляр в руки. Он так и не набирается тепла, холодит и успокаивает приятной шершавой мягкостью. В какой-то момент — во время подготовки к семинару по этнографии, которую она ненавидит — Лилия понимает, что крутит в руках эту проклятую штуку. Не переставая.
Лилия не удивилась, если бы оказалось, что эта дрянь тянет из неё жизненные силы. Или приковывает к себе. Или…
— Детка, тебе просто понравилось! — Битлджус смеётся над ней. Над тем, как она сразу же нахохлилась. — Признайся, что ты в восторге!
Конечно, помада так и не оказывается отправлена в нижний ящик и просто убирается подальше от зеркала, к стоечке с кольцами. Лидия всё время косит на неё, делая скучную домашку.
В общем, все идёт хорошо до воскресенья. Или даже до четверга.
В четверг к ней подходит Нейтан и зовёт её на свидание. Он сынок какой-то ужасно богатой и аристократической семьи: Лилия готова поставить сотню на то, что ему полезнее будет сходить на сессию к психотерапевту, а не на свидание с ней.
Но Нейтан говорит, что он восхищён тем, как много в ней декаданса, говорит, что от неё пахнет ладаном, бензоем и амброй; прямо на ходу предлагает сходить в воскресенье на выставку, посвящённую Босху, если ей такое нравится, и потом, может, порисовать с натуры. Небольшой пленер, разве не чудесно?
— Но я учусь на антропологии, дружок, — говорит она ему, — если я что и могу порисовать с натуры, так это череп или берцовую кость. Но черепа выходят лучше всего.
— Значит, мы пойдём на кладбище!
— Не хочу тебя расстраивать, — понижает Лидия голос, склоняясь к Нейтану, — но там не увидеть ни черепов, ни каких-то костей. Кладбища, знаешь, для того и нужны, чтобы мертвецы где попало на виду у всех не валялись. — Она коротко утвердительно кивает, заканчивая фразу, кладёт руку Нейтану на предплечье.
И, боже, Лидия видит, как на его щеках проступает лёгкий румянец, она готова поклясться в этом.
— Я вовсе не это имел в виду… Может, я хотел предложить откопать тебе натурщика! — Он издаёт нервный смешок. Лидия недоверчиво поднимает бровь, и Нейтан тушуется ещё сильнее, — Или нет! Я вообще ничего такого не имел в виду. Давай просто сходим погулять в воскресенье.
Было бы глупо соглашаться сходить с ним только из-за того, что он внезапно перевёлся к ним из какого-то другого колледжа, и вокруг его персоны просто неприлично много слухов и сплетен. И было бы глупо идти с ним только из-за того, что он шутит про откапывание трупов и цитирует Бодлера. Ещё глупее было бы согласиться просто потому что он стал одним из самых популярных парней колледжа, едва появившись тут, и сам факт свидания с ним будто бы нежно гладит Лидию по волосам.
Но всё это так удачно совпало — всё и сразу. И она согласилась. Как же иначе?
И к воскресенью всё катится в ад.
Она до последнего сидит в своей комнате, подбирая кольца, которые не будут слишком вычурными, но при этом покажут, что ей не совсем плевать на эту встречу. Что-то изящное и простое, но не слишком. Элегантное. Лидия упускает ход времени, засмотревшись на то, как массивные перстни оттеняют бледность её тонких пальцев. Гордыня — смертный грех, но Лидия влюбляется в свои руки каждое утро, когда нанизывает кольца и перстни на пальцы, почти впадает в транс, вглядываясь в молочную глубину янтаря. Когда в дверь стучит Нейтан и сообщает, что пришёл за ней, Лилия теряется, выпадая из этого оцепенения любования. Убирает кольца побыстрее, хватает первую попавшуюся под руку помаду и парой быстрых, отточенных движений завершает образ.
Она понимает, чем накрасилась, уже приняв букет георгинов от Нейтана. Ванильно-цветочный запах с пряной ноткой перебивает благоухание цветов. Лидия замирает, напрягаясь всем телом, и Нейтан — что за джентельмен — сразу делает шаг назад, давай ей личное пространство. В животе Лидии ворочается, перекладываясь поближе к диафрагме, недовольство и смутное разочарование.
— Тебе так идет эта помада, —говорит Нейтан, не отводя глаз с лица Лидии.
— Спасибо.
Поскорее вытереть губы хоть рукой становится неловким — не сразу же после такого комплимента. Лидия ставит цветы в вазу. Выходит из комнаты, закрывает её на ключ. Улыбается Нейтану.
Всё катится к чёрту.
Они идут на выставку, и Нейтан держится безукоризненно вежливо — так, как не ожидаешь от отпрыска богатой семейки; он заботится о Лидии, как о настоящей леди, но в глубине его глаз Дитц видит холодный огонь. Нейтан смущается того, как пристально она смотрит на него. Так и говорит. Недовольство ползёт по диафрагме, разбухая и занимая всё нутро.
Они гуляют по парку, разговаривая об искусстве и перформативных практиках. Уже даже направляются к кладбищу, когда Лидия понимает, что больше не может терпеть этого фарса.
Остановившись, она поднимает лицо. Ей хочется извиниться и сказать, что дело вовсе не в нём; это, правда, проблема Лидии. Она знала, что так будет. Ей нужно лишь несколько секунд, чтобы сформулировать мысли и заставить себя произнести их.
Но Нейтану всего девятнадцать, и он понимает всё не так. Лидия почти готова досадливо топнуть ногой, когда он наклоняется и целует её.
У него тёплые губы. От него пахнет чем-то медово-одеколонным. Диафрагма почти болит.
Он отстраняется от Лидии с самым мечтательным выражением лица, которое только можно себе представить, смотрит на неё нежно. Лидия видит, как от его лица отливает кровь, как он беспомощно открывает рот, хватая воздух.
Лидия в ужасе. Нейтана ведёт назад, и он шатается, едва соображая, что происходит. Его рвёт. Он падает на четвереньки и уже не встаёт: Лидия не видит смысла подавать ему руку, потому что он заваливается на бок с протяжным хрипом и затихает за считанные минуты. Кожа у него желтушная и влажная.
Как будто она не знала, что будет что-то такое.
Лидия слегка пинает Нейтана самым носком ботинок: может, ещё живой? Он не реагирует ни на слабые прикосновения, ни на увесистый тычок.
— Битлджус, я знаю, что ты здесь. Битлджус, Битлджус, ты бы не пропустил такого шоу. Битлджус, вы-хо-ди.
— Ты неприлично спокойна, детка, я рассчитывал на другой эффект.
Он появляется из кустов. Широко разводит руки в притворном удивлении:
— Это что же, его совсем убило?
Лидия неверяще качает головой, нахмурившись: ты серьезно, придурок?
— А ты на что рассчитывал? Что его наполовинку шандарахнет?
— Я рассчитывал, что если дарю девушке такую прекрасную помаду, она хотя бы подарит свой первый поцелуй в ней мне, а не — он брезгливо дернул плечом в сторону Нейтана, — какому-то психопатическому торчку! Я куда психопатичнее, если тебе это так важно!
Лидия чувствует себя ужасно. Недовольство отпускает диафрагму, оставляя место для скребущегося и чешущегося изнутри чего-то. Она смотрит на Битлджуса и облизывает губы. Закусывает их, съедая остатки этой проклятой отравленной штуки. Потому что так жить она больше не может.
— Даже не надейся! То, что убивает крысу, не убьёт таракана.
— Ты называешь меня мерзким рыжим насекомым?
— Ты чёрный таракан. — В голосе Битлджуса столько неприкрытой радости, что Лидия чувствует себя сбитой с толка. Он же всего лишь угробил её потенциального парня — не слишком захватывающе.
— Ты хотя бы избавишь меня от необходимости разбираться с телом?
— Лидс, ты убила человека, и это всё, что тебя волнует?
— Он был довольно скучным. И, кажется, суицидальным. Может, он только того и хотел. Не удивлюсь, если на кладбище он предложил бы мне прикопать его. Я успокаиваю себя этим. Истерить буду дома.
— Он повёл тебя на свидание на кладбище?!
— Только не делай вид, что не подслушивал всё, о чём мы там разговаривали.
— Какая безвкусица, — продолжает Битлджус, — какой китч! Так ему и надо.
Лидия смеётся, облизывает губы ещё раз. Она видит, как Битлджус следит за этим коротким движением, и ей бесконечно хочется податься вперёд, ухватить его за плечи. На языке остаётся странный привкус.
— Чем же ты его угробил? Выглядело жутко.. А на вкус такое сладенькое!
— Всем понемногу. Беладонна, гелиотроп, ландыши... Всякое.
Лидия улыбается.
— Какая-то оранжерея.
— Перфоманс, детка! Художник высказывался о том, что самые красивые цветы — самые опасные.
— Ого...
— И о том, что тебе не стоит ходить на свиданки со всякими придурками, которые тебе даже не нравятся.
— Может, он мне нравился... — Лилия чувствует внезапно сгущающуюся опасность и идёт на попятную, — Но только не после того, как его стошнило. Ну и мерзость!
Лидия улыбается через силу, когда Битлджус отвечает ей будто бы невпопад:
— Вообще ты сегодня была неотразимой красоткой. Крассься так почаще — парни будут головы терять!
Оставляя Битлджуса разбираться с лежащим на земле телом, Лидия чувствует, как похолодели её пальцы и как туго свернулся узел в животе. Ей страшно и легко.
Кажется, проклята не помада, а сама она, Лидия Дитц.
Ну и пусть.