Work Text:
Впервые это случается на совещании, причем на самом обычном. Сайно присутствует там только потому, что лишняя пара глаз на некоторых встречах при нынешнем недоверии мудрецов вернет уверенность в правительстве Сумеру.
Сам Сайно думает, что дело скорее в том, что большинство ученых не доверяют нынешнему Действующему Великому Мудрецу, который чинно восседает во главе стола и безжалостно отметает неловкие аргументы в пользу отклоненного предложения. Серьезно, за последний месяц матры получили анонимных жалоб на аль-Хайтама больше, чем на Азара во времена его правления. И это тоже было проблемой — Сайно забеспокоился, едва только начал разбираться, что случилось с теми, кто нашел смелость пожаловаться на прошлого Великого Мудреца.
Еще один росток той проблемы, которую они оба старательно пытаются устранить, но она слишком давно укоренилась в умах людей, а повлиять на гордых, упрямых ученых не так-то просто.
Хорошо, что на совещание Сайно принес с собой документы по последним делам. И хотя любопытство других людей всегда угрожает его работе, он не боится, что детали расследований попадутся кому-нибудь на глаза, потому что все написано его личным шифром и только он сам может выдать какую-нибудь информацию. То, что его считают цепным псом, готовым за любую оплошность рьяно наброситься на аль-Хайтама, обескураживает, но это можно вынести.
Зато какая ирония — он с большей готовностью примется за членов Академии по приказу аль-Хайтама, чем наоборот.
Сайно краем уха слушает, как обсуждают обесценивание отметок и количество поданных заявлений и как жалуются те, кто не покинул Академию после переворота и неожиданно обнаружил огромное количество нерассмотренных работ, оставшихся после того, как бывших коллег отправили отбывать наказание в Гандхарву.
И ох какой забавный разговор на эту тему у них был с Тигнари.
Аль-Хайтам сидит во главе стола и, когда заговаривает очередной ученый, почти не отрывается от своих заметок. Сайно готов признать, что за работой тот выглядит завораживающе: он невероятно продуктивен и пресекает любые бессмысленные дебаты резкими замечаниями, полными ясной логики, которую собравшиеся едва успевают осознать до того, как сменится тема обсуждения.
Он не тратит времени зря, и в такие моменты становится понятно, почему его назначили секретарем в таком молодом возрасте.
Их взгляды — бирюза и янтарь — пересекаются, аль-Хайтам обращается к Джаянти, молодой ученой из Ртавахиста, подавленной и перепуганной от того, что ей приходится представлять свой даршан.
Сайно моргает, понимая, что его поймали, но взгляд не отводит — какой смысл, если аль-Хайтам его уже заметил, — и отчасти ему хочется посмотреть на реакцию. Сайно в курсе, какая у него репутация, и слышал достаточно фантастических слухов о том, что под его взглядом люди признаются во всех грехах. Будь это правдой, при его работе это было бы даже полезно, но на самом деле все иначе — матры-новички покрываются холодным потом, завидев его вдалеке.
Аль-Хайтам же лишь слегка наклоняет голову.
Что-то не так, генерал?
Сайно моргает.
Нет.
Аль-Хайтам вскидывает бровь.
Тогда почему ты на меня смотришь?
Сайно пожимает плечами.
Скучно.
Аль-Хайтам кашляет, неосознанно дергая уголком губ, и Сайно давит улыбку, пока все остальные замолкают и в нервном почтении, словно ученики в присутствии строгого учителя, ждут ответа.
Прошло уже два месяца с тех пор, как властительница Кусанали вернулась на свое законное место, но новый уровень понимания между Сайно и аль-Хайтамом до сих пор ощущается странно — и это не плохо, а просто… необычно. С кем-то, кто носит титул мудреца, у него не было теплых отношений — и уж тем более к нему никогда не относились как к равному, — но теперь ему не хочется, чтобы было как раньше.
Приятно, что к его словам прислушиваются, а не отмахиваются от них, словно от неуместного замечания. Он все еще верит в то, что сказал аль-Хайтаму на праздничном ужине — тот и правда не подходит на роль мудреца. Но не потому, что ему не хватает навыков, а потому, что тот этого не хочет и сделает все, чтобы избежать подобной ответственности, если его заставят ее принять.
Потому что единственное, чего они добьются, если аль-Хайтам станет постоянным Великим Мудрецом, — Сумеру лишится одного из светлейших умов, одного из немногих, кто может исправить то, что произошло за последние пятьсот лет. Властительница Кусанали тоже это понимает и поэтому приняла его заявление на увольнение.
Правда, как скоро он действительно уволится, это уже другой вопрос.
Они втроем усердно работали, подбирая кандидатов на должности мудрецов, и добились неоднозначных результатов. Аль-Хайтам надеялся вернуться на пост секретаря через месяц, но его надеждам не суждено было сбыться, и с тех пор члены Академии стали раздражать его еще больше. И поэтому теперь Сайно получает жалобы на него, а не на себя.
Он снова смотрит на документы перед собой: шайка контрабандистов, очередные капсулы знаний, довольно серьезный случай плагиата и просьба лесных дозорных помочь им разобраться с браконьерами, которые заполонили лес Авидья после очищения зон Увядания.
Он как раз планирует свое расписание на следующие несколько недель — как минимум нужно посетить деревню Аару из-за контрабандистов, — когда посреди обсуждения очередной отклоненной заявки на исследование аль-Хайтам хмурится, отрывая взгляд от стола. Сайно знает, что у того впереди еще два совещания, и видит, что его терпение на исходе.
Аль-Хайтам говорит:
— Я согласен, что новых исследований стало тревожно мало, но если вы беспокоитесь о безопасности Божественного Древа и города, я бы посоветовал вам обсудить это с моим генералом. Он в этом разбирается…
Сайно впадает в ступор.
Ручка, которой он писал распоряжения, вздрагивает.
За столом все шокированно раскрывают рты и затихают, а многие со шлепком прижимают ладонь ко рту, смотря то на аль-Хайтама, то на Сайно в ожидании их реакции.
Сайно бы взглянул на них, если бы у него хватало сил.
У него в голове — абсолютная пустота впервые за много лет. Он опять заснул? Работы в последнее время больше, чем обычно, и Тигнари постоянно читал ему нотации о важности отдыха.
Как аль-Хайтам его назвал?
Сайно бездумно пялится перед собой. Он не может сдвинуться или хоть что-нибудь сказать, потому что оцепенение и растерянность резко сменяются всплеском эмоций, которые у него не получается распознать.
Удивление. Стыд. Злость. Гордость. Облегчение. Удовлетворение. Надежда.
Слишком много. Гораздо больше, чем нужно прямо сейчас, в таком окружении, под его взглядом, что быстро скользит по нему и снова возвращается к документам на столе.
В голове нет ничего, только два слова, повторяющиеся снова и снова, и снова.
Мой генерал. Мой генерал. Мой генерал.
Что это вообще значит?
— …Я не вижу смысла в этом предложении, и вы явно недостаточно его обдумали, прежде чем выносить на наш суд. Вы не впервые представляете исследование рецензентам. Мы пытаемся реструктурировать учебное заведение, в котором все настаивают, что руководствуются мудростью и тягой к знаниям, но продолжают упрямо цепляться за политику пятисотлетней давности и отказываются признать недостатки.
Слова аль-Хайтама возвращают Сайно в реальность. Обсуждение продолжается, и момент, когда Сайно мог бы ответить, уже упущен. Он трясет головой, стараясь отвлечься.
Это просто случайность. Оговорка.
Ему стоит проигнорировать ее и забыть, что такое вообще когда-то случалось.
Забыть не получается.
Сайно правда старается: с удвоенным энтузиазмом берется за привычную работу и ожидаемо вызывает обеспокоенные шепотки среди матр — а вдруг грядет что-то серьезное, — но это не помогает. Слова не выходят из головы, будто вплавившись в разум, и никак их оттуда не выкинуть.
Он перечитывает дела текущих расследований, подписывает заявки на отпуск, составляет отчет для властительницы Кусанали и усиленно тренируется, оставляя партнера по спаррингу изнуренно хватать воздух ртом.
Ничего не помогает.
Мой генерал.
Аль-Хайтам не из тех, кто не следит за своей речью. Он всегда тщательно подбирает слова и то, что он хочет сказать. Не тратит время на вежливость и пустую болтовню, каждым слогом добиваясь желаемого.
Так что же ему нужно в таком случае?
Слово «генерал» вопросов не вызывает. Это звание Сайно, они были на служебном заседании, и называть его по имени на глазах у всех было бы неуважительно. Большая часть Сумеру отчего-то считает, что они в тайне ненавидят друг друга — это совсем не так, но у этого есть и свои плюсы: те, кто строят козни действующему Великому Мудрецу, с радостью посвящают Сайно в свои планы, облегчая сбор доказательств их вины.
Нет, проблема не в слове «генерал». Не из-за этого Сайно никак не может перестать думать о том, что прозвучало несколько часов назад. Не из-за этого он в замешательстве.
«Мой».
Такое простое слово, и все равно оно потрясло его сильнее, чем он готов признать.
Что аль-Хайтам имел в виду?
Как один из тех, кто наряду с Архонтессой возглавляет нынешнее правительство, аль-Хайтам действительно может приказывать генералу махаматре, но он никогда не пытался этого делать. Хотя даже если он этого не делал, Сайно технически все еще его генерал махаматра. Двое других мудрецов до сих пор не оправились от случившегося и не могут командовать им без одобрения Великого Мудреца или того, кто исполняет его обязанности.
Пытался ли аль-Хайтам напомнить присутствующим, что Сайно отвечает непосредственно перед ним? Это была скрытая угроза? Вроде «это мой генерал, и даже не вздумайте пойти против меня», подразумевая «мой меч», «мой щит», «мое оружие»?
Или он просто заявлял о своей силе? «Генерал махаматра отвечает передо мной, и только я могу им командовать?»
Может, аль-Хайтам собирался сказать «мой друг», но потом понял, как странно это звучит, и потому обратился по званию? Сайно тут же отметает это предположение, потому что аль-Хайтама не заботит, что о нем думают другие. Он бы не выбрал другое слово, он бы сказал «мой друг» и продолжил вести себя как обычно.
Сайно тяжело вздыхает и подавляет желание приложиться лбом о стол, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль.
А может, аль-Хайтам сделал это, просто чтобы заморочить ему голову и загрузить на весь оставшийся день? Если да, то своей цели он добился.
Скорее всего, это действительно так, и Сайно стоит успокоиться и сосредоточиться на чем-нибудь полезном. Новичков среди матр в последнее время прибавилось, но им все еще предстоит пройти процесс отбора, и каждому нужно назначить наставника. До завтра Сайно нужно как минимум набросать черновые варианты расстановки людей, чтобы старшие матры могли начать тренировки со своими подопечными.
Мой генерал.
Хватит с него.
— Как думаешь, что люди имеют в виду, называя тебя своим?
Тигнари выплевывает сок и закашливается. Сайно как хороший друг хлопает его по спине.
— П-прости?
— Прощаю. Было бы очень невежливо с твоей стороны задохнуться во время нашего разговора. Мне ведь даже пришлось взять отгул, чтобы тебя навестить, — старательно ровным тоном заявляет Сайно.
Тигнари морщится.
— Вот не надо. Ты пришел проверить, как идут дела у бывших мудрецов и Лесного дозора, чтобы отчитаться властительнице Кусанали. Ты отгулы берешь, только когда твои бедные коллеги тебя заставляют, потому что ты уже не стоишь на ногах или накопил столько выходных, что по закону обязан их использовать.
Сайно уступчиво кивает. Они сидят на балконе хижины Тигнари, вокруг шумит лес, а воздух влажный почти невыносимо. С их места Сайно наблюдает, как Коллеи, улыбаясь, пробирается с другими дозорными через траву.
Давно он не видел, чтобы она двигалась так свободно, и теперь он вновь испытывает облегчение от того, что их революция принесла столько хорошего — не только городу, но и лесу, и пустыне, и всем людям, которые зовут Сумеру домом.
Тигнари тычет его в лоб.
— А теперь повтори вопрос и расскажи подробнее.
Сайно сдерживает желание отказаться от обсуждения, раз уж они сменили тему, но изначально он сам об этом заговорил, да и Тигнари умеет добираться до самой сути — Сайно именно это и нужно.
— Ну, допустим у тебя есть… друг, — начинает он. Слова путаются в голове. Тигнари вскидывает бровь, когда возникает пауза.
— У меня много друзей. Ты как один из них должен об этом знать.
— И этот друг называет тебя своим посреди совещания. Как ты думаешь, что он имел в виду? — Сайно едва не морщится от того, насколько плохо это звучит. Тигнари теперь смотрит на него, вскинув обе брови.
— Кто-то сказал «мой Сайно»? — неверяще спрашивает он.
Сайно качает головой.
— Нет, он назвал меня… своим генералом. — Щеки краснеют от воспоминаний. Если Тигнари заметит, Сайно скажет, что дело в жаре.
Тигнари откидывается на спинку кресла, прищуривается и легко дергает ушком. Сайно заставляет себя не отводить взгляд. Запутанный клубок эмоций в груди сбивает с толку, и Сайно совершенно не гордится тем, что приходится просить о помощи.
— На ум приходит только один человек, которого ты бы назвал другом и который вместе с тобой мог присутствовать на совещании. И обращаться к тебе по званию, а не по имени. — Тигнари скрещивает руки на груди и усмехается.
У Сайно по спине пробегает дрожь.
— Аль-Хайтам назвал тебя его генералом?
— Да.
— Действующий Мудрец, формально секретарь Академии аль-Хайтам?
— Да.
— Человек, которого ты пытался убить в пустыне?
— Я не пытался его убить. Я хотел арестовать его… — спорит Сайно, но Тигнари это не останавливает. Он только еще самодовольнее усмехается.
— Человек, с которым ты был бы не против…
— Об этом мы не говорим, — резко перебивает Сайно, остерегаясь, что их могут подслушать. — Мы напились и слишком много рассказали, и если ты продолжишь в таком духе, я тоже вспомню все, что ты мне тогда наговорил.
Тигнари сдается, наклонив голову, но усмехаться не прекращает.
— То есть наш знаменитый Мудрец назвал тебя его генералом при толпе прославленных членов Академии, ну как минимум тех, кто там остался, и ты теперь пытаешься понять, что он имел в виду.
— Об этом я тебя и спрашивал. — Совсем рядом замолкает птичья трель, а следом доносятся чавкающие звуки — у спинокроков обед. Тигнари отводит взгляд, проверяя, как там Коллеи и ее отряд, а затем снова смотрит на Сайно.
— Наверное, самым неочевидным образом спрашивал, — вздыхает он и становится серьезнее. — Сайно, ты эффективно ведешь допросы, лучше многих знаешь, как читать людей, и в последние месяцы теснее всех работаешь с аль-Хайтамом. Почему ты меня об этом спрашиваешь?
Вопросы хорошие, только Сайно на них ответить нечего.
— Я не понимаю, — признается он. — Я сначала решил, что просто не расслышал, но остальные тоже удивились, и… Я не знаю, почему не могу выкинуть это из головы.
— Я тебе вообще не верю. Ты слишком хорошо понимаешь свои чувства, чтобы не знать причину.
— Тигнари…
Тот хмурится.
— Ты слишком усложняешь. Если ты спрашиваешь меня всерьез, то… Если бы кто-то назвал меня своим, я бы сразу подумал, что в этом есть романтический подтекст.
— Вот как… Но это, ну, невозможно, потому что…
Сайно, продолжая объяснять, не обращает внимания на то, с каким громким стуком Тигнари ударяется лбом об стол.
Это невозможно.
Сайно было бы проще перестать думать обо всем этом, если бы аль-Хайтам перестал так его называть, но, видимо, в прошлый раз тот воспринял молчание Сайно за согласие, раз продолжает это говорить.
Постоянно.
— …обсудите с моим генералом, он недавно вернулся из Порт-Ормоса…
— …получил отчет от моего генерала. Не нужно и дальше…
— …не стану вмешиваться в работу моего генерала. Меня оскорбляет сама…
Сайно слышит это каждый день. Аль-Хайтам даже не думает прекращать, и Сайно медленно сходит с ума. Уже поздно спрашивать, зачем он это делает, не боясь выглядеть глупо, да и все в Академии, кажется, успели привыкнуть — через три недели они перестали удивленно открывать рты и таращить глаза. И только некоторые из особо порывистых матр по-прежнему морщатся, но молчат.
А затем начинаются прикосновения.
Когда аль-Хайтам впервые до него дотронулся, Сайно чуть не перебросил его через плечо. Они столкнулись с особенно упертой ученой из Вахуманы, и аль-Хайтам объяснял ей, что нет, Академия не может возобновить исследование руин Хадж-Нисут, не получив разрешение пустынных племен.
Она кипела от гнева, громогласно высказывая все, что думает по поводу «пустынных дикарей». Сайно слышал подобное бессчетное количество раз, теперь он даже с интересом прислушивается, сколько стереотипов сможет упомянуть очередной недовольный, и оценивает оригинальность их слов. Такой подход помогает сохранять привычное безразличное выражение лица. И в тот раз он ждал, пока она закончит, чтобы отвести ее на допрос.
От злости она перестала следить за речью, проговорилась про Фатуи, и Сайно напрягся.
И почти забыл, что хотел сказать, потерял мысль, когда аль-Хайтам положил ладонь ему на лопатку, слегка надавливая. Только годы тренировок позволили Сайно не ударить его — он просто замер на месте.
Ладонь была очень, очень теплой, и все внимание Сайно сосредоточилось на том, как горела кожа под ней. Ученая продолжала говорить, и аль-Хайтам отвечал ей, но за гулким стуком сердца Сайно их не слышал.
Нет, кое-что он все-таки услышал:
— …если вы еще раз оскорбите моего генерала, то волноваться будете уже не только об отклоненной нелепой заявке…
Сайно едва ли запомнил, что было дальше, но прикосновение аль-Хайтама, кажется, выжглось в памяти — его вспомнить было очень легко.
И снова аль-Хайтам принял его молчание за согласие. И хотя касается он реже, чем называет своим, Сайно все равно не может закрыть на это глаза.
Аль-Хайтам похлопывает по плечу.
Задевает пальцы Сайно своими.
Жмет руку дольше, чем того требует вежливость.
Легко подталкивает, положив ладонь на поясницу, когда они идут по коридорам Академии, старательно избегая просителей и подхалимов.
Кроме Тигнари — и Лизы до того, как она покинула Сумеру, — никто Сайно так не касался, и поведение аль-Хайтама — ну кто бы мог подумать — сбивает с толку. Сайно знает, что он не робот, знает, что аль-Хайтам считает его своим другом, но все равно каждый раз удивляется, когда обтянутые перчаткой пальцы тянутся к нему.
И раз за разом Сайно не отталкивает.
Потому что хуже всего — его собственная реакция. Хуже всего — то, как предательски в груди расцветает надежда, разросшаяся, словно сорняк. Она оплетает его сердце и легкие, и он сдается на ее милость с каждым вдохом. Однажды, он уверен, она его задушит.
Маленькая искорка, что от слов Тигнари превратилась в пожар. Его пламя разгорается все ярче и ярче — от каждого дружеского прикосновения, от каждого чертового «мой», с которого все началось.
Сайно — генерал махаматра. Его работа научила не надеяться на невозможное, но аль-Хайтам снова перевернул его мир и оставил Сайно барахтаться в этом в одиночку. Даже в мыслях врать себе бесполезно — Сайно нравится происходящее.
Нравится близость.
Нравится их новая норма.
С каждым днем он все сильнее чувствует странную гордость за то, что он — генерал аль-Хайтама. И эта гордость гораздо ощутимее, чем запутанный клубок эмоций, что вызывают в нем мысли о служении мудрецам.
И все равно этого недостаточно.
Они всегда были на равных, еще до того, как научились друг другу доверять и действительно стали напарниками, но сейчас Сайно кажется, будто он отстает. Если он и правда принадлежит аль-Хайтаму — в любом смысле, — тогда аль-Хайтам должен быть…
Критической точки ситуация достигает после конфликта с Сираджем.
Сайно старательно сдерживает гнев: проверяет, как дела у Люмин и Паймон; приказывает доставить всех членов Роя в город для допроса; убеждается, что комплекс, построенный, чтобы потешить амбиции, разрушат до основания.
Большинство монстров скрылось в лесу, тех, что остались, хватает, чтобы выместить на них злость, немного отпустив контроль.
В мастерской сверкают фиолетовые вспышки электро, а в воздухе отчетливо пахнет озоном. В мыслях рычит дух. Ни его, ни Сайно план аль-Хайтама не впечатлил, но спорить сейчас, на грани паники-гнева-страха, было бы глупо.
Поэтому Сайно сдерживается. Выполняет свою работу, кивает в ответ на обеспокоенные взгляды подчиненных и намеренно не следует за Люмин, когда та направляется к аль-Хайтаму домой. Прошлый опыт научил Сайно мудрости терпения, и хотя желание поспорить с аль-Хайтамом велико, он умеет себя контролировать — иначе не стал бы генералом махаматрой.
Проходит три дня, прежде чем суматоха, устроенная Сираджем, успокаивается, и большую часть времени Сайно настолько занят, что общается с аль-Хайтамом только через матр, когда отправляет тех передать ежедневный отчет. Властительница Кусанали, узнав про незаконное исследование и познакомившись с Бейнуни, обеспокоилась тем, что и другие могут использовать Акашу не по назначению, и на столе Сайно кипа дел о подозрительных личностях все растет и растет, и вряд ли в ближайшем будущем у него появится свободное время.
Проходит три дня — и затем он отправляется к аль-Хайтаму.
Он не пользуется лифтом — слишком долго и проблематично, если застрянет внутри, — привычно забирается по Божественному Древу и лезет в окно, которое теперь постоянно открыто. На улице дует приятный ветер, одна из сумеречных птиц, свивших гнездо на подоконнике, едва обращает на Сайно внимание, принимаясь за семена и фрукты, принесенные в качестве платы за молчание.
Оконная рама не скрипит, когда Сайно открывает ее шире, спрыгивая на пол. Аль-Хайтам сидит за столом. Причудливое кресло, что стояло здесь раньше, теперь, к счастью, заменили на более практичный стул.
— Если в следующий раз кто-то надумает тебя убить, предупреди меня заранее. — Аль-Хайтам вздрагивает, услышав голос Сайно, и тот готов признаться, что это даже приятно. — В крайнем случае, дай мне достаточно времени подготовить группу очистки. — Сайно подходит к столу, но на свободный стул не садится. Аль-Хайтам довольно быстро приходит в себя, в его глазах на секунду видно облегчение от понимания, что это Сайно.
— Признаться честно, я не предполагал, что Сирадж сможет стольких переманить на свою сторону. Или он харизматичнее, чем я считал, или нынешний состав Академии куда более ведомый, чем я думал. — Он говорит сухо, как обычно, но, если прислушаться, можно распознать в его тоне недовольство.
Сайно фыркает и снимает шлем, оставляя его на столе. На улице жарко, и они тут вдвоем, так что нет смысла соблюдать формальности.
— Но ты ведь все равно ожидал, что там кто-то будет, верно? — тянет он.
Аль-Хайтам хмурится. Они знают, как понимать выражения лиц друг друга, и Сайно интересно, что аль-Хайтам видит сейчас. Злость? Грусть? Решительность?
— Конечно, его проект же заключался в создании человеческого роя. Такое сложно провернуть только с одним человеком.
— Учитывая все это, потрудись объяснить, почему ты ни слова мне не сказал о покушении на тебя до того, как уже отправился лично разбираться с Сираджем? — Сайно наклоняет голову и говорит преувеличенно спокойно.
Аль-Хайтам удивленно смотрит на него.
— Ты злишься.
Сайно кивает.
— На то, что я самостоятельно решил проблему, потому что ты и так постоянно перерабатываешь и разрываешься между заданиями.
Сайно бьет ладонью по столу, наконец выпуская эмоции, что копились в нем все эти дни.
— Я злюсь, потому что ты отправился на встречу с тем, кто хочет тебя убить. Злюсь, потому что ты взял с собой только одного человека. Злюсь, потому что ты не дождался меня. Аль-Хайтам, я в ярости из-за того, что ты, кажется, совершенно не волнуешься о своей безопасности, — рявкает он, пристально смотря на аль-Хайтама поверх резной поверхности стола и заставляя того отвести взгляд.
Аль-Хайтам, конечно, не отводит. Только возражает:
— Сирадж никогда не убил бы меня своими руками. Он бы заставил кого-то из своих последователей или попытался бы натравить на меня побольше монстров. Разговор лицом к лицу не опаснее коммуникации через Акашу. — Он встает, и Сайно мысленно ругается, потому что теперь приходится смотреть на него снизу вверх. — Человек, который пошел со мной, это Люмин, и насколько я знаю, она одна из лучших мечниц Тейвата и надежный союзник. Если бы я ждал тебя, то Ильяс заподозрил бы, что я ему не доверяю, и уверился бы в своих подозрениях, если бы со мной пошел мой… генерал махаматра.
Сайно замечает оговорку, но ничего не говорит, хмурясь и скрещивая руки на груди.
— Хочешь, чтобы я поверил, что ты не смог бы придумать план, включающий мое возвращение? Или что мы с тобой не смогли бы одурачить Ильяса, который и так едва соображал из-за ослабевшей связи с Роем? — Сайно так просто этого не оставит. — Я тебя знаю, аль-Хайтам, не прикидывайся дураком. И не думай, будто я не заметил, что ты ничего не сказал на мое последнее замечание.
Аль-Хайтам молчит, напрягаясь под пристальным взглядом Сайно, но его лицо ничего не выражает. Сайно вздыхает неожиданно устало — злость тут не поможет, ему приходится иметь дело с человеком, чье упрямство вполне может посоревноваться с его собственным.
Он осторожно обходит стол, останавливаясь напротив аль-Хайтама. Стоит спокойно, позволяя гневу раствориться и уступить место чему-то более тонкому. Здесь нужен другой подход.
— В Сумеру ты единственный, кто может помочь мне навести порядок в нашем доме. Ты не просил, да и не хотел этого, но работать с тобой в тысячу раз лучше, чем с теми, с кем я работал раньше. Не имеет значения, насколько ты не подходишь для этого. Глупо отрицать, что ты нам нужен. Ты мне нужен. — Только благодаря годам тренировок Сайно замечает, как замирает дыхание аль-Хайтама.
И он решает его добить.
Он медленно тянется вперед, кладет ладонь аль-Хайтаму на шею, цепляя подбородок, и отваживается произнести со всей властью своего положения:
— Если я действительно твой генерал, то и ты — мой. Мой — и я должен тебя защищать, поддерживать и любить.
Слова повисают между ними. Аль-Хайтам тяжело сглатывает.
— В следующий раз, когда мой секретарь решит рискнуть собой, надеюсь, ты вспомнишь этот разговор и придумаешь что-то получше. — Сайно ухмыляется, чувствуя, как учащается пульс под пальцами. — Договорились?
Аль-Хайтам прищуривается, притягивая Сайно ближе.
— Ты тогда не сказал ничего против. Признаюсь, сначала я оговорился, замечтавшись, но ты промолчал, и…
— Да или нет, аль-Хайтам.
— Мне никогда не нравились подобные вопросы, — говорит он, поглаживая шею Сайно большим пальцем. — И я думаю, что мне нужно что-то более убедительное, если мой генерал будет добр оказать мне такую услугу.
Сайно подается вперед и целует его.