Archive of Our Own

Говорили, что в других деревнях дела обстояли немного иначе: в одной из них у людей на коже заранее проступали обрывки первых обращенных друг к другу фраз, во второй чёрно-белый мир в глазах смотрящего начинал играть всеми красками только после встречи со своим соулмейтом, в третьей родственным душам снились одинаковые сны, в четвертой передавались вкусовые ощущения, в пятой – боль… В Конохе в этом отношении было и проще, и сложнее одновременно.
В Конохе обретали через потери, а бюро находок, бывшее самым популярным местом деревни, по совместительству исполняло роль своеобразной службы знакомств.
Любой, кто внезапно обнаруживал у себя дома не принадлежащие ему предметы, просто относил их куда положено, оставлял свои контактные данные и – вуаля. Дело, как говорится, в амигаса. Сотрудникам оставалось только сопоставить заявления о находках с заявлениями о пропажах. Третий и впрямь оказался отличным организатором. С другой стороны, даже такая, казалось бы, идеальная схема не решала всех проблем. Иногда вещи просто терялись. Иногда терялись с концами. Да и соулмейты, как ни печально, были далеко не у всех. Учиха Обито знал об этом по собственному горькому опыту.
Поначалу он ещё надеялся – не просто на везение, но на чудо.
– У меня сюрикены пропали, – не глядя Рин в глаза, пробормотал он.
– О… – огорчилась та. Брови у неё приподнялись, а уголки губ наоборот опустились.
– У тебя нет? – с надеждой спросил Обито, чувствуя, как начинают гореть щёки.
– Я не брала, честно, – развела руками она.
– Я не в том смысле, – он закусил губу. Теперь пылали уши, шея и лоб. Любовь и стыд сжигали его не хуже катона, но в отличие от катона были ему в принципе неподвластны. Впрочем, с катоном у него тоже ладилось не всегда.
– А! – просияла она. – Тогда надо поискать. Если хочешь, можем вместе.
Конечно же, он хотел.
И они отправились к Рин и перевернули всю её комнату вверх дном, и потом ещё проделывали это не единожды – у Учихи вечно что-нибудь пропадало.
Однако ни разу в вещах Рин не обнаружилось ни его мяча, ни футболок, ни конфет на палочках, ни свитков с домашкой – ничего из множества утраченных им вещей.
Надежду на чудо Обито потерял, но молиться не перестал, просто изменил формулировку. Вместо «Только бы она, только бы она!» теперь он регулярно повторял: «Только бы не он, только бы не он!». Мысль о том, что соулмейтом Рин может оказаться Какаши, в которого та была влюблена, повергала Обито в тоску и экзистенциальный ужас. Такое иногда тоже случалось: когда соулмейт оказывался не просто другом, но – парой, и брак Минато-сенсея был тому отличным примером. Однако для Рин такой же судьбы Обито не хотел и эгоистично радовался в глубине души, что влюбленность Рин оказалась столь же безответной, сколь и его собственная. Всё-таки было в этом дурацком мире что-то, похожее на справедливость. Или хотя бы на равновесие.
Рин, конечно же, об этом не знала. Она утешала и поддерживала Обито, как могла. Но по-настоящему свободно он вздохнул только тогда, когда какой-то пацан с торчащим на макушке хвостом и шрамом поперек переносицы притащился однажды на полигон и спросил её:
– Ты Рин Нохара?
– Я, – насторожилась она.
– Ты это… банку с краской не находила?
– Находила, – медленно сказала Рин. Невесть откуда взявшаяся опрокинутая банка с краской испортила ей письменный стол. Обито, конечно, рьяно попытался отчистить его с помощью дзюцу, но в итоге получилось только поджечь.
– А, ну, значит, эт твоё, – просиял пацан, щербато улыбаясь от уха до уха, и протянул ей какую-то тетрадку.
Рин ахнула и, покраснев до корней волос, прижала её к груди.
– Я дальше первых двух страниц не читал, честное слово, – заверил её тот.
– Врёшь поди, – не глядя на него процедил Какаши.
– Не вру! Сам ты врёшь! – вскинулся пацан. – А я вырасту и стану хокаге! А хокаге должен быть самым лучшим, самым сильным и справедливым! И вообще, дневник – это слишком личное!
Умино Ирука – так его звали, и свой тернистый путь к посту главы деревни он начал с того, что разукрасил высеченные в камне лица предшественников. А банку с краской посеял, удирая от патруля.
Рин пошла провожать его до края полигона – шагала рядом, положив руку ему на плечо, и смеялась. У неё был красивый смех. С точки зрения Обито, просто чудесный. А еще чудеснее было то, что мальчишка оказался младше неё на несколько лет и, следовательно, в романтическом плане не представлял никакой угрозы. Впрочем, в карьерном – тоже.
– Шпана, – обронил Какаши, глядя им вслед.
– Бакаши! За языком следи – это же её соул! – рявкнул Обито, бросаясь на него – не столько чтобы потренироваться в тайдзюцу, сколько чтобы выпустить пар и хоть немного осадить этого заносчивого засранца.
Он терпеть не мог, когда Какаши говорил о ком-то в таком пренебрежительном тоне.
К тому же, Умино Ирука, по мнению Обито, был абсолютно прав: Какаши Хатаке врал. Не словами, нет, наоборот, в своих суждениях он был и прям, и удручающе откровенен – швырял людям правду в лицо, словно кунай: бил без промаха, не испытывая ни жалости, ни стыда. И тем не менее, лицемерил. Какая-то глубинная ненастоящесть скрывалась в нем, текла под маской, под кожей, как вода подо льдом, плескалась на дне зрачков, струилась в холодном равнодушном взгляде, и Обито чувствовал её – подспудно и постоянно. Другое дело, что облечь эти ощущения в слова и аргументы не мог – только в неумелые ругательства и не достигающие цели удары.
Да ещё и эта влюбленность Рин – даже на полях этой злосчастной тетрадки, её дневника, Обито успел разглядеть обведенное сердечком ненавистное имя.
Так или иначе, Какаши Хатаке не просто раздражал – он бесил. Утешало одно: соулмейта у этой занозы в заднице тоже так и не находилось.
Впрочем, самому Какаши на это было, по ходу дела, плевать. Он с утра до ночи торчал на полигоне, оттачивая навыки, иногда застревал в библиотеке, временами сычевал у себя – опять что-то читал, но эти книжки он почему-то прятал от чужих глаз, и сколько Обито ни пытался подловить его и стащить хотя бы одну – ничего не выходило. Не получалось даже рассмотреть обложку как следует.
Обито помучился какое-то время и – тоже забил. На Какашины книжки. Но не на соулмейта. Потому что за свою не слишком долгую, но интересную жизнь он посеял уже дофига всякой всячины и до сих пор ничего не вернулось обратно: ни с соулмейтом, ни без него.
Это было мало того что обидно, так ещё и чудовищно неудобно: некоторые вещи были ему по-своему дороги, некоторые – элементарно нужны. К тому же, надежда встретить родственную душу всё еще жила в его сердце, хоть и приобретала постепенно горький привкус отчаяния. В конце концов, Обито перестал регулярно наведываться в бюро и от апатичной раздражительности перешел к деятельному злому азарту. Если уж соулмейт оказался настолько ленив и нелюбопытен, что даже не пожелал хотя бы разок притащиться в бюро находок, следовало его немного взбодрить.

Поначалу Обито был банален: он пришивал на то, что терялось чаще всего – вроде носков и перчаток – метки. Большинство вещей и без того несли на себе клановый герб в том или ином виде, однако Обито, то и дело облизывая исколотые подушечки пальцев, кривыми стежками вышивал на ткани свое имя.
Потом имя и номер телефона.
Потом имя, номер телефона и адрес.
В один прекрасный день он не выдержал.
«Ну и какого хрена?!» – вышил он на очередном носке и почувствовал, что ему немного – самую капельку – полегчало.
«Долго тебя ждать, сволочь?» – появилось на следующем.
«НЕ ТУПИ» – Обито счел, что на футболке, прямо под изображением красно-белого веера, этому будет самое место.
На первых порах ему помогала Рин – тоже неплохой способ провести в её обществе чуть больше времени. Однако дни тянулись за днями, а все усилия пропадали втуне – вместе с вещами и размещенными на них добрыми советами и недобрыми пожеланиями провалиться к Кьюбиной матери и сгореть к хренам собачьим в Аматерасу: Обито писал их даже на купюрах, нетерпеливо выводя буквы на мятой бумаге. Деньги он терял с неменьшим успехом, чем носки и карандаши.
– Может, он у тебя фетишист? – выдвигал гипотезу Эбису. – Коллекционирует. Потому и не возвращает.
– Не суди по себе, – подкалывал приятеля Генма. – Может, он просто раздолбай. Ну типа, своё-чужое: какая разница – понимаешь?
У него всё было до безобразия просто. Генма забыл одну из своих зубочисток в Ичираку, а Райдо нашел её у себя дома – та впилась ему в задницу, когда он плюхнулся на диван. Так и обрели друг друга, как говорится, через одно место.
– Асума?
Тот пожал плечами, почему-то покосившись на Куренай.
– А почему вообще «он»? Может, «она».
– «Она» бы прибежала давным-давно. Девчонки любопытны как кошки.
– А почему «девчонка»?
– А кто? Столетняя старушка?
– Как вариант.
– Слепая. Поэтому и послания Учихины не читает. Иначе давно бы ему за такое хамство уши оборвала.
– Или прикованная к инвалидному креслу. Поэтому и в бюро не идет.
– Или вообще младенец. Ну а что? Всякое бывало.
– Эй, Учиха, ты там под кроватью у себя поищи – может, соска где завалялась или подгузник…
Они, конечно же, ржали.
Обито обижался и лез в драку. Рин бросалась разнимать.
Какаши равнодушно проходил мимо.
Майто Гай нарезал около него круги: вопил про Силу Юности и предлагал очередное дурацкое соревнование.
В том, что эти двое – соулмейты, не сомневался никто.
– Идеально же, – сказал Райдо. В квадрате из пальцев, как в фоторамке, виднелась худощавая фигура в чёрной полумаске, закрывающей нижнюю часть лица, и зелёный смазанный силуэт, мечущийся вокруг.
– В чем и смысл, – кивнул Генма. – Баланс и ориентир. – И тут же свистнул и крикнул вдогонку: – Эй, счастливчики, на свадьбу хоть пригласить не забудьте!
Какаши даже не оборачивался, Майто Гай что-то возмущённо кричал в ответ.
Весёлая компания, конечно же, не прислушивалась – ржала и сворачивала в сторону раменной.
Рин невидяще смотрела на Обито и, прикусив губу, заклеивала пластырем очередную ссадину на его лице. Обито глядел на то, как дрожит её подбородок, и ненавидел всех, включая себя и своего соулмейта – неизвестного и, вполне возможно, несуществующего. Его буквально тошнило от этой ненависти, от жалости к Рин и ещё – от страха, потому что за всё это время он не нашел у себя ни единой чужой вещи, а ведь не надо было быть гением, чтобы понять: людей, которые никогда ничего не теряли, попросту не бывает на свете.
Нервы окончательно сдали, когда пропали очки. Так же бесследно, как и всё остальное. Без очков было откровенно плохо: глаза воспалялись – краснели и чесались от пыли, веки отекали и тяжелели. Недолго думая, Обито выхватил из кармана носовой платок, чернила расползлись на ткани.
«ОЧКИ ХОТЯ БЫ ВЕРНИ, КОЗЛИНА!!!»
Почему-то он был уверен, что если его соулмейт вообще существует, то это обязательно парень. Теперь платок надо было непременно посеять. Выброшенные вещи не считались – это он тоже знал по опыту, полученному на том этапе, когда, за неимением других идей, решил своему соулмейту отомстить – и выкурить его из норы. На находки рассчитывать не приходилось, так что Обито целенаправленно тренировался терять. Но первый кунай с печатью тогда рванул чуть ли не в руках, второй – почти под ногами, когда выпал из рюкзака и ударился о землю. С третьим всё оказалось в порядке – он таскался с ним по деревне до ночи, но по закону подлости оружие так и осталось при нем. Было и ещё несколько неудачных попыток – после десятой Обито перестал их считать. Однако в конце концов, у него получилось.
Остаток того дня он провел на Скале Хокаге, отчаянно вслушиваясь и вглядываясь в открывающуюся панораму: не слышно ли криков «Пожар! Горим! Помогите!»? Не поднимается ли где хотя бы еле заметный дымок? Но нет, в Конохе было тихо, а над Конохой – ясно.
– А, может, он из другой деревни? Или вообще из другой страны?
В принципе это бы многое объяснило. Это был бы в своем роде прецедент: случаев международного соулмейтства история Конохи не знала. Но…
Рин смотрела на него с жалостью.
Эбису и компания ржали, прикидывая, как какой-нибудь брутальный нукенин из Тумана регулярно находит у себя под подушкой Учиховские носки с вышитыми на них оскорблениями.
Какаши закатывал глаза и молчал.
Но очки стали последней каплей.
Обито запихал платок с посланием в открытый рюкзак, из которого предварительно вытряхнул все остальное, и, не закрывая его, рванул через всю деревню.
Сорок минут спустя он, задыхаясь и рукавом отирая струящийся по лицу пот, буквально рухнул во дворе Академии.
– На, – Какаши бросил ему очки и, сунув руки в карманы, повернулся, чтобы уйти.
Обито замер, ощущая, как пот на теле превращается в ледяную корку.
Нет-нет-нет, Ками-сама, только не это, боже!..
– Ты… Ты… Ты!.. – он так и не мог восстановить дыхание толком. Горло перехватывало: от страха, от шока, от злости, от разочарования, от… – Как ты… Откуда…
– Я нашёл их на полигоне.
– Врёшь!
Какаши остановился вполоборота и холодно глянул на него.
– Я нашёл их на полигоне, – процедил он. – Ты сам виноват: раскидываешь свой хлам где попало, а потом истеришь.
Обито рывком вытряхнул рюкзак – мятый носовой платок вывалился на землю. Он так и не успел его потерять. Значит, послание не доставлено адресату. Значит, никакой Какаши не соулмейт. И вообще никакого соулмейта у Обито Учихи нет.
– Видишь? – сказал Какаши, разглядев надпись. – Говорил же, не льсти себе, всё гораздо проще. Ты безалаберный растяпа. Не стоит питать иллюзий.
Горькая правда оказалась горькой вдвойне от внезапного осознания: кто угодно, кто угодно, даже этот невыносимый высокомерный придурок в качестве соулмейта, был бы лучше, чем вот такое вот одиночество и пустота, лучше, чем необходимость принять тот неоспоримый факт, что никто и никогда в этом мире не поймёт его с полуслова и полувзгляда, не поддержит, не утешит, не будет на его стороне – что бы ни случилось, как бы он ни был неправ или виноват…
У Обито защипало в носу, а глаза предательски заслезились. Он схватил очки и судорожно натянул их на голову.
– Зачем тебе это? – глядя на него сверху вниз, спросил Какаши. Подошёл чуть ближе, присел на корточки, свесив руки между колен. – Почему для тебя это так важно? Почему ты так хочешь его найти? Боишься, что сам по себе, без соулмейта ты ничего толком не можешь, ничего из себя не представляешь?
– А ты почему не ищешь? – огрызнулся Обито. – Почему тебе наплевать? Неужели боишься, что твой соул окажется нормальным человеком, и ты наконец поймешь, какое ты на его фоне дерьмо?! И все остальные тоже это увидят?
Какаши покачал головой.
– Хорошо, что ты не мой соулмейт, – помолчав, произнес он. – Хотя на твоем фоне даже дерьмо сияло бы не хуже бриллианта.
И Обито не сдержался – попросту не смог промолчать.
– Да и слава богам! – отчаянно выкрикнул он. – От тебя никогда не дождешься ни поддержки, ни понимания! Да я бы первый вскрылся, если бы всю жизнь пришлось иметь с тобой дело!
На секунду ему показалось, что ледяная броня с гулким звуком дала трещину и под ней вот-вот проглянет настоящее и живое, но нет – последний момент очень четко отпечатался в сознании: и всё то же равнодушное выражение чужого лица, наполовину скрытого маской, и кулак, который со смачным хрустом заехал Обито в челюсть.
А потом он захлебнулся болью, словно водой, и ушёл в беспамятство, как под лёд.

Отношения с Какаши, и без того неблестящие, после этого разладились окончательно. Но, как ни странно, это отрезвило и позволило взять себя в руки – хотя бы настолько, чтобы завязать с этим нелепым цирком и посланиями в никуда на салфетках. Тем более, что на носу была очередная миссия: пришлось сосредоточиться на вещах более важных, чем личные счеты и безуспешные мучительные попытки дотянуться до высокой планки, заданной чертовым Какаши Хатаке. Не успел Обито порадоваться, что получил чунинский жилет, как чёртов Какаши без особых усилий сдал на джонина, и сияющий взгляд Рин опять оказался прикован к нему, словно цепями. Купленный Обито букет упал в дорожную пыль.
Сердце в очередной раз не разбилось разве что чудом – у него оказалось очень сильное сердце, очень крепкое и выносливое. Оно не разлеталось на осколки – только болело и трескалось, словно стекло от резкого перепада температур: от абсолютного счастья до полного отчаяния – меньше, чем за секунду. Было откровенно не до проблем с его так и ненайденным соулмейтом. Даже если допустить, что тот всё-таки существовал, едва ли он мог бы чем-то помочь.
Однако и совсем не думать не получалось. Как не получалось сцепить зубы и хранить стоическое молчание. Перед Кушиной и остальными Обито еще хорохорился, задирал нос и уверенным тоном нес чепуху, но самому себе он солгать не мог, и Минато-сенсею – тоже.
Было стыдно – за свою слабость, и обидно – от несправедливости мира.
– Что я, хуже всех, что ли?
– Обито, это не так, ты и сам прекрасно знаешь, – мягко возражал Минато-сенсей.
– Тогда почему у других есть, а у меня нет?
– Ты не знаешь этого наверняка.
– Я же так старался! Столько всего ради него потерял!
– Почему ты так уверен, что это «он»?
– Потому что девчонки любопытные. А этот – явно ленивый равнодушный засра…
– Обито. Не выражайся, пожалуйста.
– Ладно, извините…
На душе было тяжело – так, словно каждый вдох давался с трудом. Словно его придавило громадным камнем, и он лежит под ним распростертый и не может пошевелить даже пальцем. Хотя и ночь была тихой, и воздух свежим, и небо, высокое, звёздное, куполом накрывало уснувшую землю. От нагретого за день солнцем валуна, на котором они сидели, ещё тянуло слабым, еле ощутимым теплом. По другую сторону, свернувшись калачиком под одеялом, спала Рин. Чуть поодаль в спальнике дремал этот дурак Бакаши – неблагодарный и абсолютно бесчувственный.
Обито, обернувшись, задержал на нем взгляд.
– Какаши тоже пока не нашёл своего, – тихо сказал Минато-сенсей.
Обито отвернулся, приподнял очки и потёр глаза пальцами.
– Да он и не ищет. Не нужен ему никто, – буркнул он. – Ему вообще плевать… Все с ним носятся: Какаши то, Какаши сё… Восторги, подарки… Он понятия не имеет, что такое потери.
– Ты настолько в этом уверен? Тогда позволь рассказать тебе о его отце…

По итогам ночного разговора кое-что стало понятнее, но облегчения это не принесло. Наоборот, заставило Обито напрячься ещё сильнее – особенно после того, как им пришлось разделиться. Минато-сенсей ушёл своим путем, Какаши остался за главного, и всё окончательно пошло наперекосяк.
На них напали, ублюдки из Ивагакуре похитили Рин, а Обито вдрызг разругался с Какаши и фактически дезертировал из отряда. На этот раз они даже не подрались толком: на это просто не было времени. Он заехал Какаши в челюсть и, не раздумывая, устремился за похитителями, а Какаши, как выяснилось позднее, пометавшись в растерянности, всё же рванул за ним.
Задание они провалили.
В остальном тоже сложилось не особо удачно. Как-то им в тот день не везло. Как-то их, наверное, неправильно подобрали. Команда должна работать в одном направлении, а они – все трое – тянули этот воз в разных: Какаши – направо, справа было правое дело, так уж исторически повелось; Обито – налево, следуя велению сердца, сердце в грудной клетке располагалось со смещением; а Рин… Рин качалась посередине, у неё вообще всё было перепутано: сердце справа – она любила Какаши, а правое дело слева – она поддерживала Обито и считала своим долгом присматривать за ним.
И от этого на душе ощущалась такая тяжесть, что даже дышать становилось трудно.
Обито лежал на земле, придавленный обломком скалы, смотрел в далёкое небо и думал, что всё это как будто уже с ним было. Как будто правой половины тела у него не существовало вовсе, а что касается левой – Рин держала его за руку, её пальцы сжимали его ладонь. И ещё у него был глаз. Это он чувствовал. Но кроме этого – ничего.
Какаши маячил на границе поля зрения – бледный, в крови и с повязкой через всё лицо, он дрожал и плакал, винил во всем себя и впервые на памяти Обито был похож на человека, а не на оживший памятник Идеальному Шиноби – безотказному инструменту в чужих умелых руках. Такого Какаши хотелось действительно пожалеть – и хоть как-то утешить.
– Эй… – еле слышно позвал его Обито. – Я единственный тебя не поздравил, когда тебе дали джонина… Зато сейчас придумал, что подарить… – Самые лучшие подарки – это нужные и полезные, а что для ниндзя может быть нужнее и полезнее шарингана? – Смотри не потеряй только… А то достанется какому-нибудь придурку, и… Рин, давай…
Она склонилась над Обито, и её залитое слезами лицо стало последним, что он увидел, прежде чем погрузиться во тьму. Потом пришлось полагаться только на слух. Он лежал и слушал, как опять заплакала Рин, и как глухо застонал Какаши – видимо, в отличие от Обито, ему всё-таки было больно. Живым всегда тяжело и больно. Только мертвым легко, подумалось Обито. Ему становилось всё легче и легче с каждой секундой. Если бы не острая тоска по этим двоим, было бы совсем хорошо.
– Эй… – снова позвал он, не ощущая ни языка, ни губ. Надо было признаться Рин. Во что бы то ни стало. И ещё сказать этому дураку, чтобы он непременно…
Обито сделал короткий, почти невесомый вдох и отчетливо понял, что на всё его не хватит: придется выбирать между эгоизмом и настоящей любовью.
– Позаботься о ней… Слышишь? Какаши, защити Рин, обещай мне…
Конечно, этот придурок пообещал. Обито ещё успел разобрать, как тот, судя по крикам и треску райкири, прикончил кого-то из подобравшихся к месту обвала вражеских ниндзя, и вернулся назад, чтобы вытащить Рин. Как раз вовремя: землю прошила мучительная длинная дрожь, и сверху посыпались камни, навсегда отрезая Обито от неба, от солнца, от мира, от прошлого и от будущего, от тех, кто был ему близок и очень дорог.
Может и хорошо, подумалось вдруг ему, что он так и не встретил своего соулмейта, иначе это была бы трагедия – ведь нет ничего страшнее, чем оставлять своей родственной душе чувство одиночества и беспомощности, груз неизбывной вины и горечь настоящей утраты. А так – какой-то чувак всего лишь получил в наследство от Обито пару ношеных маек и десяток разноцветных носков.
А потом сковавшая тело тяжесть стала невыносимой, выдавила из него остатки воздуха, остатки слов, чувств и мыслей, и что-то хрустнуло внутри, и его большое терпеливое сердце устало дернулось в груди раз, другой… И пришла тишина.

***

Мягко говоря, к такому жизнь его не готовила. Тем не менее, когда в комнате вдруг запахло озоном, замелькали электрические разряды, и в клубах дыма из ниоткуда появилась чья-то фигура, Тоби среагировал молниеносно. Отточенным движением он пнул тарелку с десертом в угол, натянул на лицо маску, а на плечи набросил длинный тяжёлый плащ из плотной чёрной ткани, расшитой багровыми облаками, – прямо поверх пижамы с принтом из весёленьких медвежат.
Дым рассеялся, треск разрядов утих, фигура выпрямилась и внимательно посмотрела на Тоби единственным видимым глазом – правым. Левый был скрыт под надетым набекрень хитаем-ате. Из-под хитая во все стороны торчали нечёсаные светлые лохмы цвета остывшего пепла. Их нельзя было не узнать.
У Тоби отвисла челюсть.
– Ка… – начал он, но вовремя опомнился и прикусил язык. И даже выкрутился – по его меркам, вполне удачно: – …кая неожиданная встреча! Что ж, Копирующий, можем решить всё здесь и сейчас.
Годы тренировок не прошли даром – в руке у Тоби словно из ниоткуда появился кунай.
Но Копирующий ниндзя, он же Шаринган Какаши Хатаке, в бой вступать, похоже, не торопился. Вместо того, чтобы тоже выхватить из подсумка оружие или хотя бы сложить печати, он окинул Тоби печальным взглядом и медленно вынул из нагрудного кармана разгрузки небольшой свиток.
Тоби напрягся в ожидании неприятных сюрпризов.
Хатаке присел на корточки, раскатал свиток по полу и, погружая руки в бумажное полотно, принялся неторопливо вытаскивать оттуда предметы: старый кожаный мяч и бумажного воздушного змея, кунаи и сюрикены, моток веревки, непарные сандалии и перчатки, ворох разномастных носков, футболки и носовые платки, свитки с домашкой, зимнюю меховую шапку, зубную щетку…
Тоби, оцепенев, наблюдал за процессом.
Гора вещей на полу всё росла и росла, и уже доходила ему почти до колена – здесь были чайные ложки и кружки, коробка для бенто, библиотечные книжки, махровое полотенце, конфеты на палочке и яблочные огрызки, фантики от жвачки, деньги – пачка бумажных купюр, разрисованных оскорбительными посланиями, и горстка монет, мумифицированные мандарины, очки…
Апофеозом всего стал длинный чёрный плащ, расшитый багровыми облаками. Хатаке пристроил его на груду разномастного барахла, а поверх него положил оранжевую маску с одинокой прорезью под правый глаз – точно такую же, как та, которая была надета сейчас на Тоби, и, наконец, документ.
«Только для служебного пользования» – сообщала одна ярко-красная надпись.
«До прочтения сжечь» – настоятельно рекомендовала вторая.
Заголовок гласил: «Секретный План Уничтожения Мира».
Тоби нервно сглотнул. За то, что он где-то пролюбил эту хрень, ему в своё время здорово влетело от старика Мадары.
Какаши Хатаке поднялся на ноги, вздохнул и сказал:
– Йо… А ты ничуть не изменился, Учиха. Всё такой же растяпа.
И Тоби почувствовал, как земля качнулась у него под ногами.
Давным-давно, в детстве, Обито часто воображал, что почувствует, когда наконец увидит своего соулмейта: радость, удивление, злость, надежду, досаду, восторг, обиду или, может быть, разочарование… Эту головокружительную смесь ощущений было сложно описать простыми словами.
То, что переживал сейчас Тоби, не имело названия по определению. Но оно поднималось откуда-то из глубины души, неотвратимое, большое и страшное, и жгло его изнутри, словно чёрное пламя Аматерасу.
– Ты… – враз онемевшими губами произнес он. – Ты… Ты… Ты…
– Я. – обречённо согласился Хатаке. – Пожалуйста, не злись, Обито. Клянусь тебе, я не знал.
– Как?! Как ты мог не знать, если… если… – Тоби прикусил губу, чтобы не закричать. – Если всё всегда появлялось…
– Вот именно, – сказал тот.
– Что «вот именно»?
– Дома, Обито. До-ма.
– Ты приходил домой каждый вечер! Возвращался с тренировок! Из Академии! Сутками валялся, когда болел! – Тоби начинал задыхаться. Большое и страшное душило его изнутри. – Мы тогда тебя навещали!
Навещала, конечно, Рин, а Обито тащился за ней следом, чтобы лишний раз не оставлять её с Какаши наедине. Но теперь это было неважно. Важно было не это.
– Общежитие, – устало сказал Хатаке. – Обито, это была общага. А ещё у меня был дом. Настоящий дом, где я родился и рос, пока… Я давно там не был, с тех пор как… После того, что случилось с отцом. А когда вернулся – много лет спустя…
Он запрокинул голову и глубоко вдохнул, а потом так же длинно, тяжело выдохнул. Тоби с трудом удержался от того, чтобы метнуть в эту беззащитно открытую шею кунай.
Хатаке снова посмотрел на него, и губы под тёмной, закрывающей нижнюю половину лица маской сложились в улыбку – мягкую и какую-то виноватую. Тоби разглядел её даже без шарингана.
– У меня вся комната была завалена твоим барахлом…
И потом он говорил – очень долго, не замолкая. О том, как разбирал вещи: проветривал, чистил, стирал и гладил, зашивал прорехи, сломанное – чинил, разбитое – склеивал… Попутно читая все те послания, которые Обито ему отправлял, и вопросы, которые задавал.
Тоби слушал молча. Лицо под маской полыхало от нечеловеческого стыда: нет, не за те дурацкие детские оскорбления – кроме бессильной ругани на купюрах было и еще кое-что.
Иногда, в приступах отчаяния, Обито писал своему несуществующему соулмейту не о том, какой тот козёл и как Обито ждет не дождется, чтобы набить ему морду, но о совершенно других вещах: о своих сомнениях и страхах, об одиночестве, о своей безнадёжной влюблённости и таких же безнадежных попытках прыгнуть выше собственной головы, о том, что он очень скучает по погибшим родителям, о том, Кушина дразнится, а Минато-сенсей в него не особенно верит, а Рин, конечно, самая лучшая, но смотрит только Какаши в рот, а этот дурак Какаши…
Сами по себе, разрозненные и не особенно связные, эти послания особой опасности не представляли, но Тоби понимал: если собрать их воедино, как, судя по всему, Хатаке и сделал, картина будет просто катастрофическая.
Сделав усилие, он всё-таки оторвал взгляд от пачки бумажным обрывков, аккуратно перевязанных лентой.
– Поздновато спохватился, – кое-как выдавил из себя он.
– Я боялся, – просто сказал Хатаке. – Боялся возвращаться домой. Боялся даже представить, что у меня может быть родственная душа. Думал, что я этого не заслуживаю. Заранее с этим смирился. Был уверен, что даже если кто-нибудь и найдется, то этот человек обязательно меня бросит – так или иначе, если уж даже родной отец… Я… Я поэтому и не искал. Поэтому тебя тогда и ударил. От страха и еще потому, что ты сказал, что вскрылся бы, если бы пришлось иметь со мной дело. А мой отец… Мой отец покончил с собой… Я боялся и ещё – я дико тебе завидовал. Потому что ты любил, и злился, и радовался, и обижался, а я не чувствовал ничего, даже чужие чувства не мог принять: я боялся не только терять, но и приобретать… Ты видел мир вокруг себя, а я нет – тебе вечно попадались на дороге какие-то бабки с сумками или потерявшаяся малышня или котята на деревьях, и тебе до всего было дело. Тебя любили, а ко мне предъявляли требования, которые я боялся не оправдать. С тобой дрались, а со мной не связывались. Ты мог опаздывать, потому что проспал, а я всегда приходил заранее – потому что мне не спалось. После смерти отца мне часто снились кошмары. Тебя хватало на всех, а я был совсем пустой, никому ничего не мог предложить. Я ударил тебя тогда от страха, а сказал, что ты никчемен, из зависти – несмотря на все неудачи, ты продолжал искать. У тебя была надежда, а у меня её не было.
Тоби повел подбородком, пытаясь расслабить шею – большое и страшное словно тисками сдавило грудь, мешая толком вдохнуть.
– Это у тебя было всё, идиот. Признание, уважение. Невероятный талант. Успех. Она всегда смотрела на тебя, такого крутого шиноби.
– Но бинтовала твои раны.
– Потому что ты их толком не получал.
– Я боялся их получать: боялся не быть самым лучшим. Я боялся терять, ведь если бы пропажа ко мне не вернулась, это лишь подтвердило бы мои страхи и добавило новых. И поэтому никогда ничего не терял.
– И что, за всю жизнь…
– Да. Ни одной вещи. Вообще ничего. Ни ключей, ни сюрикена, ни пуговицы. Я был предельно собран и аккуратен в том числе и поэтому. Но чего боишься – то и случается. Я потерял тебя.
Тоби вздрогнул. Пальцы непроизвольно сжали рукоять куная, словно чужое горло.
– Я виноват, Обито. Я сделал неверный выбор. Мой отец был прав, ты был прав, а я ошибся.
– Да уж, – через силу выплюнул Тоби, – лучше бы носки пролюбил, скажи?
Но Какаши Хатаке не принял отравленной ядом сарказма шутки.
– А потом я потерял Рин.
– Не смей!.. – «Благодарить» за смерть Рин, равно как и за печать, безобразное клеймо, цепями сковавшее сердце, разум и волю, следовало всё того же Мадару. Но бешеное желание причинить Хатаке боль, хотя бы самую малость отплатить ему за годы собственных мучений взяло верх, и Тоби прекрасно знал, как этого достичь. – Ты её убил.
У Хатаке дёрнулась щека.
– В ней запечатали Треххвостого. Она спасала деревню. И… – он запнулся, но с явным трудом заставил себя продолжить. – Она просила меня убить её, я отказался. Я считал, что мы найдём другой выход, но… Она решила за меня – подставилась под моё райкири.
– Хватит оправдываться!
– Я лишь говорю, как всё было. И это не снимает с меня вины за то, что я её не уберёг.
На долгие полминуты в комнате повисла мёртвая тишина.
– И что теперь? – Тоби застыл, разглядывая груду вещей и четко понимая, что он на грани. Стоит ему сделать лишнее движение – и то большое и страшное, что сидело внутри, выйдет из-под контроля. – Зачем ты мне всё это притащил? Хочешь разжалобить? Или надеешься откупиться? От неё – цветами на могиле, а от меня – этим?!
Он наконец поднял взгляд на Хатаке, ожидая увидеть в нем знакомое подспудное лицемерие – и невольно задохнулся: из единственного видимого глаза Какаши на него смотрел тринадцатилетний мальчик – тот самый, который, плача, пытался голыми руками сдвинуть с места скалу, чтобы спасти товарища. Глупый жест. Жест отчаяния – бессмысленный, инстинктивный и нелогичный, совершенно нехарактерный для живого оружия – идеального, хладнокровного, безупречного.
Этого не было. Это не могло быть правдой. Большое и страшное взвыло и забилось внутри, ломая ребра и раздирая плоть.
Тоби двинулся с места, мгновенно оказавшись перед Хатаке. Шаринган в прорези оранжевой маски вспыхнул ярко-красным огнём.
– Что ж. Хотя бы не гендзюцу. Это было бы оскорбительно.
– Один удар, – тихо сказал Хатаке, сдвигая хитай на лоб и открывая свой левый глаз с тёмными запятыми томоэ на багровой радужке. – Я пропущу один удар, Обито. Чтобы ты убедился, что я не клон и не под хенге. Но – только один. Не больше.
Чужой кулак со смачным хрустом впечатался в его челюсть, заставил потерять равновесие, отшатнуться на пару шагов назад.
– Это ты так думаешь, идиот, – прошипел под маской Тоби и рванулся в атаку.
Техники они не использовали.
Отчасти потому, что в небольшом помещении было особо не развернуться, отчасти потому, что, как подозревал Тоби, чёртов Какаши выбрал биться на его поле, как бы давая ему некоторую фору. Тайдзюцу всегда было сильной стороной Обито. Говоря откровенно, чёртов Какаши превосходил его и в рукопашном бою, но теперь за плечами Тоби были годы упорных тренировок, а неродной шаринган должен быть неслабо тянуть из Хатаке чакру. Так что в конечном итоге шансы оказались примерно равны, и уже через десять минут красивый бой по всем правилам превратился в некрасивую драку без каких-либо правил.
Звенели, сталкиваясь, кунаи.
Под ногами хрустели осколки битой посуды.
В конце концов, они просто сцепились и, ожесточенно лягаясь, покатились по разбросанному тряпью. Именно тогда, получая и нанося удары, вслушиваясь в хриплое дыхание – своё и чужое, дурея от боли и шалея от внезапного, ничем не объяснимого счастья, Тоби осознал: то большое и страшное всё-таки вырвалось на свободу. И оно по-прежнему не имело названия. Зато обретало имя.

В конце концов, у него не осталось сил даже для того, чтобы пошевелить пальцем. Он лежал на спине и смотрел в потолок Убежища, но видел над собой – небо. Летнее, высокое, безоблачное, такое, каким оно было в тот день, когда чудовищная тяжесть придавила его к земле. И точно так же, как тогда, ему было невероятно легко – думать, говорить и решать.
Тишина плыла над миром, но теперь другая, нестрашная, и в этой первозданной тишине Обито с удивлением прислушивался к себе – к неровным глухим ударам, раздающимся в глубине грудной клетки. Он не слышал их долгие, очень долгие годы. Словно вообще забыл, что у него есть сердце. Словно оно молчало до сих пор – с того самого дня – как остановившиеся часы. А теперь вдруг снова пошло.
– Эй! – наконец не выдержал он. – А как ты меня нашёл?
Какаши, судя по всему, валявшийся где-то неподалеку и тоже с трудом приходивший в себя, глубоко вздохнул и тихо рассмеялся.
Этот звук потряс Обито: никогда раньше он не слышал, как тот смеётся.
– Представляешь, – сказал этот дурак, – я потерял кунай.
– Я их пачками терял и до сих пор продолжаю – и что?
– Это был особый кунай. Подарок от Минато-сенсея. Помнишь, светлый такой, с печатью на рукояти?.. Техника Летящего Бога Грома. Он мог перемещаться в пространстве, используя такие кунаи, как вехи.
– Он тебя научил?
– Нет. Не успел… Или не захотел. Но он научил ребят – Райдо, Иваши, Генму. Правда, эта вариация подразумевала групповое исполнение, да и формулу пришлось изменять под себя, но в конце концов у меня получилось.
Обито вздохнул.
– Кто бы сомневался…
– Я сомневался. Я с некоторых пор вообще всегда в себе сомневаюсь, – невесело усмехнулся Какаши.
– Долго пытался?
– Очень долго. Иногда просто руки опускались. Но твоя футболка с надписью «НЕ ТУПИ» оказалась отличным мотиватором.
Обито довольно хмыкнул.
– Значит, я всё-таки тоже гений?
– Несомненно… Только в следующий раз, когда надумаешь отправить сообщение вида «Засранец» или, например, «Идиот», добавляй местоимение «Ты». А то без него такое послание можно расценить не как обращение, а как подпись.
– Дурак, – беззлобно сказал Обито и наугад кинул в него оказавшимся под рукой огрызком.
Какаши снова рассмеялся.
– Самое трудное, – помолчав, продолжил он, – было его потерять. Вот с этим я и вправду намучился.
– Нетерпение – оборотная сторона таланта, – философски изрек Обито, вспомнив свои бесчисленные неудачи. – У кого таланта нет, тот привыкает к тяжелому труду. Я сто раз тебе взрывную печать с кунаем отправить пытался. Один раз даже удалось, но так и не рвануло. Интересно, почему…
– А… Ты там с символами немного напортачил. Поторопился.
Обито скорчил гримасу.
– Блин… А ты, значит, всё-таки смог.
– Не-а… Я свой кунай неделю с собой таскал – ноль эффекта. Потом догадался Наруто отдать, чтобы тот потренировался. И представляешь, часа не прошло, как он его на полигоне посеял… Вот где настоящий талант.
Обито покачал головой.
– Всё равно. Пойти в одиночку туда, не знаю куда… Дурак ты, Какаши, но невероятно везучий. Счастье, что Пэйн народ разогнал и сам куда-то свалил. А если бы все дома были?
Пэйн давно был такой же марионеткой в руках Тоби, как и остальные, но признаваться в этом Обито не хотелось. К тому же, он и впрямь не представлял, как бы выкручивался, объявись этот придурок Бакаши у всех на виду – например, во время собрания.
– Учиха, у которого все дома, – это фантастика, – вздохнул Какаши. – Со времен Шисуи таких не помню.
Обито криво улыбнулся, оценив каламбур.
– Тогда тем более – зачем было так напрягаться?
– Затем, – отозвался тот, – затем, что в этом весь смысл. Для этого и нужны соулмейты. Это ведь не те, кто смотрит нам в рот и всегда с нами соглашается. Это люди, благодаря которым мы учимся.
– Чему?
– Вспомни признаки проявления. Учимся слушать других – и слышать. Видеть красоту мира. Делиться сокровенным. Чувствовать вкус жизни. Ощущать чужую боль как свою. Возвращать утраченное и вспоминать о забытом. Речь ведь не только о вещах. Не только и не столько…
– … я знаю.
Обито закрыл глаза. Всё правильно. Всё действительно так. Это касалось не только материального мира.
Если один утрачивал способность любить – другому давалось сильное и щедрое сердце, способное дарить, ничего не ожидая взамен.
Если один замыкался в себе – другой открывался миру и людям, и все тяжёлые сумки, и все несмышленые дети, и все котята на ветках доставались ему.
Если один отставал – другой устремлялся вперёд.
Если один становился расчётливым и циничным – другой сначала делал, а потом думал.
Если один оказывался на краю гибели – для другого начиналась новая жизнь.
Впрочем, даже смерть не была помехой.
Законы мироздания продолжали действовать по обе стороны бытия.
За прошедшие годы они с Какаши как будто поменялись местами, а теперь всё словно перемешалось и разделилось – не поровну, конечно. Но всё равно – на двоих.
Именно так это работало. Баланс и ориентир.
Обито пошевелил рукой и не глядя выудил из груды барахла конфету на палочке – в детстве он их попросту обожал.
Бездумно развернул обертку и засунул леденец рот. Во время драки Какаши здорово приложил его головой об пол, и от оранжевой маски откололся солидный кусок. Острые края задевали кожу. Зато теперь ничто не мешало гонять конфетную палочку из одного угла рта в другой.
– Ладно… – попялившись в потолок ещё немного, Обито сел, снял пришедшую в негодность маску и глянул на растянувшегося Какаши. – Эй, Бакаши, подъём!
– М? – тот повернул голову, помедлил, но тоже принял сидячее положение. Посмотрел на лицо Обито, но тут же отвёл взгляд, а потом нерешительно стянул на шею свою тряпку.
Губы у него были разбиты, из носа сочилась кровь. Какаши вытер её тыльной стороной ладони – получилось не очень. Он покачал языком один из передних зубов и поморщился.
– У тебя родинка на подбородке, ты в курсе? – сказал слегка обалдевший Обито. Никогда раньше он не видел Какашиного лица.
– Я вообще-то почти каждый день бреюсь, – проворчал тот. – Кто из нас дурак ещё, спрашивается…
– Ой, ну ладно, – Обито вытянул ногу и несильно пнул его в лодыжку. – Вставай давай. Дел невпроворот. Надо возвращать твои потери.
– Какие? – Какаши свел светлые брови к переносице.
– Такие. Учих – в Коноху, Коноху – в светлое будущее... А то у нас тут, знаешь ли, планов громадьё… – Обито покосился на Секретный План Уничтожения Мира.
Какаши проследил за его взглядом.
– А…
– Читал? – прищурился Обито.
Какаши покивал.
– Ознакомился.
– Ну и как?
– Честно?
– Честно.
– Ммааа… В порнухе Джирайи логики и правдоподобия больше. Но фантазия у тебя богаче.
На этот раз они рассмеялись оба.
Потом Какаши посерьёзнел.
– Да… Итачи я тоже потерял. Он ведь здесь, у вас?
– Тут, у нас. Куда ему ещё-то деваться.
– А Саске?
– Пока у Орочимару. Но это только пока. Потом либо сам от него свалит, либо братец его выдернет. Всё равно к нам припрётся. Это работает, Бакаши. Все твои потери рано или поздно становятся моими приобретениями.
– И наоборот.
– И наоборот, – согласился Обито.
Он подтянул к себе бумагу, раскопал в груде барахла огрызок карандаша и принялся исправлять «Уничтожения» на «Спасения».
– Э, не-не-не, – запротестовал Какаши, – дай-ка лучше сюда. Тебе серьезные документы нельзя доверять по определению.
Коротко застонав, он встал и, хромая, приблизился к Обито.
– Отвали, Бакаши, – отмахнулся тот. Потом отложил бумагу в сторону и посмотрел на протянутую руку.
Он узнал этот жест – старый, полузабытый, тоже родом из детства. Раскрытая ладонь с прижатыми к ней мизинцем и безымянным пальцем. Печать перемирия. Точнее, половина печати.
Обито задумался.
Впереди его ждало немало неприятных моментов.
Надо было рассказать Какаши правду о Рин.
Надо было рассказать Какаши правду о Мадаре – как настоящем, так и фальшивом.
Надо было рассказать Какаши правду о Тоби – целую кучу дерьмовой и страшной правды, включая тот факт, что, чтобы вытащить своего с таким трудом обретенного соулмейта из этого дерьма, Какаши придется его убить.
Однако в целом…
В целом, ничего особо не изменилось.
Всё было, как в детстве, а значит, должно было закончиться хорошо.
Какаши всегда укладывал его на обе лопатки, всегда первым поднимался на ноги и всегда, после каждого спарринга, первым протягивал ему руку. Разве что раньше он никогда не улыбался при этом так, как сейчас, – не только губами, но и глазами: искренне, открыто, по-доброму. Он вообще раньше не улыбался – за него это делал его ненайденный соулмейт.
Обито подумал ещё немного, а потом привычным жестом обхватил его пальцы и, не обращая внимания на боль в изуродованной половине лица, широко улыбнулся ему в ответ.