Chapter Text
— Если ты не прекратишь бить в дверь, я вызову полицию, — Бард старался говорить уверенно, но на последнем слове голос его заметно дрогнул, и от человека по ту сторону двери это не ускользнуло.
— Ты? — пьяно протянул он. — П-полицию?
Из-за двери раздался пьяный гогот.
— Уходи, — снова попросил Бард. — Ты не имеешь права здесь находиться, закон на моей стороне…
— Закон, — дурное веселье сменилось столь же дурной злобой. — Ебал я тот закон. Дожили — бывший зэк жену отбил! Квартиру! Сы-ы-ына!
Последнее слово его собеседник провыл, напоследок шандарахнув обоими кулаками в дверь.
Бард поморщился. Бродяга за его спиной гневно засопел. Бард с тревогой подумал о Музе, которая сидела в комнате с коробкой пластилина и включенной аудиокассетой — что, конечно, не могло отвлечь её от происходящего.
— Тебя лишили родительских прав, — напомнил Бард.
— Права, — орал мужик, переходя из слезливой фазы в патетическую. — Права свои знают! Умные больно! Одни права, никаких обязанностей… Сын… Сын отца обязан почитать… И жена… обязана…
— Ты мне не отец! — заорал, не сдержавшись, Бродяга, и Бард с трудом удержал его, бешено кинувшегося на дверь. — Ненавижу тебя! Уходи, ненавижу, ненавижу!
— Персей! — заголосил мужик с новой силой. — Не дерзи отцу! Шкуру спущу! Персей, иди к папке…
— Ненавижу! — Бродяга сорвался на визг.
— Тише, не отвечай ему, — быстро зашептал Бард, крепко прижимая к себе мальчика. — Он сам уйдёт, просто не отвечай…
— Чего, притих? — осведомился мужик за дверью. Бард молчал, крепко стискивая плечи Бродяги, чувствуя, что его колотит. Муза испуганно выглянула из комнаты, держа в руках рыжую пластилиновую то ли лису, то ли белку.
— Давай пойдём сейчас на кухню, — говорил Бард, стараясь не думать о том, кто за дверью, и о том, что ему сейчас предстоит сделать. — Ты попьёшь, и тебе станет легче… Звёздочка, давай тоже с нами…
— Бродяга заболел? — спросила Муза, с испугом глядя на побледневшего брата.
— Да, — согласился Бард. — Ему немного плохо.
За дверью продолжались пьяные выкрики.
— Дяде тоже плохо? — продолжила допрос Муза. Бродяга дёрнулся от её слов.
— Ненавижу его, — просипел Бродяга сорванным голосом, судорожно, до синяков вцепился Барду в руку, и всхлипнул.
— Дядя сам виноват, — пробормотал Бард, осторожно подталкивая Бродягу к стулу.
— Я его ненавижу, а он пришёл… К нам, сейчас.
На столе в беспорядке лежали ещё не помытые после поминок тарелки. Прошёл ещё один год с тех пор, как не стало Доры.
— Он уйдёт, — Бард почти силой усадил Бродягу на стул, сунул стакан воды — мальчик жадно, давясь, выпил его, и Бард тут же налил новый. Муза суетилась рядом, мучая свою белколису.
— Потихоньку, — говорил Бард, гладя Бродягу по плечам и спине. — Дыши глубоко.
— Но я его ненавижу…
— Правильно, — согласился Бард, и Бродяга глянул на него чуть удивлённо. — Конечно, ты его ненавидишь. Но он же хочет, чтобы ты кричал, правильно? Мы же не будем делать, как он хочет?
— Но он так не уйдёт, — прошептал Бродяга.
— А мы сейчас его прогоним, — с напускной весёлостью сказал Бард, как никогда презирая себя за малодушие. — Сейчас его отсюда… уберут.
— Ты позовёшь доктора? — спросила Муза.
— Можно и так сказать, — Бард сделал попытку улыбнуться. «Когда ты его усыновлял, ты спокойно стоял в зале суда, тряпка, а сейчас не можешь сделать один несчастный звонок? Защитить своего ребёнка? Грош тебе цена, Бард!»
Бард снял со стены трубку тяжёлого стационарного телефона.
— Алло, полиция?..
Биологического папашу Бродяги действительно убрали — довольно деликатно, под пьяные вопли о том, как «этот пидарас жену мою увёл и уморил, сына против меня настроил, квартиру отжал, и вообще он, товарищи, из этих беспредельщиков: поезда под откос пускал и отрезанными головами на площади махал, что ж вы, не знаете? Чему он пацана научит?..»
Муза, снова устроившаяся в комнате, бездумно сворачивала из пластилина что-то чёрное, страшное и антропоморфное. Чуть успокоившийся Бродяга время от времени крыл отца страшным, у него же почерпнутым матом — Бард следил только, чтобы он снова не начал задыхаться.
С Бардом были вежливы. Разговаривали сочувственно, с пониманием, как одни усталые люди с другим уставшим человеком. Одного из приехавших он узнал — лет пять назад, ещё работая на скорой, ездил к нему на вызов. Тем не менее, когда они ушли, Бард, чувствуя бешеное сердцебиение, стащил через голову промокшую насквозь футболку и полез в шкаф за другой. «Форма такая же, — подумал он, нервно и не совсем осознанно облизывая губы. — Возможно, даже та же самая. Только герб на нашивках другой».
— Расскажешь мне, кто у тебя здесь? — спросил он у Музы, расположившей чёрного человека среди ярких зверьков. Муза рассказала.
— …А потом пришли волки, лисы, тигры и медведи и его прогнали, — сказала Муза. — Потому что у них есть зубы и когти, а у зайцев нет. А самого-самого маленького зайчонка я спрятала, чтобы он не смотрел.
— И этот человек никогда не возвращался? — спросил Бард.
— Никогда, — серьёзно сказала Муза. Бард, надеясь, что так и будет, взялся укладывать Музу спать.
— Раскрашенные стены
Однажды упадут,
Увидишь ты со сцены
Разнообразный люд, —
тихо пел он, и Муза, натянув одеяло до подбородка, смотрела куда-то мечтательными глазами, представляя, видимо, что она действительно живёт в волшебном ящичке, оклеенном изнутри её же рисунками. «Разнообразный, да. Куда уж разнообразнее», — порой Бард боялся того дня, когда Муза, такая восприимчивая, с таким живым, развитым воображением, сможет увидеть этот мир во всей его неприглядной полноте. Когда-то он считал, что нельзя ограждать ребёнка от мира — теперь же знал, что это попросту невозможно.
— По проволоке тонкой
Пройдёшь однажды ты
Над ярмаркою громкой,
Над гомоном толпы.
«Сможет ли она? Пройти, не сорваться, не упасть, на радость всей этой толпе?» — Сам Бард не мог похвастаться своим везением. Муза, уже сонная, переступала двумя пальцами по краю тумбочки, воображая канат.
— Пускай у акробатов
Неважные дела,
Не будешь ты богата,
Но будешь весела.
*
Бард грустно улыбнулся. Когда-то он предполагал такой исход для самого себя. Муза, светлая, немного печальная, пока куда больше похожая на Дору, чем на него — лучше бы ей такой и оставаться, никогда не знать того отчаянного, злого веселья, которое, казалось, навеки отравило душу ему самому.
Бродяга, как всегда, притих на кухне: он категорически не хотел ложиться в одно время с маленькой сестрой.
— Бард, а ты правда поезда взрывал? — неожиданно спросил он, когда Бард тихо вернулся на кухню. Часть посуды была уже помыта, и Бард решительно взялся за замоченную в раковине сковороду.
— Поезда — нет, — честно ответил он. — Могли пострадать люди, которые были ни при чём.
— Но ведь некоторые и поезда взрывали, да? — уточнил Бродяга. — Ради справедливости?
Бард покачал головой. Бродяга был слишком мал для таких разговоров. Впрочем, жизнь никогда не спрашивает, в подходящем ли ты возрасте и психологическом состоянии, прежде чем со всей силы приложить тебя лицом об очередную ситуацию. Будь то предсказанный всеми, но всё равно неожиданный захват власти и последовавшая за ним череда протестов и репрессий, или отец алкоголик и кухонный боксёр, или смерть близкого человека — ко всему этому нельзя быть готовым.
— Да, — осторожно согласился Бард. — Но я считал — и сейчас считаю, Бродяга — что важнее всего перевоспитание общества. Те, кто мёртв, уже никогда не смогут осознать свои ошибки и исправиться, а ведь мы хотели именно этого! Не говоря уже о том, что террор вредит и тем, кто творит его, пусть даже из самых благих целей.
Бродяга с сомнением покачал головой. «Легко сказать, — подумал Бард. — Как же это легко сказать, даже сейчас. И как трудно так думать — как думал раньше».
Бродяга смотрел хмуро и недовольно. Не очень-то он, видимо, верил в перевоспитание.
— Мы ещё поговорим об этом, — пообещал Бард. «И не раз, — добавил он мысленно. — Ещё много раз, прежде чем я сам, как тот учитель из анекдота, пойму тему, которую объясняю своим ученикам».
Бродяга неловко прижался к нему плечом, молчаливо стыдясь своего срыва, Бард деликатно сделал вид, что думает о чём-то взрослом, скучном и не имеющем отношения ни к приходу чужака, ни к его собственному прошлому. В сущности, так оно и было: Бард в очередной раз думал о непредвиденных расходах, о том, будет ли у него в следующем году ставка, и только совсем немного о том, действительно ли существует то перевоспитание, о котором он с таким жаром говорил Бродяге. И как оно работает, если существует?
Люди меняются, люди не рождаются с готовой личностью, и бытие определяет их сознание: не знающий усталости скульптор лепит их всю жизнь, добавляя новое, безжалостно сминая старое, пока гончарный круг, наконец, не остановится, и фигура не застынет навсегда. Может ли кто-то другой вмешаться в работу скульптора? Оставить хотя бы одну черту?
Люди не меняются — и это наблюдение противоречило всему, во что верил Бард, всему, кроме того, что он видел своими глазами все пятьдесят с лишним лет своей жизни. Сам материал, с которым работал невидимый скульптор, оставался неизменным, какие бы элементы ни добавлялись в процессе, и когда-то — очень давно — Бард наивно гордился собственной проницательностью и умением видеть за наносным ту подлинную сущность даже раньше, чем успевал различить то, что привнёс скульптор жизни. Но что из этого на самом деле было важнее? Мнение Барда разнилось в разные периоды его жизни: в конце концов, скульптор трудился и над ним.
