Work Text:
Однажды Мо Жань решил найти себе работу, и почти сразу его гэгэ, красивый благородный человек, запретил Мо Жаню работать. Помимо работы, ему также запретили ругаться матом, есть еду с пола, мыться реже, чем раз в день, ходить с гэгэ на ночную охоту, кусать гэгэ и спать с ним в одной кровати.
Последние два пункта, тем не менее, были весьма условными. Гэгэ, хоть и казался грозным и мог всыпать так, что искры летели из глаз, никогда не выгонял Мо Жаня, если тот приходил со своими подушкой и одеялом; а за укусы не бранил и смотрел часто растерянно и почему-то расстроенно.
С помывкой было сложнее — гэгэ на грустный взгляд никак не реагировал и строго гнал в воду. С ругательствами получилось ещё накладнее, но с другой стороны, мама Мо Жаня тоже не любила, когда он ругался. Она не шипела и не бледнела, просто становилась печальной. И Мо Жань в тот единственный раз, когда гэгэ узнал, на что он способен, просто забылся и решил объяснить торговке, почему она была категорически не права, пытаясь обсчитать их.
В тот единственный раз он, семилетний тихий ребёнок, открыл рот и так некультурно словами провертел торговку на херах, что вокруг них даже столпились зеваки.
Бледнеющий гэгэ потом ещё полчаса дознавался, откуда Мо Жань мог выучить такие слова, хотя ответ казался очевидным — улица.
— Я других слов не знаю, — сказал Мо Жань. — Откуда мне их знать?
— Книги, — ответил гэгэ и вздохнул. — Я понимаю, что раньше у тебя не было возможности читать книги. Но у тебя она есть сейчас.
— Ну, — Мо Жань задумчиво посмотрел на кипу книжек, за которыми обычно едва виднелся рабочий стол гэгэ. На мягких приятно пахнувших обложках были какие-то символы — красивые, но совершенно непонятные. — Я не умею читать.
— Я умею, — строго сказал гэгэ. — И могу тебя научить.
Мо Жань раздосадовано вздохнул.
— Это что, надо учиться?
— Да.
Учиться он умел, но не любил. В те разы, когда Мо Жань действительно старался, гэгэ искренне хвалил его и готовил в награду что-нибудь вкусное, что Мо Жань старательно съедал, не оставляя и крошки. И до сих пор бесформенные комочки сладковатого теста из рисовой муки оставались для него единственной достойной мотивацией что-то делать. Ну и похвалу получать — гэгэ сдержанно улыбался, гладил по голове, и Мо Жань чувствовал себя одновременно глупым и счастливым. И не то чтобы его это особо волновало.
В его голову пришла одна мысль.
— Гэгэ, а если я научусь читать, ты научишь меня ещё и писать?
Его гэгэ степенно кивнул.
— Это можно делать одновременно.
Глаза Мо Жаня радость засияли.
— Я смогу написать письмо маме!
Гэгэ внимательно посмотрел на него, склонил набок голову и сказал:
— Хочешь, напишем прямо сейчас?
— А как?
— Ты диктуй, а я напишу.
Будь это кто другой, Мо Жань потратил бы час на то, чтобы вытребовать обещание, что на бумаге окажется его слова, ровно то, что он продиктует. Но его гэгэ был человеком болезненно честным, и Мо Жань ни на секунду в нём не сомневался.
Он важно выпятил грудь и начал:
— Привет, мама! — на голову Мо Жаню легла ладонь, и тот мгновенно прервался. Гэгэ улыбнулся.
— Сначала я принесу кисти и бумагу.
Точно, подумал Мо Жань со стыдом, а на чем же гэгэ будет писать! Он терпеливо просидел все три минуты и сорок шесть секунд, в течение которых гэгэ вставал, шелестел полами ханьфу, шуршал бумагой и садился обратно. Чернила так резко, но приятно пахли — Мо Жань тут же попытался сунуть в баночку свой нос, но получил тычок в щеку.
— Мо Жань, — строго сказал гэгэ, и Мо Жань чинно выпрямился и уставился сурово на белый лист бумаги. Его практически трясло от предвкушения. А гэгэ, изящно придержав рукава, взял кисть, макнул ее в чернила, и только тогда сказал:
— Диктуй.
Мо Жань затараторил:
— Привет, мама! Это я, Мо Жань, мама, я очень люблю тебя! И…
— Помедленнее, — прервал его гэгэ и добавил мягче: — Не торопись.
— Привет, мама, — начал тянуть Мо Жань.
— Не кривляйся, — наругал его гэгэ. — Просто по несколько слов говори мне и дай время записать.
Мо Жань потер смущенно покрасневший нос.
— Я очень люблю тебя, — сказал он неуверенно.
— Записал.
— И очень по тебе скучаю.
Мо Жань замолчал, кивнул, и гэгэ кивнул в ответ и принялся писать, грациозно вырисовывая непонятные знаки на бумаге. Мо Жань, очарованный плавными линиями, едва не уткнулся лицом в бумагу и выпрямился снова, только когда гэгэ надавил ему на плечо.
— Дальше?
— Не переживай за меня.
— Мхм.
— Обо мне заботится гэгэ.
— Мхм.
— Его зовут Чу Ваньнин, и он похож на небожителя.
Его гэгэ не принялся писать сразу, как делал до этого, а сначала внимательно посмотрел на Мо Жаня — не было похоже, что тот шутил над ним, смеялся. Более того, Мо Жань светился от восторга и нетерпеливо раскачивался, ожидая, когда он сможет дальше диктовать письмо. Этот ребенок говорил искренне, стараясь в одном письме уместить сразу все, что он думал в этот момент.
Гэгэ неуверенно дописал про небожителя.
— Дальше, — попросил он.
— Когда я вырасту.
— Так.
— Я сделаю гэгэ своим мужем.
Гэгэ побагровел и немного дерганным отложил кисть.
— Мо Жань! — шикнул он.
— Гэгэ, напиши, — принялся канючить тот. — Это же моей маме.
И естественно, сердце гэгэ тут же размякло. Тем более, он подумал, что все это было лишь результатом тяжелой голодной жизни, после которой впечатлительный Мо Жань ходил за ним, как щеночек, и смотрел все время в глаза с такой преданностью — было больно дышать. Он наверняка перепутал что-то, приняв заботу за женитьбу.
Грустный несчастный ребенок.
Так уж и быть — сейчас он напишет это, а потом Мо Жань повзрослеет и позабудет все эти нелепые… глупости. И сам Чу Ваньнин об этом забудет, и хвала предкам.
— Написал, — сказал гэгэ, и Мо Жань улыбнулся широко и ярко, и с такой же улыбкой он произнес продолжение письма:
— Я буду защищать его, потому что он боится ебли.
Гэгэ, уставившись на довольного Мо Жаня, открыл рот. Да так и застыл.
***
Конечно же, Мо Жаню всыпали, да так, что тот потом целых полчаса после отбоя не шел к гэгэ в кровать — дулся. Потом он все-таки схватил свои подушку и одеяло, забрался гэгэ под бок и засопел, чувствуя, как постепенно уходит обида.
Тем более, что то самое слово Мо Жань сказал, потому что другого не знал, а не потому что забыл про запрет. Да и вообще, на вопрос: "А как еще можно назвать еблю? Покультурнее” — гэгэ отказался отвечать и как будто сошел с ума.
Они так и не дописали письмо, и Мо Жань, утерев мокрые щеки, громко и отчаянно попросил научить его писать, как можно быстрее, чтобы он сам мог отправлять маме послания, а гэгэ не вел себя так! Вот так!
И гэгэ сказал:
— Если ты будешь ей писать такое, я вообще не научу тебя ничему.
Мо Жань снова расплакался, не в силах сдержать горькую беспомощную злость, и хоть гэгэ быстро осознал, что он сделал что-то не то, сказанного было не вернуть. Они не говорили друг с другом весь вечер, потом Мо Жань не мог решиться, идти к гэгэ в кровать или нет, а потом, когда он с головой забрался под плотное толстое одеяло, оказалось, что гэгэ не спал.
Мо Жаня погладили по голове, еще и еще раз, и это было так успокаивающе, что снова захотелось плакать.
— Мо Жань, — сказал гэгэ, прижимая его к себе и не прекращая гладить — по макушке, по спине, по подрагивающим плечам. — Я сказал ужасную вещь и сожалею об этом.
— Я не должен был говорить слово “ебля”, — шепотом ответил Мо Жань, хлюпнул носом. — Прости, гэгэ, я больше не буду.
Гэгэ только вздохнул.
— Честно?
— Угу.
— Завтра начнем учиться, — пообещал гэгэ, и Мо Жань неуверенно улыбнулся. — И допишем письмо.
— Лучше напишем новое.
— Хорошо. А теперь спи.
Мо Жань вскоре уже крепко-крепко спал, убаюканный осторожной лаской, и видел свои детские печальные сны.
На следующий день он, к удивлению гэгэ, стал самым прилежным учеником, которого только можно было пожелать. Мо Жань схватывал все на лету, не отлынивал, не увиливал, не хитрил, вообще не делал ничего, что могло бы хоть как-то облегчить ему процесс обучения; наоборот — он послушно заполнял прописи и тренировался ставить черточки столько раз, сколько ему гэгэ говорил. И даже больше.
Мотивация для такого рвения была очевидной и грустной, и гэгэ помогал ему как мог.
И разумеется, Мо Жань видел в письмах единственную возможность хоть как-то излагать истории о своей жизни маме. Даже если это было не по-настоящему. Но что еще играло особую роль — это сами истории.
Мо Жань понял, что гэгэ не должен был знать о каких-то вещах, а о каких-то — ему просто не стоило напоминать. И Мо Жань буквально сгорал от нетерпения выучить побольше слов и наконец рассказать маме, как он тайно пошел работать в бордель, а гэгэ узнал об этом и разнес тот самый бордель, размахивая красивой веревкой с листиками. В процессе гэгэ случайно увидел еблю и так испугался, что сбежал оттуда с Мо Жанем подмышкой, оставив целыми аж два этажа.
Гэгэ подумал, что Мо Жань там торговал собой, и страшно расстроился. Да, они жили бедно, и заказы на нечисть, которые гэгэ брал, едва ли могли оплатить их жизнь, но все же им хватало на еду, на одежду и даже на книги. И то, что маленький мальчик, у которого и без этого было тяжелое прошлое… пошел на это.
Потом Мо Жань объяснил, что работал там на кухне, помогал повару, и это лишь немного сгладило душевные терзания гэгэ. Бордели все равно оказались под запретом, работа — тоже. Гэгэ, который и так делал много вещей разом, стал делать еще больше, даже ходил в местный храм и выполнял работу писаря, и все — лишь бы прокормить Мо Жаня.
Еще гэгэ был очень умным, очень красивым, и Мо Жань со всей серьезностью собирался сообщить маме про запланированную женитьбу, к которой гэгэ, похоже отнесся несерьезно, но это лишь пока.
Поэтому через несколько месяцев, когда Мо Жань был уверен в себе и своих навыках, он сел за письменный стол, достал бумагу, кисть, чернила и принялся писать.
Он писал, промакивал иногда рукавом слезы на щеках — чтобы не капали на бумагу — и радостно улыбался.
***
“Дорогая мама (гэгэ сказал, что лучше так начинать письма, и Мо Жань со всей серьезностью отнесся к его совету),
тебе пишет твой сын — А-Жань.
Я ужасно скучаю по тебе, мама, и очень хочу снова увидеть тебя. Знаешь, я теперь умею писать и собираюсь рассказать тебе много вещей! И особенно про моего гэгэ. Он уже писал тебе от моего лица, но я тогда ничего рассказывать не мог — гэгэ много стесняется и злится.
Но на самом деле он чудесный и однажды я выйду за него замуж, чтобы защищать его голых людей.
Вот так! Мама, ты самая лучшая, я люблю тебя.
Твой А-Жань.”
***
Чу Ваньнин закончил читать и нервными движениями сложил письмо таким образом, каким его получил от Мо Жаня, давно уже не маленького. Тот пристально следил за каждым его жестом и, казалось, не мигал, ожидая реакции.
— Ваньнин, — позвал Мо Жань.
— Ты сейчас написал это письмо? — спросил тот сдавленным тоном.
— Ты же видишь, в каком оно состоянии.
Мятое, потертое, очевидно написанное детской рукой, с кляксами и расплывшимися в некоторых местах линиями — от слез. Не мог Мо Жань написать его сейчас. Но а вдруг… вдруг…
— Ты был ребенком, — настоял Чу Ваньнин.
— А сейчас я взрослый, — в ответ настоял Мо Жань, — и все еще хочу быть твоим мужем.
На лице Чу Ваньнина отразилось множество сложных чувств, он обдумывал услышанное, прочитанное, пока наконец в ужасе не выдохнул вывод, к которому пришел:
— Я что, растлил тебя?
Мо Жань вздохнул.
— Ваньнин.
— Мо Жань, я старый и уродливый, зачем ты вообще это…
— Потому что, — Мо Жань сделал шаг вперед, и Чу Ваньнин отступил. — Я хочу, чтобы ты понял. Я очень серьезен.
Чу Ваньнин, побагровев, сделал еще шаг назад, но его быстро утянули обратно — поближе к Мо Жаню, огромному, красивому и совершенно несносному, в его большие теплые руки.
— А еще, — сказал Мо Жань еще тише, еще убедительнее. — Ты самый красивый человек, которого я когда-либо встречал.
Чу Ваньнин приоткрыл смешно рот — как тогда, когда первый раз писал для Мо Жаня письмо и впервые услышал свое имя в одном предложении со словом “ебля”.
— Я ведь сразу сказал маме, что ты выглядишь как небожитель.
Чу Ваньнин хотел что-то сказать в ответ, но вдруг задумался, да так сильно, что Мо Жань не на шутку забеспокоился. Боявшийся дышать Чу Ваньнин быстро поменялся в лице и даже перестал смущаться, явно нафантазировав себе что-то. Но на деле все было не совсем так: письмо, в принципе история о том, как они писали послание маме в первый раз, всколыхнуло еще больше воспоминаний, от которых Чу Ваньнину стало не по себе.
— Ты рассказал про бордель?
Мо Жань пакостливо улыбнулся.
— Да.
— А про сарай?
Мо Жань улыбнулся еще шире, и в душе Чу Ваньнина, смущенного, сбитого толку, впервые в жизни поцелованного в губы всего несколько минут назад, забурлило негодование, праведный гнев размером с необъятную гору — кто вообще рассказывал о таком? Еще и маме! Даже если это было не по-настоящему!
Чу Ваньнин поджал губы, и на красивом лице Мо Жаня погасла самодовольная улыбка.
— Ты совершенно бесстыжий! — сказал Чу Ваньнин на грани паники. — А я бесстыжих людей в мужья не беру!
Мо Жань ахнул.
— Ваньнин!
— Еще и про бордель рассказал!
— Ваньнин, сжалься!
— Не смей тянуться ко мне своим ртом!
— Ваньнин…
***
Этим же вечером Чу Ваньнин, растрепанный, залюбленный, в одном нижнем ханьфу сел посреди ночи за свой рабочий стол. Он сдвинул в сторону свитки, книги, чертежи, взял чистый лист бумаги и принялся писать, спокойный, немного бледный от волнения и сконцентрированный на том, как лучше подбирать слова для столь деликатного письма:
“Здравствуйте, мама Мо Жаня,
к вам обращается Чу Ваньнин, старейшина Юйхэн с пика Сышэн, гэгэ вашего А-Жаня. С превеликим сожалением я в первую очередь хочу сказать вам: простите, что растлил вашего сына…”.
Ночь была долгой. И несчастный совестливый Чу Ваньнин потратил ее всю не для того, чтобы спать в руках Мо Жаня, а для того, чтобы писать бесконечные извинения незнакомой мертвой женщине, что о ее соблазненном беспардонном сыне.