Work Text:
Во всем была виновата конечно же Баронесса. Баронесса была виновата всегда и во всем, даже в том, в чем ее и заподозрить было немыслимо. Впрочем, это уже было не важно. И единственное, что высказал Лионель, было адресовано не этим… идиотам.
Услышав от Лионеля:
— Герцог Алва, вам следовало предупреждать тех, кого приглашаете под свой кров, о всех обитателях вашего дома и их привычках, — и без того бледный Росио побледнел еще сильнее.
— Да, следовало, — кивнул он сухо и отвернулся к Арно.
Тот, для разнообразия, был красивого серого оттенка, какой только бывает у человека, балансирующего на грани обморока от боли. В помутневших глазах еще читались перебивающие боль удивление и совершенно детская обида, и от чего было хуже, сказать не получалось.
— И что теперь…
— Эр Рокэ, что будет с Арно?
Кольньяр молчал чуть в стороне, не путаясь под ногами, такой же бледный и испуганный. Напуганы тут были все, кроме самого Арно.
— Потом, Окделл.
Окделл с Колиньяром шарахнулись в стороны, бессмысленно лупая глазами. Убивать их не было никакого смысла.
— Арно, не пытайся шевелиться. Лежи тихо.
Слуги аккуратно переложили Арно на носилки, укрыли чем-то и понесли в дом. Лионель пошел следом, не очень понимая, что делать дальше, кроме как не мешать.
— Это был несчастный случай.
Слова упали, как топор палача на шею приговоренного.
— Что вы сказали, Придд?
Лионель сам не понял, как оказался перед застывшим сопляком. Тот качнулся назад, но так и остался стоять, только взгляд приобрел осмысленность, губы скривились в горькой, как хинин, гримасе.
— Это же правда, граф. Это несчастный случай.
— Замолчите.
Хотелось схватить Придда за ворот и как следует швырнуть об стену или просто оторвать голову. Буквально. А ведь мог бы каких-то четверть часа назад. Что поделать, ошибся немного. Схватил не того.
— Господин граф, прикажете сообщить вашему брату?
Голос слуги, Лионель никакими силами не мог вспомнить его имя, отвлек. Сообщить Эмилю, чтоб тот немедленно примчался?
— Да, сообщите, что Арно… Что с ним произошел несчастный случай.
— Пойдемте в дом, граф. Герцог Алва должен уже начать осматривать Арно. И почтенный Сайед уже здесь.
И правда, привезли уже. А этот… эти трое и правда прижились здесь. Как у себя.
— Правда, эр Лионель… — оказывается, все это время Окделл стоял за плечом. — Холодно.
Лионель опустил взгляд на босые ноги, кивнул и пошел в дом, вслед за врачом. Хорьки тихонечко шли за ним, в таком же беспорядке, Окделл с Колиньяром в рубашках, Придд успел впрыгнуть в штаны. Кто б мог предположить, что Баронесса обнаружит себя, будучи в подобном неглиже?
***
Эр Лионель, то есть граф Савиньяк, уже одетый, выбритый до блеска, завтракал с эром Рокэ, как бывало почти каждым утром, когда они засиживались допоздна за вином и разговорами. Только сейчас завтрак проходил в напряженной тишине. Еще не похоронной, слава Создателю, но совершенно невыносимой.
Сам Ричард не хотел идти на завтрак, ему кусок не лез в горло, все мысли были заняты Арно. Но Валентин чуть не за ручку отвел Эстебана, так и застывшего на кушетке перед комнатой, куда положили Арно, приводить себя в порядок. Настоял на том, что они не должны… Приведенные аргументы Ричарду не нравились, но он не нашел, что возразить на все эти: так мы Арно не поможем, это будет трусливо, необходимо соблюдать приличия.
Про трусость Ричард сначала даже не понял. Пока не увидел своего эра и эра Лионеля. Потому что смотреть им обоим в глаза было невозможно. И они тоже друг на друга не смотрели, бледные совсем не похмельной синевой, оба как перетянутые струны — вот-вот сорвутся.
Мэтр Сайед появился вошел бесшумно, высокий и тощий, как палка, не старый, хотя такие белые волосы Дикон раньше видел только у стариков. Все взгляды обратились к его невозмутимому лицу, Ричард и сам искал на этой маске невозмутимости какие-то подсказки. Хотя все равно ведь сейчас все расскажет. Но в животе угнездилась холодная тянущая пустота, и она была определенно сильнее надежды.
— Говорите, почтенный.
— Соберано, — мэтр коротко склонил голову. — Вы были правы в том, что касается перелома спины. Но это не все. От удара пострадала и голова молодого человека. По тому, как ухудшилось его состояние с момента, как я его увидел, можно предполагать, что у него внутренний отек или кровотечение.
Эр Лионель все еще выжидательно смотрел на мэтра, а вот эр Рокэ сравнялся цветом со скатертью, его лицо замерло, словно превратилось в гипсовую маску.
— Вот как. И когда же мы узнаем, что именно?
— Ближайшие сутки покажут. Сейчас пациент в сознании, и вы можете с ним увидеться. Я бы рекомендовал не затягивать.
— Не затягивать с чем? Ли, Росио, что случилось?
Эр Эмиль застыл в дверях, запыхавшийся, растрепанный, и неестественно живой на фоне их всех. Это потому, что он ничего еще ничего не знает, просто очень волнуется.
— С вашим братом произошел несчастный случай, граф, — мэтр Сайед ответил первым, переключая на себя внимание. — У него перелом спины и сильный ушиб головы. Соберано уже объяснил подробности вашему старшему брату, но я могу рассказать вам…
— Конечно, мэтр. Но что случилось? Арно упал с лошади? Полез к кому-то спьяну в окно?
Валентин вцепился под столом в руку Ричарда, впиваясь ногтями. Эстебан оказался умнее Ричарда, и изображал полное свое отсутствие, только сделал страшные глаза.
— Я швырнул Арно в стенку, — ровно сообщил эр Лионель, словно на вопрос о погоде ответил.
— Что?
— Я схватил его за шкирку и вышвырнул в окно.
Эр Эмиль, застывший посередь малой гостинной, являл собой апофеоз чистейшего изумления. Он смотрел на своего брата так, словно не знал, кто именно из них двоих сошел с ума.
— Почтенный Сайед, у меня есть время рассказать Эмилю необходимую для понимания часть истории?
— Я не могу дать точный прогноз, соберано.
— Ну что ж… Тогда проводите Лионеля к Арно. Эмиль, пройдем в мой кабинет. Тебе не помешает выпить. Валентин, мне нужна от вас небольшая демонстрация.
***
По какой причине генерала Давенпорта вызвали в Олларию зимой, да еще так, чтобы он успел к Зимнему излому с запасом, Арно, конечно, не знал. Но подозревал хотя бы потому, что Эмиль, например, тоже получил отпуск, и, конечно, даты выпали так, чтоб, поболтавшись несколько дней в столице, они спокойно, без лишней спешки, успевали в Сэ. Но спрашивать у эра Арно считал невозможным, у Ли — опасным, Эмиль бы отшутился, а Рокэ… Арно еще не настолько обнаглел.
Ли исполнял свои крайне важные обязанности во дворце — вот уж к чему Арно не рискнул бы проявить интерес. Эмиль с момента появления в столице пустился в загул, причем, краем глаза глянув на его почту, даже Арно смог сообразить, что соскучившихся дам не одна и не две. Арно же был предоставлен сам себе, и посчитал, что обязанности младшего брата выполнит одновременно с сыновними, то есть уже в Сэ. А пока можно было нанести визит “дядюшке Росио”. Так звать Рокэ в лицо Арно бы не решился, но про себя — почему бы и нет? Тем более, что разрешение в меру разумного разорять винный погреб Арно получил вместе с приглашением. И даже указание — можно подумать, Арно бы сам не догадался — с кем именно этим стоит заняться.
Что к Ричарду Окделлу может прилагаться Валентин Придд, Арно отметил еще в Лаик.
А вот Эстебан Колиньяр стал полной неожиданностью. Сначала подумалось, что неприятно, а оказалось… По крайней мере, когда после третьей бутылки на троих, уже Эстебан, а не Колиньяр, начеркал минут за пять набросок Арно с бокалом, растреппаными кудрями и веселым удивлением на лице, было приятно.
Арно, конечно, интересовал вопрос, с чего бы это Рокэ так легко и благосклонно привечал у себя небольшую, но довольно шумную и наглую компанию. Сам Арно в доме на улице Мимоз никогда не чувствовал себя столь свободным, чтобы ломиться на кухню за закуской, и совершенно точно никогда даже не задумывался о том, где в доме Рокэ ледник и что с него можно взять (зачем они утащили сырую рыбешку Арно тоже не понял, но к тому моменту его голову уже туманил хмель), да и вторгнуться с едой в библиотеку не решился бы. Меж тем, именно в библиотеке у троих приятелей и было гнездо.
Пару минут они кишели как ызарги, Придд, то есть Валентин, как-то подозрительно быстро и уверенно собрал все раскиданные по сдвинутым столам бумаги, не дав и шанса рассмотреть, что за изыскания тут проводятся, Ричард заполошно, а потому потешно собирал очевидно новенькие, раз Арно их ни разу не видел, томики, а потом отволок их куда-то подальше, и только Эстебан воодушевленно показывал Арно наброски. Препохабнейшие, но и довольно интересные.
Нет, не то чтобы Арно интересовался гайифщиной. Но и что он совсем ничего о ней не знал, тоже нельзя было сказать. В Лаик Арно даже успел поцеловаться один раз. И не только поцеловаться, если быть совсем честным. Но тут было нечто иное, куда более эфемерное и будоражащее. Арно не смутила бы никакая иссерциальщина, этого добра он насмотрелся и дома в Сэ, и в Савиньяке, и у Рокэ в этой самой библиотеке. Интерес к гальтарскому искусству, да и к более поздним работам подобного толка никто не пресекал, и к моменту, как Арно снял свои первые бусы, о любви между мужчинами он успел и узнать, и подумать и передумать.
Но глядя на серию набросков, персонажи на которых чем-то смутно напоминали Ричарда с Валентином, а то и Рокэ, Ли… или Эмиля? Наверное, все же Ли? Арно впервые подумал, что это может быть и просто красиво. Не правильные высеченные в мраморе гладкие соразмерные тела, не выставленные на показ утрированные акты совокупления всех, кого только можно себе вообразить, а пойманные прикосновения, линии, застывшие в мгновении позы, жесты, взгляды. Словно художник торопился хотя бы в несколько штрихов запечатлеть то, что происходит у него перед глазами. То, чем он сам любуется.
Все испортил Валентин, отняв еще толстую стопку набросков, и как-то очень недобро посмотрев на Эстебана. Ричард же словно воодушевился, начал что-то говорить… И Арно даже не успел понять, что ему собираются рассказать кроме того, что это страшная тайна. Придд, словно Ли в худшие свои дни, строил всех, до кого мог дотянуться, но, к счастью, Арно была знакома и эта манера выразительно смотреть с мнимым равнодушием, и холодный тон, и слишком рассудительная манера вести разговор. Но сообщать Придду, что у него кишка тонка, Арно не стал, он не хотел обижать Валентина.
А потом они заговорили про Баронессу Сэц-Дамье, и первые пять минут это было неловко. На какой-то миг Арно показалось, что он сидит в окружении голодных, очень голодных закатных тварей, у него в руках корзина еды, а может он и сам еда, и сейчас его сожрут. Или все-таки мясо в корзинке их насытит. Но потом они перешли на обсуждение сюжетов, и оказалось, что Арно помнит если не все книги таинственной Баронессы, то все дошедшие до Торки и в сюжете ориентируется не хуже этих столичных фанатов. По крайней мере Арно не краснел при обсуждении, как Ричард, не смеялся нервно, как Эстебан, и не забывал особенно задорные сюжетные повороты, как отговаривался Придд.
Потом дошли до критики Баронессы. Арно, конечно, знал, что многие не одобряют ни сами книги, ни их широкое распространение, он и сам не рискнул бы в иной компании признаться, что читает эти романы по мере появления их в Торке. И да, в том, что главный герой навевал на мысли о Рокэ, а в прочих легко было узнать иных небезызвестных и наделенных определенной властью и статусом персон, немного смущало. Например, злоключения черноглазого барона Арно старательно пролистывал, в чем немедленно и признался. И так же честно ответил на вопрос почему: Ли такое должно было ужасно взбесить, а беситься на женщину, ниже по статусу, наверняка неспособную себя защитить, да и просто глупую… С чего глупую? А с того, что только полная дура будет дергать Лионеля Савиньяка за усы, словно жирного ленивого кота…
Дальше на Арно обрушилась целая речь о том, насколько несправедлив Лионель Савиньяк к бедной Баронессе, которая кровью и потом пишет свои романы, чтобы заработать на кусок хлеба многочисленной осиротевшей в одночасье семье, доказать родителям, что она сама справится, и просто потому что это весело, а главное, книги Баронессы не столь уж плохи, как принято о них думать. И что прежде чем критиковать молодую талантливую авторшу, было бы неплохо сначала прочесть ее и хоть ненадолго задуматься. И что самоирония полезна и способствует развитию личности. И что сыпать крысиный яд в сапоги, это последняя низость.
На аргументе про яд в сапогах Арно даже несколько протрезвел. Не настолько, чтобы слезть с колен Эстебана, тот оказался на редкость уютным, но достаточно, чтобы возразить, что ни один уважающий себя отравитель не будет никого, кроме крыс, травить крысиным ядом, а уж сыпать оный в сапоги и вовсе дурной тон.
Дальше почему-то они решили, что им надо выпить на брудершафт. Как они до этого докатились, Арно не мог бы объяснить не только под дулом пистолета, но даже на перекрестном допросе у Ли и матушки. Но оказалось, что сидеть на коленях у Эстебана и целоваться с Ричардом очень приятно и уютно, с Валентином было интересно, кто возьмет верх, а с Эстебаном вышло неловко. Но перецеловались они кажется все и не по одному разу, запивая каждый поцелуй вином, вкус которого Арно к этому моменту почти не чувствовал.
Потом Ричард вспомнил про рыбку, а Валентин ему не давал. Ни рыбку, ни что-то еще, и снова недовольно косился на Арно. Тот уже хотел было прямо спросить, что не так, но первым возмутился Эстебан, что мол так не честно, и Арно рыбка тоже положена. Всем положена. Закусывать вино сырой рыбой Арно не хотел, как и просто сырую рыбу, ажиотажа не понимал, но было весело, хорошо и хотелось чего-то странного. Но можно было и просто обниматься и целоваться снова, о чем Арно и заявил.
Лучше кусаться, провозгласил Эстебан, и пока Арно обдумывал эту идею, его начали почему-то раздевать, в шесть рук. Арно успел подумать, что он, пожалуй, и не против. А потом его укусили, стало горячо, непривычно, ярко и очень-очень просто.
Рыбка оказалась и правда вкусной, вино пахло странно, но Арно полизал его из опрокинутого бокала, четыре лапы были куда устойчивее, чем две ноги, а кататься клубком с тремя другими оказалось чем-то настолько близким к счастью, что Арно разве что смутно помнил из детства. Бегать, прыгать, грызть, пролезать, снова грызть, карабкаться и буянить в компании себе подобных, которых ты понимаешь без слов, а они тебя — это было самое правильное, что только можно вообразить.
Так что, когда три глотки издали боевой клич, призывающий на приключения, чтобы пойти и отомстить злобным критикам и хорененавистиникам, Арно радостно побежал вместе со всеми. Тем более, что там, куда они бежали, пахло приятно и хорошо, почти что домом.
***
— Вот как… — Эмиль Савиньяк задумчиво поднял на руки хорька, разглядывая соболиный, с отметинами окрас, внимательно посмотрел в глаза. Что бы он там ни увидел, но хоть об стенку не швырнул, хотя это было бы и логично и естественно. По крайней мере руки у него слегка подрагивали, готовые сжаться в кулаки. Валентину очень бы не хотелось, чтобы это случилось, пока сильные длинные пальцы цепко держат его поперек туловища. — Никогда не видел хорьков с серыми глазами.
Серебристо-серыми, хотел уточнить Валентин, но хорьки говорить не умели, по крайней мере не по человечески.
— Ты просто не обращал внимания.
— И верно. Я думал, это просто твои милые домашние животные, которые почему-то невзлюбили моего брата.
Эмиль Савиньяк вдохнул, набирая воздуха, и Валентин приготовился утекать, или, если что, отчаянно драться за свою жизнь. Но сначала его осторожно опустили на ближайший столик, рядом с гайифской вазой, инкрустированной серебром и эмалью, и огладили ладонью от головы по всей спине. Наверняка машинально, успокаивая то ли нервничающего, а Валентин очень даже нервничал, зверя, то ли самого себя. И вот только обернувшись обратно к Рокэ Эмиль Савиньяк заорал.
Валентин, конечно, был очень разумным хорьком, особенно если сравнивать с двумя, то есть уже тремя, его собратьями. Но хоречье тело и вело себя, как полагается хорьку, и спустя долю секунды, Валентин уже сидел в вазе, сжавшись в комок. А снаружи грохотало, и остатки человеческого разума, задавленного страхом, были согласны с доводами, от которых сейчас тряслись стены его убежища.
Но все было правдой. И то, что если уж твой оруженосец превратился в животное после брошенного в сердцах “да мне хорек нужнее, чем оруженосец”, то именно ты несешь за него ответственность. И что если оказывается, что оборотничество заразно, то тем более надо следить за молодыми остолопами, хотя Валентин себя остолопом совсем не считал. Хотя, конечно, напиться и покусать приятеля просто потому, что хочешь с ним подружиться и принять в свою стаю, было сомнительным решением. С тем же, что если уж стая сопливых юнцов оборотней за что-то невзлюбила твоего лучшего друга, то пускать дело на самотек и посмеиваться над трагической мистерией — последнее, что надо делать, Валентин был согласен, конечно, но не совсем.
Он совершенно точно не хотел бы, чтобы эр Ли, то есть граф Лионель Савиньяк, знал, что ведет войну не с хитроумными, опасными и свирепыми дикими зверями, а с тремя обиженными оруженосцами, которых что на дуэль вызвать, что шею свернуть — никакой принципиальной разницы. И да, эр Ли сам напросился. Обижать Дикона нельзя было никому. Ну может быть только его эру, и то немножко. Но эр Рокэ своего оруженосца и по совместительству хорька как раз не обижал. И своему лучшему другу не давал. То есть, с Эмилем Савиньяком у них троих, хоть в обличье хорьков, хоть в человеческом, как-то заладилось. И даже Баронессу он не ругал, а если и говорил, что не читает, то получалось как-то не обидно.
А вот старшему из братьев Савиньяков удалось не только задеть и герцога Окделла, и маркиза Сабве, и Валентина Придда, но и выбрать поводом для слива раздражения романы Баронессы. И при этом раздразнить хорьков. Хотя, наверное, одно было связано с другим.
Так или иначе, но последние несколько месяцев в доме герцога Алвы шла неочевидная, но самая настоящая война. И если в человеческой ипостаси они все прекрасно сдерживались, то стоило эру Ли оказаться доме вместе с хорьками…Будучи Сузой-Музой, Валентин не был столь злокозненным, рисковым и вредоносным, как в хоречьей шкуре. Они втроем изгрызли не один и даже не полдюжины сапог, испоганили множество камзолов, штанов и шляп, клали в карманы дохлых мышей, а на подушку вполне живых крыс и ящериц, как-то приволокли и растерзали неудачливую мышь, разложив ее по подушке так, что утром их жертва щеголяла крайне оригинальной прической. Да что там, Валентин однажду умудрился всыпать во вражеские сапоги соли с горчицей, а в исподнее красного мориского перца.
Эр Ли, а для хорьков эр Ли упорно был именно эр Ли, как бы они ни звали его в нормальном своем состоянии, швырял в них тяжелыми и острыми предметами, обзаведясь парой наборов отлично сбалансированных метательных ножей, несколько раз палил из пистолета, раскладывал угощения с ядом, в конце концов, он даже ругался с герцогом Алвой.
Герцог Алва, впрочем, наслаждался происходящим совершенно не скрываясь, возмещал другу материальный и моральный ущерб сторицей, и отпускал сентенции вроде той, что ни одного хорька лаской не испортили, а доброе слово и хорьку приятно и Баронессе. Эр Ли не внял ни единому дружескому совету и был нещадно кусан за пятки, пальцы, задницу — а смотреть надо, куда садишься, — уши, колени, а как-то Валентин пробрался под одеяло и возложил на живот распотрошеную слегка протухшую рыбину, ну и куснул на прощание за бок.
Потом, после оборота в человека, бывало стыдно, неловко, и даже пару раз они посовещались и решили прекратить войну в одностороннем порядке. Но эр Ли не мог столь же односторонне перестать разносить новые творения Ричарда, то есть Баронессы, и даже проходился по иллюстрациям и, страшное дело, по редактуре. Ричард расстраивался, его эр Рокэ смеялся, Эстебан негодовал… А Валентин находил новый оригинальный способ доказать, что хорек это страшный зверь.
Единственное, что было непонятно во всем этом противостоянии, так это почему эр Ли не оставил поле боя. Напиваться с лучшим другом он мог и у себя, на площади Оленя, или в любом другом месте. Возможно, он тоже не хотел сдавать свою территорию, хотя в человеческой ипостаси это казалось несусветной глупостью.
Меж тем, вазу подняли, и Валентин рванул наружу, предчувствуя неизбежный полёт и встречу со стеной. Не как Арно, но оказаться внутри бьющейся вазы Валентина не прельщало.
— Куда! — на этот раз Валентина подхватил под пузо Алва.
— А ведь я вас куропаткой подкармливал… граф Васспард.
Смотреть на Эмиля Савиньяка не хотелось совершенно, как и слышать, и нюхать тоже. От Арно пахло бесшабашным весельем, отвагой и азартом. Эр Ли пах так, как пахнет змея, когда перекусываешь ей хребет. От среднего Савиньяка не пахло ничем звериным, только усталостью и горем. Валентин вывернулся, приземлился на пол, скользнул к креслу, на котором лежала аккуратно сложенная одежда.
— Прошу дать мне минуту, чтобы я мог привести себя в порядок.
Ни Алва, ни Савиньяк не отвернулись, но и не рассматривали Валентина, пока тот одевался. Глазами человека видно было не хуже, но по-другому. Савиньяк казался злым, Алва же… Возможно, услышать в лицо все то, что он наверняка и сам себе успел сказать, было не так уж плохо. Сам Валентин старался не думать о том, что было бы, если бы они не…
На месте Арно мог оказаться любой из них. Лионель Савиньяк мог схватить любого из трех хорьков, заползших к нему под одеяло, чтобы поделиться рыбкой. По сравнению с лучшими их операциями это было даже мирно. Но схватил он в итоге того хорька, который влез к нему на грудь и, пьяно икая, принялся обнюхивать лицо.
В следующую секунду они втроем кинулись к двери, а эр Ли подскочил к окну, распахнул створку и со всей накопившейся злости швырнул добычу в окно.
В какой момент Арно обернулся, они не увидели, звук удара они не разобрали, а вот крик был уже человеческим.
***
Ричард и Колиньяр стояли возле двери в спальню Арно, не в силах уйти, а войти не решаясь. Придд выглядел лучше, но чтобы почувствовать его тихий ужас и вину, не обязательно было смотреть. Росио держался на удивление спокойно после всего, что Эмиль ему… сказал. Хотя, почему на удивление.
— Проходите. Нет смысла стоять.
Ли сидел на краю кровати с выражением на лице, долженствовашим обозначать ничего. Придду до такого расти и расти, но лучше бы не надо. Ничего этого лучше бы не надо.
Не смотря на приоткрытое окно, в комнате еще пахло рвотой, в углу у двери сидел какой-то слуга, ждал распоряжений. Мэтр Сайед покачал головой в ответ на взгляд Рокэ. В голове стало пусто.
— Он еще в сознании. У него очень сильно болит голова. Я дам ему маковое молочко, когда вы попрощаетесь.
— Сейчас давайте, — так же ровно сказал Ли, не оборачиваясь. Эмиль только положил руки ему не плечи — оказывается сам не заметил, как подошел.
Арно, серый от боли, в мелких каплях пота, с лицом застывшем в гримасе боли, смотрел на них из под почти опущенных век. Попытался шевельнуться, но только застонал тихо, на одной ноте и замолк. Он был сам на себя не похож, не знай заранее, Эмиль бы не узнал его в первый момент.
— Малыш… Это я… — голос оборвался вслед за мыслями. Нечего было говорить, пальцы сами вцепились в твердое, почти деревянное, когда пол под ногами закачался. Ли перехватил рукой за запястье, коряво, как птичьей лапой, прижался спиной, поддерживая. Так и привалились друг к другу.
Будь это на войне, будь это кто угодно другой, он бы добил. Любой из них бы добил. Сейчас… Устроили матери праздник на Излом… Арно, как же…
— Прошу простить, господа… — мэтр Сайед обогнул их, склонился над постелью с поильником, с другой стороны кровати тут же возник помощник, медленно подсунул руки Арно под шею, приподнимая. Арно заскулил тонко, из глаз побежали слезы.
— Это же лекарство? Арно его выпьет и ему станет лучше? Он же не умрет?
Срывающийся, тихий, но все равно слишком громкий, чудовищно неуместный здесь голос — Колиньяр все же не выдержал, сорвался. Будет истерика прямо над умирающим Арно. А Арно давился настойкой, часть лилась мимо рта, но у мэтра Сайеда был большой опыт. Эмиль наклонился, обнял Ли поперек груди, не давая пошевелиться, обернуться. Пусть с истерикой мальчишек разбирается Росио.
— Конечно, юноши, новый член вашей стаи просто поспит немного и непременно исцелится, как же ещё. Через пару месяцев будете бегать стаей уже вчетвером и грызть чужие сапоги, — сарказм в голосе Рокэ можно было нарезать на тоненькие кусочки и травить им крыс по всему Талигу.
— Это правда? — Колиньяр, судя по голосу, уже откровенно рыдал.
— Конечно, Эстебан, не шумите только. Арно нужен покой. Пойдемте.
— Эр Рокэ, не надо, — в голосе Окделла было что-то странное, то, чему здесь не место, какая-то совершенно детская надежда и опасливая вера в слова своего эра. Ох нет, Эмиль совершенно не хотел слышать это. Ни ему, ни Ли, ни самому Росио это не надо. Кошкины дети! — Не надо врать.
— Юноша! Я не имею привычки врать. А теперь, если вам есть что сказать, скажите, и оставьте Арно с братьями.
— Пойдем, Эстебан, не надо, — судя по звукам, Придд тянул Колиньяра к двери. Неудачно. Эстебан подошел к кровати, и слуга мэтра уступил ему место. Арно тихо постанывал, и невозможно было сказал, начал ли действовать отвар. Ли смотрел только на Арно, но потом кто-то из них убьет Колиньяра не за то, что они сделали все, а за эту вот безобразную истерику над умирающим.
— Я не уйду. Я подожду, пока он проснется, — Колиньяр ткнулся зареванным, покрасневшим лицом Арно в руку и заговорил, сбиваясь, все, что не имело уже никакого смысла. И как ему жаль, и как стыдно, и что лучше бы это был он, и вот тут Эмиль был с ним совершенно согласен, и что все обязательно будет хорошо. Слова обрывались рыданиями, а потом перешли в громкий, отчаянный плач.
— Хватит. Придд, Окделл, уведите вашего приятеля отсюда, или кто-то из нас троих убьет его прямо здесь.
Кажется, оба сопляка все поняли правильно, попытались отодрать Колиньяра от Арно, и остались стоять с пустой одеждой в руках.
Этого еще не хватало.
— Этого еще не хватало.
— Росио, мы сейчас будем ловить истеричного полоумного хорька в постели умирающего Арно, я правильно понял? Ты завел своих зверюшек для этого?
От голоса Ли кровь в жилах леденела. Он встал и медленно потянулся к Колиньяру, то есть к хорьку, темному, почти черному, с белыми ушками, который с тихим поскуливанием вылизывал Арно лицо.
— Ли, не надо. Потом. Все потом.
— Разрубленный Змей…
Еще две твари устроились на Арно так, словно имели какое-то…
— Господа, подождите!
Они не то чтобы ждали, просто тупо пялились на четырех разномастных хорьков, свернувшихся в один клубок, поскуливающий и тихо шевелящийся. Трое темных старательно вылизывали белого.
— Это что?
— Соберано, если вы выделите пару своих верховых, то через пару часов у вас будет единственный заводчик хорьков в Олларии, и он сможет сказать о здоровье молодого … о здоровье господина Арно куда больше моего.
— В Олларии есть заводчик хорьков? — в голосе Ли прорезались какие-то интонации. Очень осторожные.
— Соберано ввел новую моду еще весной, господа. Конечно, теперь в Олларии есть и заводчик, и дрессировщики…
Кажется, мэтр Сайед тоже пребывал в смешанных чувства.
— Скажите Хуану, почтенный.
Рокэ подошел к кровати и сел, хотя скорее уж рухнул, закрыл лицо ладонями и расхохотался в голос, выпуская истерику.
Ли дернулся было в его сторону, вернее, в сторону склубочившихся рядом с ним хорьков, и замер, встреченный тихим рычанием и тремя угрожающими оскалами.
— Спокойно Ли, спокойно. Мы просто ждем пока сюда привезут того, кто разбирается в болезнях хорьков. Просто не трогай их. — Эмиль не знал, кто безумнее, он, говорящий эти слова, или Ли, который серьезно кивнул, сел на пол и принялся послушно ждать.
полтора месяца спустя
— Но иллюстрации надо сдать уже завтра. Если мы еще раз сорвем сроки, Иоланта нас оштрафует на процент от прибыли! — когда дело касалось денег, Константин Манрик являл собой воплощение целеустремленности, упорства и изворотливости. По крайней мере в особняк герцога Алвы он проник. Баронесса вот уже полтора месяца в трех своих лицах находилась под домашним арестом, и ни господину супрему, ни господину обер прокурору, ни господину коменданту Олларии не удалось туда проникнуть, и уже тем более, никого оттуда изъять. Не удалось это сделать и Дженифер Рокслей, а генерал Давенпорт пообщавшись с начальством десять минут, отбыл в Надор, проведать семейство.
Константину Манрику удалось практически невозможное, и это говорило в его пользу.
Впрочем, на Ричарда Окделла подобная самоотверженность не произвела никакого впечатления. Он был погружен в новый роман про оборотней и, конечно же, неземную любовь, а так же волшебное излечение с помощью традиционного для романов Баронессы метода.
К счастью, как выяснилось, бурная фантазия автора, сильно уступала реальности, но некоторые идеи Лионель отдельно проговорил с Колиньяром. Тот был не так безнадежен, как показалось Лионелю поначалу, и перспективы на долгую жизнь с полным комплектом органов оценил верно.
Так или иначе, но юный Манрик взывал к коллективной совести Баронессы тщетно.
— Константин, я же вам сказал , что Эстебан занят. У него непредвиденные обстоятельства, — Валентин оторвался от рукописи, в которой что-то меланхолично черкал карандашом.
— У вас последние два месяца непредвиденные обстоятельства. Вас даже в одном месте собрать невозможно? И, кстати, почему мы обсуждаем все это в присутствии графа Савиньяка?
— Во-первых, не два месяца, а только полтора. Во-вторых, рад, что вы наконец-то обратили на меня свое внимание, виконт. А в третьих, я бы рекомендовал вам обсуждать рабочие вопросы. Видите ли, мой хорек спит.
— Ваш хорек?
Манрик уставился на мирно свернувшийся на руках Лионеля клубок из двух хорьков, белого и темного.
— Вас что-то смущает?
— Нет, господин граф. Ничего не смущает.
— Вот и хорошо. Свободны.
— Но… Но мне надо знать, когда… когда госпожа Баронесса вновь приступит к издательском процесу. Понимаете…
— Понимаю. И гарантирую вам, что в ближайшие две недели Баронесса точно этого не сделает.
Манрик явно что-то прикинул, очевидно, и без того сорванные сроки.
— А… Господин граф, возможно, вы знаете, что Баронесса будет делать через две недели?
Дверь в библиотеку скрипнула, возвещая о возвращении Эмиля. В руках у генерала Савиньяка был поднос с придушенными мышами.
— О, если я правильно понимаю, о чем речь, то все просто, виконт. Через две недели мой брат заставит Баронессу грызть сапоги.
