Work Text:
Сегодня утром мама передала ему домашнее бенто, поцелуй в лоб и просьбу не ввязываться в неприятности, как обычно, а отец передал ему испорченное настроение на весь день просто своим появлением в их доме. На самом деле, конечно, это был и его дом, точнее, только его, потому что в свое время это Емитсу вытащил Нану из Японии и привез в Италию, в свой дом, и тогда наивный маленький Тсунаеши искренне думал, что теперь он будет видеть папу не раз в полгода пьяным, вернувшись со школы, пока мама восторженно воркует возле него и его выдуманных историй по работе. Почему-то он уже тогда не сомневался в том, что фантазии там больше, чем реальности. По факту вышло так, что они переехали, побыли вместе неделю ровно, и Емитсу снова куда-то уплелся, оставив их в незнакомой стране (спасибо, что с деньгами), и не появлялся ближайшее шесть месяцев. Ничего, кроме климата и языка, не изменилось.
Друзей в Италии заводить было так же сложно, как и в Японии, но с этим он справился. Поладить со своим далеким кузеном Дино тоже было проще, потому что в Италии он жил буквально в часе езды, а в Японии — аж в другом часовом поезде. Языки ему давались просто, мама довольно хлопала, что ее Глупый Тсуна наконец-то взялся за ум, хотя он выбрал самое простое из поддающегося и построил на этом свою личность. В общем, на самом деле, переезд в Италию — это лучшее, что мог сделать Емитсу для них.
Они просто никогда не ладили, и Тсунаеши поправлять ситуацию не спешил. Не в двадцать с лишним лет налаживать отношения с отцом, который не то, что не помнит, когда у его сына день рождение, так еще и думает, что он остался возрастом в младших классах. Для справки: Тсуна должен поступить в колледж. Никаких младших классов. Емитсу вообще их перевез, когда он был в средней школе!
— Ку-фу-фу, Тсунаеши, что случилось? — перехватывает его за плечи возле трущоб Мукуро, оказавшийся в Италии путями, о которых в приличном обществе не говорят. Мукуро так же мог говорить по-японски и по-английски, они вместе разбирали домашку, но ему отчего-то никогда не хотелось совершенствовать свои навыки в этом. Мукуро был талантлив, — это Тсунаеши видел, — и он поступил бы, куда захотел, но, как оказалось, все, чего хотел Мукуро, — это оставаться в южных районах Италии, обитать в обустроенной ими верхней квартирке невысокого желтого дома и мечтать о целях, которые лично Тсуне казались недостижимыми. Возможно, потому что это был Мукуро Рокудо, а это был Савада Тсунаеши, они были совсем разными, но Тсунаеши никогда не говорил, что он ничего не достигнет. Верить в силы своих друзей — это то, что он понял после того, как однажды к нему из Японии на праздники с отцом прилетел Ямамото, потому что соскучился. Его друзья — способны на невозможное, даже если сам Тсуна сомневается.
— Отец вернулся, — вздыхает Тсунаеши, уворачиваясь от попытки оттянуть щеку, но не уворачиваясь от щипка за бедро. — Эй!
— Не грусти, а то так и останешься низкорослым, — драматично разводит руками Мукуро и подтягивает себя на руках, забираясь на каменный забор. В этом были минусы селиться на верхних этажах забытых богом зданий: либо ты продираешься сквозь сад, который захватили сорняки, либо вот так. Почему-то за все годы никому из них не хватило здравого смысла прополоть этот участок. Тсунаеши вздыхает и подтягивается следом, чтобы перейти по перешейку между окнами и попасть в то, которое уже годами функционирует в качестве двери.
— Посмеешь сломать раму, будешь заходить через первый этаж! — раздается женский крик, как только Мукуро просовывает голову.
— Милая М.М., это я чиню эту раму каждый раз! — отзывается он, ставя ногу на подоконник, и женский крик становится надрывнее и выше. Тсунаеши фыркает себе под нос и, не желая испытывать чужое терпение, не касаясь ногами, залазит внутрь, где М.М. прицельно швыряет в Рокудо подушкой, приземляющейся в него с таким звуком, словно в ней кирпич.
— Добрый день, М.М., — взмахивает рукой Тсуна, отходя в сторону низкого столика с еще более низкими круглыми мягкими пуфами, на которых выходит уместить лежа ровно половину его тела. — Как дела?
— Работаю, — отзывается девушка, пинкая курьерскую сумку с логотипом к дальней стене. — Ты лучше спроси, как дела у Чикусы.
— Как дела у Чикусы? — поворачивается он к Какимото, устроившемся на другом огромном пуфе и получает на себя неодобрительный взгляд:
— Ходил сегодня в храм.
Вообще, не новое заявление, ходить по религиозным местам и строить из себя хороших и несчастных (несчастные да, но хороших тут не было (Мукуро всегда спорил с этим, потому что Тсунаеши в его глазах хорошим был)), — это поленый навык, иногда можно было получить коробку сока, или газировки, или одежду потеплее, а то в последнее время в дожди было как-то неприлично холодно.
— И что не так?
— Он ходил в храм на исповедь, — влезает М.М. — И пытался общаться с учениками церковной школы. Как, интересно, ты к ним подкатывал? Христос воскрес, а чего добился ты?
— За такие слова можно и в лицо получить, — ворчит Кен, до этого не замеченный, с гамака. Тсуна кидает на него сочувственный взгляд: быть влюбленным в абсолютно непробиваемого человека, наверное, тяжело. А потом исправляет свой взгляд на осуждающий. Какое сочувствие? Сначала бы признался прямо, а потом бы ворчал, что его не поняли и обижался на вот такие вот ситуации.
— Да не подкатывал я к ним, меня случайно туда затащили, — Чикуса натягивает шапку на глаза. — Я сначала думал, что может мне хотят отдать кагор? Или свечей? А меня заталкивают в исповедальню, а там темно, страшно и за стенкой спрашивают "А ты ведешь половую жизнь?" Кто вообще так начинает исповедовать, — шапка под конец натягивается почти до носа.
— Да ты как будто часто на исповедях был! — фыркает М.М. — Там следующий вопрос "Не работаешь ли ты на мафию?"
— А ты, что, там была?
— Нет, глупый, я драматизирую.
Мукуро отчего-то издает задыхающиеся звуки, Тсунаеши оборачивается на него, ну, как оборачивается, запрокидывает голову из положения лежа и смотрит, как Рокудо сгибается в три погибели наверх.
— Что с тобой, Мукуро?
— Представил, как Чикуса подходит к святому отцу и говорит, что ему пообещали здесь кагор, — выдавливает тот из себя. — И хлеб этот ваш на закуску, видимо. Простите, святой отец, я просто очень несчастно живу, поэтому не могу пить его чистым, но зато могу пить его много.
Какимото издает страдальческий звук, отворачиваясь лицом в пуфик. Он не смотрит на них, пока Мукуро дерется за место на пуфе с Тсунаеши ("У тебя есть свой!"), пока М.М. травит шутки, что в следующий раз на исповеди ему надо сказать ("Нет, но очень хочу") и ставит перед ними салат, но все равно получает по голове за приглушенное хихиканье:
— Да не собачья это шерсть на нем! — возмущается М.М., пока Тсунаеши старательно убирает неведомый пух с чужого кулинарного творения.
— Это волосы Кена, да, — фыркает Мукуро, прячась за Тсуной, пока до него пытаются дотянуться. — Ладно-ладно, это не они! Может, это кошачья шерсть?
— У нас нет кошек?
— У нас нет собак тоже?
— Это морская свинка, — уверенно кивает Тсунаеши и комната погружается в тишину. Пока Чикуса наконец-то не развернется к ним:
— Нет, это слишком по-богатому.
— Почему по-богатому?.. — озадаченно поворачивается на него Джошима, оставля свои попытки дотянуть руки до прически Мукуро.
— Ну, так, морепродукты.
М.М. хрипит, пока протягивает каждому по ложке, потому что то, сколько они выпили воды с общего горла и съели с чужих тарелок уже давно привило им достаточный иммунитет к болезням друг друга, чтобы есть из одной салатницы. Это не связано никаким образом с посудой, оставленной в раковине, потому что утром никто не успел ее помыть, а днём уже лениво и хочется дождаться вечера, чтобы помыть сразу все.
День проходит неторопливо и приятно, все, как просила мама, сейчас он с друзьями, утром занес документы в языковой колледж, — и вот на этом моменте начинаются проблемы. Говорить о том, что он отнес документы туда, — ошибка, потому что это Тсунаеши тактичен и вежлив к чужим мечтам и устремлениям:
— Как ты можешь подавать документы в такую шаражкину контору? — скалится Кен.
Не его друзья.
— Это хороший выбор, — Тсуна скрещивает руки на груди. — Мне легко даются языки. Почему нет? Отучусь, пойду помогать приезжим японцам в Италию или преподавать японский как носитель. Звучит как весьма хороший план.
— Это хороший план, если бы ты хотел этого, Тсунаеши, — Мукуро сел рядом с ним, видимо, для того, чтобы эффективнее действовать на нервы и капать на мозги. — А ты хочешь не этого.
— Ты не знаешь, чего я хочу.
— Я знаю тебя с твоих четырнадцати, а сейчас тебе девятнадцать, пяти лет недостаточно, чтобы знать своего друга? — он строит брови домиком, но разноцветные глаза смотрят слишком нагло, чтобы поверить в попытку надавить на жалость. — Тсунаеши, все здесь знают, что ты этого не хочешь. Не притворяйся. Ты сейчас выбираешь то, что одобряет твоя семья, а не ты. Это ошибка. Мы спасаем тебя изо всех сил, — Рокудо падает ему на колени, чтобы Тсуна не мог пялиться на них, пока ему зачитывают нотацию.
— Я не выбираю то, что одобряет моя семья, если бы было так, мы бы здесь не сидели, — обиженно отзывается Тсунаеши и слышит вздох и шаги, и в итоге его попытку ото всех отвернуться пресекает М.М., присаживающаяся на колени прямо перед его лицом:
— Ну, мы знаем, что у тебя серьезный прогресс в том, чтобы противостоять желанию стать хорошим ребенком, — она тыкает его в лоб, и Тсуна трагично роняет голову, словно его подстрелили. — Просто сейчас ты выбираешь свою... Профессию? И зная тебя, ты пока не доучишься, никуда не уйдешь.
Тсуна не мог перестать есть, пока тарелка не будет пуста, он определенно не сможет никуда уйти, пока не доучится. Он поджимает губы, потому что вообще-то ему говорят правильные вещи, но бороться с попытками стать хорошим ребенком для своей матери, которая и так в жизни отхватила тупого мужа, у него выходило плохо и только с большим потраченным временем на каждый сдвиг в сторону того, чтобы выбирать то, куда его тянет.
— М.М. говорит, что ты облажаешься с выбором и потом будешь ходить убитым на каждую нашу встречу.
— Кен! М.М. не это говорит!
— М.М. может говорить сама! — возмущается девушка. Эти двое замолкают. Она качает головой и вздыхает. Мукуро решает вставить свои пять копеек:
— Кстати, я не сказал тебе, но в танцевальный колледж меня приняли.
О тех самых недостижимых мечтах, к которым Мукуро уверенно идёт, пока Тсунаеши сомневается: танцы — связать с ними свою жизнь и заработок, и, видимо, душу. Тсунаеши не видел совсем несчастных танцоров, но он слышал, как в его семье жалели всех с творческими профессиями, потому что ни работы нет, ни возможностей, и, видимо, невольно перенял эту позицию. Ну вот куда он пойдет? Ладно, Мукуро, у Мукуро такое обаяние, что если он станцует в торговом центре, то его сразу пригласят в каких-нибудь SuperCrew. У себя такого обаяния Тсуна не видел (с ним постоянно спорили), будущего в танцах он для себя не видел тоже (как будто он не учился этому с детства просто для развлечения и не тратил на это свои выходные) и поэтому активно от этого отстранялся.
Да, активно.
Мукуро сейчас вот тащит его за руку в андеграунд клуб, где можно потанцевать так, чтобы на тебя не косились люди, для которыэ танцы — это прыжки под басы, а Тсунаеши строит несчастное лицо.
Строит он его, правда, исключительно потому, что ,пока его тащили, его колено смачно влетело в парковочный столбик, но можно воспринимать и как то, что он совсем не хочет там быть. И никогда не был. И вообще, как примут его документы, он погрязнет в домашней работе и на танцы будет выбираться раз в месяц после сессии — на пару часов, а потом отсыпаться домой. Тсуна слышал такие рассказы от студентов: выглядело весьма реалистично для тех, у кого во время учебы сон сокращается с девяти нормальных до пяти убийственных часов.
— Здравствуй, зверек, — приветствуют его на входе, где он, конечно же, ни разу не появлялся прежде, и у него мурашки бегут по коже. В первый раз увидеть здесь парня своего кузена было страшно, потом смешно, потому что парень оказался парнем только в мечтах Дино, называл того в лицо конем и не гнушался поднять руку. Дино при этом божился, что они просто в стадии развития отношений, и Тсунаеши не стремился его переубеждать. У всех свои развлечения в жизни. Кто-то должен быть мазохистом. — И ты, — Кея переводит взгляд на Рокудо, словно тот виноват во всех грехах этого мира.
— Мы сегодня ничего плохого не совершили, так что не задерживай нас здесь, ага? — Мукуро улыбается так, что Савада понимает, за что ему можно хотеть дать по лицу.
— Пока что — ничего плохого не совершили, — поправляет его Хибари. — Попробуете снова бесплатно наливать себе пиво в баре, пока бармен отвернулся, загрызу до смерти.
— Сделайте напитки дешевле, чтобы они не разоряли, — Рокудо заискивающе улыбается. У Хибари скрипят зубы. Тсунаеши торопливо тащит Мукуро дальше, они меняются местами, и тащит без поддержки, потому что и М.М., и Чикуса, и Кен стоят поодаль и... Снимают, серьезно? Тот самый момент, который стоит запечатлить на камеру, действительно.
— Я же говорил: хороший план — пить дома, а не тратить деньги за высокие цены и маленький градус, пойдем, мы вообще сегодня пить не собирались...
— Послушай зверька, травоядное, — из слов Хибари — это худшее возможное оскорбление. Мукуро опасно щурится, Тсунаеши вздыхает и встает между ними, толкая каждого, успевшего сделать непроизвольный шаг вперед, в грудь прочь друг от друга:
— Успокойтесь, — он понижает голос, и это работает, как и работало прежде — абсолютно неведомым образом, Тсунаеши сам не понимает, как это получается, что они разнимаются одной его сменой тона, но он молится о том, чтобы так было всегда, иначе они будут цапаться в несколько раз чаще, а они, блин, видятся, пару раз в неделю от силы!
— Приятного вечера, — прощается с ними Хибари, уходя в сторону бетонных блоков, на которых можно посидеть, Мукуро строит в спину ему уродливую мордашку. Тсуна шипит что-то о том, чтобы оставить позерство здесь и зайти внутрь приличными, Кен смеется над этой фразой так, словно ничего уморительнее не слышал, практически сползая по лестнице вниз. Тсунаеши убеждается, что Рокудо не собирается вылезти обратно, воспользовавшись моментом отвлечения, и погнаться за Хибари, который наверняка только этого и ждет. Дурные. И когда хочет сам спуститься внутрь, ощущает на себе внимательный-внимательный взгляд. Он не знает этого мужчину, но определенно где-то видел, вспомнить не получается.
— Что-то не так? — спрашивает Тсуна, и видит, буквально видит, как взгляд высокого брюнета фокусируется на нем вместо того, чтобы смотреть куда-то сквозь его голову. Возможно, ему стоило сегодня носить костюм клоуна. Или просто красный нос на резинке.
— Что-то должно быть не так? — спрашивают его в ответ, и, словно ситуация была недостаточно неловкой, этот голос звучит так хорошо, что Тсунаеши чувствует мурашки. Возможно, это просто знак, что надо бежать. Он читал об этом, мол, не доверяйте своему телу, бабочки в животе и холод по коже — это не восторг, а тревога и надо валить, и все такое.
— Нет, я думал... Извиняюсь, — Тсуна поднимает руки в сдающемся жесте. — Вы часто сюда приходите?
— Даже мои коллеги ко мне не на вы, — он хочет провалиться под землю от этих слов. — Нет, как работа позволяет. И сейчас я здесь больше с рабочими целями.
Савада не может не смотреть в чужое лицо, точнее, на чужой рот, и это должно быть неприличным, но ему просто слишком сильно нравится голос и он ждет, когда он произнесет что-нибудь еще. Потом взгляд, потому что это становится неловким, соскальзывает ниже, к пальцам, держащим за горлышко жестяную банку:
— Пьете на работе?
Мужчина поднимает банку на уровень его глаз, показывая помеченное красным ноль процентов и приподнимает брови. Прежде чем сгореть со стыда, Тсунаеши ещё раз торопливо извиняется и позорно сбегает вниз, определенно слыша смех за своей спиной. Ну, он бы тоже посмеялся. Столько кринжа за один диалог выдать — это надо постараться, а он ведь даже не напрягался...
— Что ты там так долго? — спрашивает его Чикуса, устроившийся возле барной стойки. Музыка гремит так, что половина слов заглушается, а толпа собралась в круг и азартно подбадривает танцующих. Устроили батл? В честь чего? Новенькие, что ли, захотели себя как-то проявить?
— Позорился, — отвечает Тсуна, прикрикивая ему на ухо, и Чикуса весело улыбается. Ни Мукуро, ни М.М. не видно, но больше удивляет отсутствие Кена, куда он умудрился умотать, они же с Какимото, как неразлучники?
Чикуса, предатель, остаётся с ним ненадолго и тоже исчезает, и Тсунаеши уже по опыту знает, что искать кого-то в танцующей толпе, где все распределились по танцполу, — гиблое дело, за время поиска потеряют уже тебя, а ты получишь как минимум один удар в лицо, и хорошо, если это будет удар не ногой. Поэтому Тсуна просто растекается по барной стойке, и Луссурия, их самый комфортный бармен на свете, участливо пододвигается ближе:
— Девушка бросила? — знающе кивает он. Тсуна мотает головой. — Парень? — и снова мотает. — Кто-то умер?.. — его голос наполняется искренним ужасом, и Тсунаеши невольно улыбается:
— Нет, я... Я бросаю танцы, — Луссурия прижимает ладони к лицу, его глаза за темными очками расширяются:
— Детка, но почему? Что может так сильно им помешать?
"Им — ничего, я просто буду всегда думать о том, как бы сюда вернуться и как много я упущу", — разговор с Мукуро все еще ворочает что-то внутри, но расстраивать своей собственной неуверенностью Луссурию ему не хочется. Поэтому он просто неловко улыбается. Лусс смотрит на него долго и внимательно, потом хлопает по плечу, говоря:
— Я поддержу любой твой выбор, детка, только не грусти, — а потом его зовут с другого конца стойки, и Тсунаеши остаётся на стуле один. Он почему-то думает, что вот поддерщка ему сейчас не нужна. Было бы славно, если бы рядом оказался кто-то,кто мог бы просто выбить из него все сомнения парой фраз.
— Я подслушал, — раздается тот самый голос над ухом, и Тсунаеши чуть не подпрыгивает на месте. На соседний барный стул присаживается тот брюнет, перед которым он уже успел опозориться, и, видимо, жизнь посчитала это недостаточным и далв шанс опозориться ещё сильнее. — Ты бросаешь танцы. То есть, ты не просто в компании Мукуро, ты танцуешь, — констатирует он факт.
— Вы знаете Мукуро? — Тсуна попытался бы отодвинуться, но здесь некуда.
— А Мукуро знает меня.
"А я не знаю тебя при этом раскладе, и Мукуро я за это задушу лично", — сглатывает Тсунаеши. Луссурия сияет рядом с незнакомцем, так что он явно не галлюцинация, но почему не выходит вспомнить, кто это? Знакомое и одновременно незнакомое лицо. По работе здесь. Безалкогольный — снова — напиток. Тсунаеши задерживается взглядом на руках, потому что что-то кажется неправильным, а потом замечает блэкворк, уходящий с запястья куда-то выше под рубашку.
Он ненавидит вот таким образом встречать людей своего типажа, пожалуйста, не тогда, когда он в наиболее жалком состоянии из всех возможных.
— Да, я бросаю. Думаю, иногда буду заходить, но в свободное время от учебы...
Мужчина на соседнем стуле делает глоток, а потом смотрит на него в упор:
— Не выглядишь воодушевленным. Это действительно то, чего ты хочешь?
— Да почему же вы все это спрашиваете... — он роняет голову в локти и снова замирает, слыша низкий смех, теперь совсем рядом, несмотря на ревущую музыку.
— Обычно люди спрашивают такое, потому что волнуются о чужом будущем. Не я, — от этого уточнения у Тсуны кривится лицо. — Я здесь по работе, — незнакомец поворачивается к танцполу лицом и указывает пальцем в толпу. Пропавший Мукуро находится на пустом пятачке прямо в середине всех людей — Тсуна уже упоминал, что он отлично привлекает внимание? — Ты можешь так же? Без приукрас, только уверенное да или нет.
Мукуро падает на колени, прогибаясь в изящном мостике, ведя пальцами от паха к груди.
— Да, — говорит Тсуна, хмурясь. — Это просто.
— Я не просил комментариев.
— Но ты их получишь. Я умею танцевать. Это исходит из фразы, что я бросаю, — огрызается Тсуна, и когда на его недовольство реагируют спокойным принятием, а не ответной агрессией, что-то заставляет нагреваться его щеки.
— Сальто? — спрашивает мужчина, его глаза все еще следят за Рокудо. Тсунаеши оборачивается с "М?". — Можешь ли ты делать сальто? Простое? Через руки? Боковое?
— И вперед, — кивает Тсуна, пока не понимая, чего от него добиваются. — Если сейчас вы спросите, могу ли я садиться на шпагат, я оскорблюсь.
У мужчины белая-белая и острая улыбка, от нее почти страшно, на этот раз это точно не те волнительные мурашки от чужого голоса. Он отпивает из высокого бокала какой-то яркий безалкогольный коктейль и кивает в сторону танцпола:
— Докажи?
— Зачем мне это доказывать? — возмущается Тсунаеши. — У тебя не выйдет взять меня на слабо!
— Какая жалость, — совсем не разрчарованно говорит мужчина. Толпа аплодирует выступлению, музыка стихает на пару моментов, и Тсунаеши бесстыже растекается от чужого голоса, пока его хорошо слышно. — А если сделка: ты удивляешь меня, я удивляю тебя?
— Это звучит как подкат? — у Тсуны изумленно вытягивается лицо.
— К сожалению, я на работе.
К сожалению?!
Долгое осознание ситуации мешает пониманию того, что от него ждут ответа, но незнакомец выглядит спокойным, попивая свой коктейль, поэтому особо стыда за задержку Тсуна не испытывает. Он скрещивает руки на груди и наклоняется всем телом на бок:
— Как именно меня может удивить человек на своей собственной работе? Ты мне заплатишь? Мне не нужны деньги, — всем нужны деньги, но за них ради чужого удовольствия он танцевать не хочет.
— Найти применение твоим талантам, если они есть, — забудьте о том, что Тсунаеши сказал, что его невозможно взять на слабо. Прямо сейчас его берут на него и очень, очень успешно, потому что он спрыгивает с барного стула, хотя собирался сидеть на нем весь вечер, ныряет в толпу, даже не получив ни одного толчка под ребра и выскакивает на пятачок прямо перед уже знакомым лицом:
— Бельфегор, умоляю, один танец мне отдай, а потом я сразу уйду, — он толкает ошалевшего Кавалини в сторону протянутых рук с началом песни, ловит взгляд мужчины, оставшегося у бара, но на этот раз неотрывно следящим уже за ним, а не за Рокудо или еще кем-то в клубе. Он попадает на ремикс, что-то звучащее как Мэриан Кэри, но думать некогда — бит торопится, и вместе с битом торопится его сердце.
Колени привычно пружинят, занимая более удобную позу, он видит, как вокруг поднимаются руки, в поддержке вайба начинающейся музыки, — и когда звучит женский голос, поющий о встрече в баре, которую теперь обсуждают во всех блогах, Тсунаеши прикрывает глаза: настолько, чтобы видеть границу, где можно в кого-то врезаться, и настолько, чтобы потерять из виду чужие взгляды, его ноги сами собой движутся в движении шаффла. Вправо — влево, заученное давным-давно движение, которое они просто обзывали "елочкой". Заученные давным-давно роботизированные передвижения тела. Заученный давным-давно и отбивший в свое время столько синяков на спине прогиб назад в пояснице, когда кажется, что над полом тебя держат не твои колени и пресс, а божья воля.
Руки свободно передвигаются, указывая на часть тела, которая вытворяет очередное движение, которое, будь он младше, могло бы стоить ему вывиха. Но Тсуна сейчас не младше, и, что самое важное, — его взяли на слабо, и он не может показать себя плохо. Даже если с музыкой постепенно улетают мысли о незнакомце у барной стойки и всех обещаниях, она освобождает голову — и освобождает тело от скованности.
Ритмичные движения запястьями и плечами, пока мелодия спешит, словно пытаясь сбить дыхание, сменяются не менее ритмичными движениями бедрами, и он может слышать гудение толпы, но это так отдаленно и совершенно неважно сейчас. Неважно, потому что когда даются мгновения замедления, он может описать круг головой, стряхивая с себя напряжение, и упасть в проезд на вперед, стирая и без того убитые колени на этих штанах. Неважно, потому что толпа загудит и в тот момент, когда из проезда он поднимается на руке, делая несколько движений пахом, как в индийских клипах, а затем перекидывает себя в колесо через одну руку. Он знает, что толпа здесь гудит только для того, чтобы выразить одобрение, и никто здесь не осудит за то, какие движения, у кого и откуа ты украл. Танцы — это общее, этим надо делиться.
Его поспрашивали о том, что он может крутить на танцполе, но темп набирается быстрый настолько, что выходит выдать разве что несколько движений в поппинге, щипая за одежду и собственные волосы.
Движения становятся волнистыми, он сам становится гибким и волнообразным, когда возвращается первый темп.
Темп прерывается на женский высокий голос — и Тсунаеши падает на руки, делая классическую волну от пола, и возвращается обратно на ноги, в классическую хип-хоп стяжку. Темп прерывается вновь, женский голос кричит возмущение об обсессии — и он уходит в стойку на руке, утащенную у тех, кто занимается брейком, опускается на локоть, кажется, услышав щелчок, упс, это потом будет больно, и через этот локоть прокручивает колесо.
Даже если больно, он не собирается отвлекаться, пока идет музыка.
М.М. потом его убьет.
Ладно, при возвращении первого темпа вроде как рука не болит, может быть, у него сустав просто на место встал?
Мелодия становится привычной: первый темп перерастает в замедление, в которое можно выполнить перекат через шею, а затем в снова настолько быстрый ритм, что хватает только на короткие движения, пока напрягается каждая мышца в теле.
Хватает на то, чтобы снова оказаться вверх ногами в поперечном шпагате и раскрутиться на ладонях, что люди вокруг превращаются в черное пятно, сквозь которое прорываются лазерные цветные линии. Ощущения, как при падениии на американских горках, перед глазами маячат светящиеся красноватые и зеленоватые вспышки, отпечатавшиеся на обратной стороне век, Тсунаеши спрыгивает обратно на стопы, электро гитара пробирается в музыку, он слышит чей-то одобрительный крик, когда он не сбивается с танца, а просто подхватывает смену настроения.
Чужие движения вокруг кажутся замедленными, словно смонтированными, когда ты сам торопишься так, что сердце может выскочить из груди.
Женский голос прерывается на фразе, один, два, три раза, он сменяет по позе на каждую из попыток произнести признание в делулу, явно напоминая кого-то из Джо-Джо (по крайней мере, он надеется на это), — и наконец-то музыка затихает и ему можно отвесить глубокий поклон, практически лбом до земли. Бельфегор хлопает его спине и тоже толкает прочь в толпу, отомстив за то, как его выпихнули прочь пару минут назад. У Тсунаеши нет права на это обижаться — поэтому он смеется, благодарно принимает протянутую бутылку воды от Франа, который, кажется, рассказывает, во что успел ввязаться Мукуро, но сейчас слишком плывет мозг, чтобы внятно воспринимать его речь.
Взгляд скользит по толпе, по знакомым хорошо и знакомым более-менее лицам, и, когда он не замечает мужчину возле барной стойки, настроение портится в ту же секунду. Можно было бы хотя бы из уважения досмотреть.
С каких пор его расстраивает мнение какого-то самодовольного пижона — это, конечно, другой вопрос.
— Все, хватит, иди возьми себе свою воду, — Фран тянется к нему рукой, пытаясь забрать, Тсунаеши уворачивается, чтобы сделать еще один глоток — и случайно врезается в кого-то. Он благодарит всех японских богов, что он не облапошился сегодня сильнее и вместо того, чтобы пфыркнуть водой во рту, просто проглотил ее с таким усилием, что сердце заболело. Фран, подмечая ситуацию, бутылку из рук вытаскивает и сваливает подальше, зеленые волосы только что были — и вот их нет, только небольшое пространство между Тсуной и человеком, в которого он врезался. Человеком, у которого блэкворк идёт от запястий, это видно, если долго пялиться пристыженно куда-то в чужой живот.
— Это была ужасная работа руками, — говорит незнакомец, который взял его на слабо, и Тсуна, хоть и сказал, самому себе! что его не должно расстраивать мнение какого-то пижона, все равно расстраивается. — Как тебя зовут?
— Савада Тсунаеши, — ворчит он, скрещивая руки на груди. Никогда в жизни он так не жалел о своем росте, как в этот момент, когда ему приходится насупившись смотреть снизу вверх на того, кто внешне заставляет бежать мурашки, а по характеру успел и выбесить, и расстроить так, как смог бы разве что его собственный отец. Особая магия людей постарше?
— Завтра приходи к колледжу, куда поступил твой друг, Савада, потому что считай, что ты тоже принят. Если, конечно, будет желание, — говорит самую внезапную вещь из всех мужчина перед ним. Тсуна раскрывает рот немо, как рыба. — Над твоими кривыми руками работать я собираюсь лично.
Тсуна к своему немому открытию рта еще и совершенно не по-рыбьи краснеет.
— Вы кто?.. — спрашивает Тсунаеши севшим голосом, и его не должно быть слышно в этой толпе, в этой музыке, но его определенно слышат, раз снова остро улыбаются и переводят плечами.
— Преподаватель, который решил тебя подобрать. Можешь гордиться везением. Или невезением.
Тсунаеши не помнит происходящее после, кроме того, что незнакомец растворяется в толпе, он пытается его догнать, получая те самые внезапные удары локтем по лбу или в печень, но не догоняет. Не находит. У него не остается ни номера, ни имени, только то, что он должен завтра прийти на занятия? На поступление? Что он должен сделать? Может быть, кто-то выкурил травки, и Тсуна случайно вдохнул эти пары в себя, и его сознание начало расщепляться от этого? В толпе, точнее, возле выхода, совершенно растерянного и смотрящего в пустоту, его находит Кен, за Кеном приходит Мукуро, а за Мукуро — Чикуса, тащущий на себе опьяневшую, но явно довольную жизнью М.М., которая чрезвычайно недовольна тем, что Тсуна толком не развлекся ("Один раз потанцевать не считается!"). Всю дорогу до их дома, пока они ее, шатающуюся и неспособную подтягиваться на руках, затаскивают наверх, она успевает причитать, что Тсунаеши ведёт себя, как старик, и вообще им надо сходить еще раз потом: она лично проконтролирует, как он будет веселиться. Мукуро машет ему напоследок, уже сейчас зевая и говоря, что ему слишком рано завтра на учебу, он так даже на работу не поднимался.
Тсунаеши не говорит ему о произошедшем, только сочувственно улыбается и машет напоследок в ответ.
Домой он заходит уже как приличный человек: даже если при этом он перепрыгнул ограду в саду, а не зашёл с главной улицы, это неважно, на кухне все еще существует отец, а значит, все внимание мамы сосредоточено на нем, так что он просто сообщает о том, что вернулся домой и спешит наверх: упасть в кровать, обдумать происходящее, проверить его реальность. Как проверять реальность он, правда, не знает, потому что навыками поиска людей в социальных сетях после одной встречи на улице он не обладает, поэтому доказательством ему служит один несчастный синяк, который все-таки начал чернеть на локте — те самые последствия неприятного щелчка, которые Тсуна решил проигнорировать. Ну, рука не хрустит и не отекает, так что это наверняка не перелом.
Помимо реальности происходящего он пытается думать, верить ли тому, что надо завтра куда-то идти, или он будет выглядеть смешно (куда смешнее, чем сегодня, конечно, непонятно), и из этих размышлений его прерывает уведомление посреди ночи, когда уже не слышно шагов родителей и даже гонщиков за окном. Мир погружается в ночную тишину — а он сомнительно смотрит на загоревшийся экран.
И распахивает глаза, когда видит, что это уведомление о добавлении в какой-то чат:
"Не забудь прийти на завтрашние занятия, иначе я пожалею о том, что лично тебя пригласил", — так звучит сообщение сразу после надписи "Савада Тсунаеши присоединяется к группе", и у этого сообщения аватарка того самого мужчины, которого он видел сегодня.
— Реборн... — неверящим тоном прочитывает чужое имя Тсуна.
"Это где же вы встретились, если вы в такое время добавляете его сюда?)" — приходит сообщение сразу после.
"Бьянки, не стоит лезть в подробности, которые ты не хочешь знать".
"Ооо~".
Это так неловко, и это так реально, и это так неловко, он сейчас умрет. Тсунаеши роняет голову в подушку и стонет.
"Савада, я вижу, что ты это читаешь, так что не смей меня разочаровывать".
"Я уже сказал, что лично поправлю тебе работу твоих рук, это было ужасно".
"САВАДА?" — врывается в чат Мукуро, который точно должен был спать в это время. "Тсунаеши, в каком смысле, тебя пригласили, и ты не сообщил об этом?"
"Мукуро, кстати, если я еще раз увижу тебя с таким кривым батманом, ты вылетишь нахрен из группы".
"Да где вы все были этой ночью?!"
Тсунаеши игнорирует сообщения, которые начинают сыпаться от Мукуро в личку со скоростью пять стикеров полных шока в секунду, и нажимает на иконку Реборна, а затем на "Добавить в друзья". И издает ещё один смущенный вой, когда его заявку принимают. Не сон. Действительно не сон. Если он проснется завтра, а этого чата и всего происходящего не будет существовать, он этого не переживет.
"Всем добрый вечер, будет приятно с вами работать", пишет он в чат, пока Мукуро спамит ему сообщениями о том, что он обязан заглянуть в лс, а Реборн присылает закатывающий глаза стикер.
Как он будет переживать то, что завтра он разрушит все семейные ожидания о поступлении на языки, Тсуна подумает утром.