Archive of Our Own ^beta

ТРЕЩИНЫ НА ЧЕРЕПКАХ

Когда-то давно люди и боги жили в мире и гармонии, боги любили людей, и люди любили богов. У каждого леса и каждой реки был свой бог, и люди приносили им дары, и боги защищали странников. И были духи, что могли общаться с миром богов и миром людей, и звались они мононоке. Недолго царил мир между богами и людьми, и люди соединили огонь и металл и создали оружие, чтобы изгнать богов и духов из своего мира. И тогда боги стали посылать в мир людей ангелов, вестников своего гнева. Ангелы оборачивались вепрями, волками и оленями, и они несли хаос и смерть, чтобы очистить мир от людей и вернуть в него гармонию. И пока не найдется среди людского рода тот, кто сможет примириться с богами и образумить людей, мир будет погружен во мрак.

Отвратительно .

Синдзи лежит на спине, упираясь глазами в потолок. Вокруг так темно, что, кажется, его мир действительно будет погружен во мрак, пока кто-нибудь не договорится с богами. Или с ангелами. С ним самим никто пока договориться не пытался. У Синдзи осталось примерно полчаса до начала племенного совета, но он уже знает, что ему скажут. Под головой лежит мешочек с запасами риса и вяленого мяса на несколько дней. Синдзи знает, что ему придется уйти из племени. Теперь он прокажен. Теперь он уже не человек. Страшное напоминание об этом пульсирует в его правой руке. Она замотана в темную грубую тряпицу, чтобы никто не видел чернеющие струпья на коже.

Синдзи помнит безумные, заволоченные гноем глаза вепря, которого он убил. Говорят, у ангелов изменяется сознание, они перестают узнавать сородичей и способны только убивать, пока не погибнут. Плоть ангелов способна выжигать все живое, оставляя после себя лишь обугленную землю. Их тела покрыты черной скверной, похожей на трупных червей. Их глаза становятся белыми и воспаленными, так что кажется, что они совершенно слепы. 

Никто не знает, почему животные обращаются ангелами, вестниками богов. Поговаривают, что они могут безуметь, если люди вырубают их леса. Племя Синдзи никогда не пыталось воевать с природой. Они пасли красных оленей и обрабатывали землю. Обращенный вепрь пришел издалека, и это несправедливо и печально. Когда Синдзи выпустил стрелу в глаз вепрю, тот издал звук, похожий на стон отчаяния, и Синдзи было его немного жаль. а теперь на его руке черные отметины скверны, и Синдзи должен покинуть свое племя. Лежать в темноте и думать, может ли человек стать ангелом, действительно страшно.

До начала племенного совета еще двадцать минут. Правая рука болит так сильно, что Синдзи готов сгрызть ее до кости. Хотя, возможно, скверна уже поразила его кости, и тогда станет только хуже. Так что вместо этого он жует жутко горький комок каких-то лечебных трав, которые не помогают, но это хотя бы делает доступным не только ощущение боли. На самом деле, боль от этого не проходит, только теперь еще и горько во рту. 

В юрте племенного совета тепло и пахнет воском. Синдзи заходит и старается смотреть только на смешную старую прорицательницу. Теперь она в совете только из уважения к ее возрасту и заслугам перед деревней. Никто уже не помнит ее имени, но Синдзи она нравится. Возможно, сейчас она единственная может ему хоть чем-то помочь. В дальний угол он старается не смотреть, и его пугает, что сегодня оттуда не слышно даже тяжелого дыхания. Старуха-прорицательница хотя бы улыбается, смотря на Синдзи узкими слепыми глазами.

— Отрок Синдзи из рода Икари, совет обсудил сложившееся положение дел. Мы благодарим тебя за то, что ты убил обратившегося вепря и спас деревню от опасности. Однако теперь опасность для деревни представляешь ты сам. Совет надеется, что ты понимаешь лежащую на тебе ответственность.

Синдзи сглатывает. Это говорит Фуютсуки, Старейшина Снежной Луны. Его голос кажется успокаивающим, как будто не произошло ничего страшного. 

— Я понимаю. Я бы хотел узнать у совета, сколько у меня времени.

— Ты можешь покинуть деревню до рассвета. Никто из жителей не имеет право провожать тебя или заговаривать с тобой до этого момента. 

Фуютсуки даже не добавляет «в целях безопасности». Они уже исключили Синдзи из своей жизни. Боль в руке на секунду затихает. Синдзи вдруг думает, что это последняя его возможность сказать что-то, чтобы голос не дрожал.

— Я бы хотел узнать, что думает о моем уходе Верховный Старейшина Икари.

По двум рядам суровых лиц по обе стороны от Синдзи прокатывается удивленный шепот. На самом деле, хотя Синдзи и является родным сыном Верховного Старейшины, у него никогда не было привилегий. Возможно, сейчас он имеет право все-таки воспользоваться одной.

В дальнем углу стоит каменное молчание. Рука начинает болеть снова.

— Верховный Старейшина согласен с общим мнением о необходимости…

— Отец, посмотри на меня!

Синдзи даже не замечает, что перебивает спокойный голос Фуютсуки. Во рту остаётся непривычное послевкусие этого слова. Отец . Каждый чертов раз Синдзи задавал себе вопрос, правда ли он не заслужил хотя бы слова от него. Правда ли он ничего не значит для этой статуи из дальнего угла юрты. И теперь решимость Синдзи разбивается о каменное молчание, и он больше не может говорить, потому что скверна, кажется, действительно добралась до кости. Синдзи сжимает предплечье левой ладонью, чтобы не морщиться. Старейшины смотрят на него как будто сочувственно.

У Фуютсуки хватает такта не заканчивать фразу. Синдзи бормочет слова извинения и оседает на пол, стараясь слиться с пыльной поверхностью.

Синдзи все еще смотрит на седую прорицательницу с улыбающимся лицом. Перед тем, как он получит последнее предсказание, нужно сделать еще одну вещь, которая навсегда отрежет его от деревни. На самом деле, он уже ей не принадлежит, но это все-таки очень обидно.

Синдзи достает из складок верхней туники кинжал с коротким лезвием и отрезает пучок своих волос на затылке. 

Обрезанные волосы щекочут шею, и, наверное, к этому надо привыкнуть. Положить пучок своих волос, который означает изгнание, на пол юрты как-то невежливо. Синдзи остается сидеть, сжимая его в руке, и боится признаться себе, что это помогает не заплакать.

Теперь, когда с формальностями покончено, начинается гадательная церемония. В одной старой книге Синдзи когда-то прочитал, что гадание на черепашьем панцире, которое использует седая прорицательница, является одним из самых древних способов связи с богами. Возможно, черепашьи панцири с трещинами даже дали начало письменности. Кажется, этого уже не было в старой книге, но Синдзи нравится так думать. Он смотрит, как прорицательница бросает в огонь черепки с насечками, и думает, что в этих черепках и есть смысл всех вещей.

Черепки трескаются со звуком маленьких выстрелов. 

У седой прорицательницы веселый вкрадчивый голос, словно каждое ее слово предназначено не людям, а богам. Она смотрит на Синдзи слепыми глазами, проводя пальцами по трещинам на еще горячих черепках.

— Духи говорят, у тебя будет необычная судьба, мой мальчик. Твой путь лежит на запад. Он принесет тебе много страданий, но не убьет. Как знать, может быть, тебе еще раз удастся спасти много людей. А теперь подойди, я дам тебе амулет в дорогу.

Синдзи неловко придвигается ближе к прорицательнице, не вставая с колен, и протягивает руку так, чтобы она почувствовала. В ладонь падает что-то тяжелое и шершавое.

— Это нашли в теле вепря, которого ты убил, мой мальчик. Может быть, это поможет тебе узнать, почему он обратился в ангела, а может, и сам излечишься. А если не будет тебе от этого пользы — выкинешь в реку. Одно я знаю точно — эта вещь заставила его очень страдать.

— Я понял. Спасибо вам.

— Говорят, в западных землях память о лесных богах еще сильна. Как знать, может, и передашь им привет от старухи.

Прорицательница улыбается. На мгновение на душе Синдзи становится очень тепло. Шершавый шарик в его ладони пахнет металлом.

Уже откинув полотно, занавешивающее вход в юрту, Синдзи вдруг вспоминает.

— Спасибо вам, Хи-сама.

Всего один слог имени седой прорицательницы делает его уход чуть-чуть больше наполненным смыслом. Улыбающееся лицо Хи-сама напоминает ритуальную маску.

И СЕМЕНА УПАЛИ В НЕЗНАКОМУЮ ЗЕМЛЮ

Шерсть Якла пахнет домом. Не думать об этом невозможно, поэтому Синдзи прижимается к его пушистой шее всякий раз, когда олень переходит с бега на шаг. Шерсть Якла пахнет домом, которого у Синдзи нет.

В детстве он всегда любит красных оленей, которых выращивали в его деревне, но никогда не любил ездить на них. Там, наверху, на спине Якла, Синдзи ждала свобода, к которой он не был готов. Там было большое-большое небо, высокие-высокие деревья, а еще ветер, который выбивал его из седла. Синдзи не знал, что делать со всеми этими ощущениями, которых не было в обычной жизни. Свобода была чем-то страшным, тревожным и поджидающим за углом, чтобы неожиданно свалить с ног. Сидя на широкой оленьей спине в детстве, Синдзи как будто переставал чувствовать свое тело принадлежащим себе. Некомфортно, страшно и больно — эти ощущения жили внутри него, и Синдзи подозревал, что Якл переживал все это вместе с ним. Бедняга. Животные ни в чем не виноваты. Может быть, появление ангелов — просто очередное напоминание о том, кто на самом деле самое опасное животное в мире.

Синдзи научился ездить верхом на Якле, самом молодом и крепком олене из выводка, потому что так хотел отец. Это, конечно, было не прихотью, а обязанностью и необходимостью, но когда у Синдзи впервые получилось проехать несколько десятков метров, не теряя равновесия, первым его желанием было побежать со всех ног в юрту Верховного Старейшины и закричать, что у него получилось. Но, спрыгнув с оленьей спины и сделав два шага, Синдзи остановился, ошарашенный осознанием. Отец не ждал от него свершений. Это была естественная необходимость.

«Ты же не ждешь похвалы за то, что умеешь есть рис палочками»

Снова забираться на Якла, смахивая слезы одной рукой, было самой трудной вещью в мире.

— Только ты у меня и остался, дружище. Хорошо, что я тогда научился с тобой ладить, правда?

Якл в ответ слегка ведет ухом и снова набирает скорость.

Одна из вещей, которые Синдзи узнает, пока едет на запад — в этой стране идет война. Он проезжает мимо деревень, где горят пожарища подожженных домов, плачут женщины и дети, умирают от ран мужчины. Сначала ему непонятно даже, с кем им приходится воевать, потому что правда в том, что они и сами этого не знают. Это называется гражданская война, когда все убивают всех и никто не знает, на чьей стороне свои. Иногда на крестьян нападают самураи, и это страшнее всего, потому что крестьяне почти беззащитны перед катаной и военной жестокостью. Синдзи не знает, что сделать для этих людей, потому что у него есть только колчан стрел и короткий кинжал, которым он перерезал себе волосы на затылке. По ночам он спит беспокойно, просыпаясь от каждого треска потухшего костра. Он на самом деле понятия не имеет, куда и зачем идет, и поэтому повернуть назад не имеет смысла. 

Сидя у потухающих угольков в глубине леса, Синдзи решает, что идет передать привет лесному богу от прорицательницы Хи-сама. Якл смешно шевелит ноздрями во сне.

Когда сушеного мяса в мешочке почти не остается, Синдзи решает зайти в какую-нибудь ближайшую деревню, которая покажется ему достаточно безопасной, чтобы купить немного еды и не привлекать к себе внимания. В конце концов, в его кармане все еще лежит металлический шарик из тела мертвого вепря, и немного поговорить с местными жителями может быть полезным. Последнюю неделю Синдзи говорил только с Яклом, но олени не умеют отвечать людям по-человечески.

Деревня, в которую спускается Синдзи, выглядит почти похоже на его собственную, только здесь гораздо более шумно и грязно. Со всех сторон раздаются крики, зазывалы машут руками, и все это почти должно пугать, но почему-то успокаивает. Местные рассматривают его из-за необычного для этих земель костюма и огромного красного оленя, и Синдзи краем сознания отмечает, что внимание и заинтересованность льстят. Совсем чуть-чуть.

Девушка, торгующая рисом, одета в простое кимоно с тонким поясом. Она охотно насыпает Синдзи несколько кульков удивительно белого риса, и, кажется, теперь можно вздохнуть немного спокойнее. 

— Ты что это мне подсунул, парень? Монеты давай, монеты, маленькие, круглые, с дырками.

Синдзи сначала даже не понимает, чего от него хотят. В оленьей деревне на востоке все расплачивались друг с другом кусочками самородного золота. Его было много в реках, протекающих неподалеку, и его легко было использовать в качестве денег. Синдзи никогда не думал, что где-то в мире все может быть по-другому.

— Но у меня больше ничего нет.

— Тогда возвращай мой рис назад и не мешай мне торговать. Ишь чего выдумали, камнями со мной расплачиваться, да еще и чудными такими.

— По какому поводу шумим? — голос позади Синдзи принадлежит высокому мужчине с собранными в низкий хвост длинными волосами и редкой щетиной на подбородке. Он выглядит так, словно всю жизнь прожил среди уличного гама. Мужчина улыбается, слегка прищурив глаза, и наклоняется, чтобы взять с тарелки два кусочка золота.

— Минэко-сан, и с чего же ты так расшумелась? Верни молодому человеку рис. Он только что выкупил у тебя весь прилавок.

Вокруг Синдзи и девушки в кимоно уже собралась толпа зевак, и теперь шума от них стало в десять раз больше.

— Это же самородное золото, Минэко-сан. Драгоценный металл огромной цены, — мужчина для убедительности пробует раскусить кусочек подлиннее и подмигивает Синдзи. — Отпусти ему столько риса, сколько он пожелает, а я разменяю тебе это золото монетами.

Когда на колени девушке падает несколько десятков самых больших монет, которые звенели в кошельке у мужчины, толпа впадает в безумство, так что Синдзи остается только проскользнуть где-то между их колен с рисовыми кульками и поскорее покинуть деревню, уводя якла от ароматных прилавков с мясом и специями.

Солнце в западных землях гораздо более злое, чем на востоке. В зените оно кажется почти белым, а потому безразличным. Удивительно, что здесь так много зеленого. Якл сосредоточенно пережевывает длинные травинки, и Синдзи думает, что они идут к месту начала и конца человечества. По крайней мере, там тоже должно было быть злое солнце и длинная трава. 

Отойдя уже добрых полтора ри от деревни, Синдзи замечает, что за ним чуть в отдалении идут три мрачные фигуры. Прежде чем он успевает подумать, рядом слышится стук гэта.

— Лучше бы тебе ускориться, малыш, а то больно некрепко у тебя на плечах голова сидит. 

Все тот же голос мужчины с щетиной. В деревне Синдзи не заметил, что он носит гэта. Вместе с его высокой фигурой они смотрятся несуразно, и ему, кажется, это нравится.

— Сам подумай, показал золото и ушел без охраны. Местный народец алчный и кровожадный, а я на телохранителя не особо тяну.

Синдзи снова оборачивается. Фигуры стали заметно ближе, и среди обилия острых углов теперь явно заметны несколько лезвий, торчащих из-под одежды.

— Ну что, побежали?

Синдзи никогда не видел, чтобы человек так быстро перемещался на гэта. 

Якл трясет головой, отгоняя несколько мух, и скачет за забавным мужчиной. Когда они достигают леса, фигур уже не видно. Солнце становится бледно-розовым, теряясь в густой листве.

— Почему вы помогли мне?

Мужчина сидит на корточках перед котелком, помешивая рисовую похлебку. У него широкая спина, и Синдзи почему-то чувствует себя защищенным. На небе проклевываются первые звезды.

— Ерунда. Мне нетрудно помочь путнику. Когда-то и мне кто-то помог. А потом, может, и ты мне чем-нибудь поможешь.

В его голосе проскальзывают те же вкрадчивые нотки, что и у прорицательницы Хи-сама. Синдзи достает из складок накидки металлический шарик.

— Мне нужна помощь еще кое в чем. 

Мужчина долго рассматривает шарик, и лицо с щетиной меняет выражение от пляшущих на нем языков костра.

— И из-за этого ты здесь?

— Можно и так сказать. Я убил вепря, который обратился ангелом, и внутри у него была эта штука, и мне сказали, что я найду все ответы в западных землях.

— Значит, у вас их тоже так называют. Ангелы не так часто появляются здесь, но в последнее время доставляют много хлопот. Я могу сказать тебе, откуда родом этот шарик смерти. Не знаю, найдешь ли ты ответы, которых ищешь, но, может, что-то и узнаешь. Только будь осторожен, когда встретишь ее. Страшная женщина.

— Кого встречу?

Ложка глухо постукивает о стенки котелка.

— Ее зовут Эбоси. Она умная, сильная и у нее есть две тысячи вооруженных женщин, которые скорее убьют собственного брата, чем предадут ее. Этот шарик — то, чем стреляют ее ружья. Вепрю и впрямь было очень больно, раз он обратился ангелом и прошел столько миль, чтобы мстить.

У Синдзи немного двоится в глазах от дыма, и в голову лезут странные мысли. А еще он так и не узнал имени мужчины.

— Эта женщина, Эбоси… она хочет стать новым богом?

— Сложно сказать, что у нее в голове. Но, если ты меня спросишь, то развязка всей этой истории случится именно там, на ее плавильне. А еще и ты туда идешь, и рука у тебя, видать, не сильно рада была встрече с ангелом.

Синдзи замечает, что повязка немного сбилась на запястье, обнажая обугленные куски кожи и струпья. Если этого мужчину нужно бояться, то начинать стоит именно сейчас. Но от него не исходит угрозы.

— Я не хочу ни во что влезать, правда. Просто мне больше некуда идти, кроме как за этими ответами. 

— На рассвете я покажу тебе, как добраться до плавильни. Есть дорога через озеро, если ты не боишься встречи с лесными духами. А есть путь через горы. Я находил там много тел неудачливых охотников, но местные здесь слишком суеверные.

Хорошо. Синдзи дует на ложку с похлебкой, хотя есть ему не хочется. Значит, можно будет передать привет лесному богу. Когда нечего терять, есть свои плюсы.

Мужчина быстро съедает рис из своей тарелки палочками и запивает клейким бульоном.

— Странный ты, парень. Ешь скорее, рис-то твой. Тебя как зовут-то?

— Синдзи. Моя деревня далеко на востоке. 

— Будем знакомы, Синдзи с восточных земель. А я Кадзи. Будешь?

В мешочке в руке Кадзи Синдзи нащупывает что-то сухое и маленькое. 

— Арбузные семечки. Сам сушу.

Синдзи берет мешочек и рассеянно кладет в карман.

— Спасибо, Кадзи.

Когда Синдзи поворачивается в его сторону, Кадзи уже лежит на полу пещеры, где они остановились на ночной привал, и шумно дышит, периодически всхрапывая. Синдзи шарит рукой в мешочке с семечками и выбирает одно. Оно сладкое.

КОНЦЕНТРИЧЕСКИЕ КРУГИ

Дорога, которую показывает Кадзи, выглядит совсем не сложной, если не думать, что лесным духам может не понравиться присутствие чужака с прокаженной рукой. В любом случае, Синдзи жалеет Якла, который не привык к горным ландшафтам. Кадзи исчезает с размеренным стуком гэта, и соблазн смотреть ему вслед слишком велик, потому что он действительно забавно бегает.

Природа вокруг Синдзи постепенно меняется, даже воздух становится другим. Он будто тяжелеет и одновременно становится более чистым, так что Синдзи вдыхает его, пока голова не начинает кружиться от кислорода. А еще листва теперь почти совсем не пропускает прямые солнечные лучи, но листья сами будто полупрозрачные, так что свет идет сквозь них, падая на землю мягким зеленым светом. Этот лес ощущается настолько противоположно трескающимся в огне черепашьим панцирям, что становится неразрывно связан с ними где-то внутри Синдзи. Страшно даже поднять руку, потому что тогда нарушится баланс сотворения и разрушения вселенной. Как назло, рука начинает болеть где-то внутри кости, и эта боль точно не из человеческого мира. Интересно, можно ли как-то получить исцеления от лесного бога в обмен на привет от старухи Хи.

Легкий стрекот, похожий на звук маленьких деревянных трещоток, раздается вдруг с разных сторон, отражая сам себя множество раз, и это так неожиданно, что Синдзи отвлекается от боли, чтобы вслушаться. Он не сразу вспоминает название лесных духов, которые способны издавать такие звуки. В старых книгах их всегда изображали как белых человечков с большими головами, трясущимися в разные стороны.

Так появляются кодама.

Они выглядывают из-за деревьев и кустов, и ими, кажется, наполнен буквально весь лес, и они похожи на Синдзи, потому что выглядят испуганными и заинтересованными одновременно. Глядя на то, как они украдкой опускают головы на бок, чтобы получше его рассмотреть, Синдзи замечает, что сам вжимает голову в плечи. Это смешно. Кодама, как и Синдзи, не хватает храбрости. Может, они пропустят его через свой лес из чувства солидарности.

Якл идет все медленнее, странно дергаясь время от времени, и оказывается, что они забрели в часть леса, где почва становится вязкой, как в болоте. Синдзи спешивается. Почва под травой на ощупь, как губка, и каждый шаг оставляет небольшую лужицу по форме ноги. Синдзи вдруг приходит в голову, что, если они наконец вступили во владения лесного бога, будет невежливо идти в обуви. Он снимает ботинки и развязывает тугие слои ткани, обернутые вокруг стоп, чтобы не стереть их в кровь. Ноги от недели пути вспухшие и воспаленные, кое-где подсыхают кровавые мозоли. Это тоже невежливо, но теперь выбора у Синдзи нет, и они с Яклом медленно идут вглубь болота, прихрамывая в такт друг другу. 

Синдзи замечает, что несколько кодама собираются вокруг следов его ног, озабоченно щелкая головами. Это странно, ведь, если никто из местных не решается ходить через озеро лесного бога, значит, кодама не должны быть знакомы следы человека. Синдзи садится на корточки перед группой белых существ, стараясь не испугать из слишком сильно.

— Вы знаете кого-то с такими же следами, как у меня? Здесь бывал человек?

Кодама щелкают головами, и Синдзи хочется думать, что это утвердительный ответ.

— Вы отведете меня к нему?

Сначала ничего не происходит, только слышны непрекращающиеся тихие щелчки. Потом один, самый маленький и бойкий кодама, поднимается от следа ноги Синдзи и действительно начинает идти, оборачиваясь назад и качая головой, словно приглашая следовать за ним. Синдзи смотрит на Якла. Тот дышит спокойно, медленно шевеля ноздрями. В конце концов, с человеком хотя бы можно поговорить. С тех пор, как Синдзи расстался с Кадзи, его преследует странное незнакомое чувство. Ему хочется, чтобы рядом был человек.

Дорога через лес стирает чувство времени, и остается только ощущение мягкой травы и воды под ногами, а еще воздух, которым хочется дышать. Синдзи наконец понимает, что это совсем не болото — земля не хочет затянуть его, она хочет запомнить. От маленьких ног кодама совсем не остается следов.

Синдзи знает, что они пришли туда, куда нужно, когда вдруг появляется чистый луч белого света, словно листья расступились специально для него. Луч света падает на озеро, и от самого его центра расходятся кристальные концентрические круги. Если бы Синдзи выбирал место своей смерти, он бы прямо сейчас без раздумий выбрал это озеро. Здесь ему стало спокойно, как никогда раньше не могло быть. Боль в руке, изгнание из деревни, ангелы и боги сжались в маленькую каплю на самом краю озера и растворились в нем, как слезы растворяются в океане. Синдзи никогда не плакал на берегу океана, но, наверное, это ощущалось бы именно так.

На поверхности озера расходятся концентрические круги, потому что в самом центре его стоит человек. У него серебряные волосы, и они отливают зеленым из-за листьев, а еще он, кажется, не старше Синдзи. Человек в озере полностью обнажен, и через полупрозрачную кожу видны тонкие-тонкие сетки вен на руках и шее. В этой картине есть красота, что-то изначальное. Синдзи теряет чувство реальности, и приходится сильнее сжать уздечку Якла, чтобы пульсирующая костная боль вернула его в сознание. 

Рука не болит.

Это так неожиданно, что Синдзи шумно вдыхает воздух, и это привлекает внимание нагого юноши в озере. У него очень плавные и живые движения. Он оборачивается, расплескивая несколько капель вокруг себя, и смотрит на Синдзи с улыбкой, будто встретил старого друга.

— Здесь так спокойно в это время, правда? Жаль, ты не пришел после заката, я бы хотел, чтобы твоим первым впечатлением об этом месте были звезды, отраженные в озере тысячу раз. Это очень красиво, правда. Ты ведь останешься до первых звезд?

Синдзи кивает до того, как успевает понять, что услышал. А потом понимает, и ему требуются усилия, чтобы устоять на ногах от этого вихря слов. Юноша выходит из воды, и это должно создать неловкость. Синдзи отворачивается, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Мы встречались раньше?

Идиот. Все-таки стоило извиниться. Это все еще неловко. 

— Я ждал, когда ты придешь. —  На плечо Синдзи ложится влажная ладонь. Он оборачивается слишком быстро, но юноша стоит в полуметре от него в светлых хакама и хаори с цветочным узором. Под хаори виднеется абсолютно белая кожа с каплями воды, и они искрятся, как звезды. 

— Кажется, так делают люди, когда знакомятся. — Требуется усилие, чтобы оторвать взгляд от капель звезд на груди юноши. Его ладонь теперь касается ладони Синдзи, пытаясь имитировать рукопожатие. Получается неловко и с неправильной стороны. Синдзи наконец приходит в себя.

— Вот так. — Он перекладывает руку юноши и слегка пожимает ее. Все это очень странно, но Кадзи его предупреждал. — Вот, что люди делают, чтобы сблизиться. Когда касаешься кого-то, как будто впервые пробуешь доверять.

— Люди очень интересные.

Юноша смотрит Синдзи в глаза и не отпускает руку. Синдзи ощущает, что повязка, скрывающая поражение скверной, совсем сбилась, и теперь у него нет пути назад. Он впервые пробует доверять.

— Ты можешь называть меня Каору. Имя тоже можно доверять друг другу в мире людей?

— Ага. Правда, обычно это не секрет. Я вот Синдзи. Синдзи из рода…

— …Икари, что в восточных землях. — Каору продолжает улыбаться, и голос у него весь тоже светлый.

— Откуда ты знаешь меня?

— Просто мне судьбой было предначертано встретиться с тобой.

Как будто судьба привела в деревню Синдзи обращенного вепря-ангела. В груди собирается что-то похожее на злость, но так же быстро растекается по телу, оставляя только тяжесть. Синдзи только сейчас понимает, как чертовски сильно устал. А еще он до сих пор держит свободной рукой свою обувь.

— Почему ты пришел сюда без ботинок? Тебе нравится ходить по мокрой траве? — Каору тоже замечает. Синдзи чувствует  себя ужасно глупо.

— Я подумал, что это будет вежливо. Мы разуваемся, когда приходим в чей-то дом. А здесь дом лесного бога.

Каору вдруг смеется тем же чистым и светлым голосом, которым недавно говорил свои странные вещи. Синдзи хочется, чтобы трава под ногами все-таки утянула его под землю.

— Ты ужасно милый, Синдзи из рода Икари. Здесь действительно дом лесного бога. Но пока ты его не увидишь. Он сам выбирает, кому показаться. Но ты можешь остаться посмотреть со мной на звезды.

Синдзи вдруг вспоминает легенду, которую ему рассказывали в детстве. Возможно, это была мама. В легенде говорилось о мальчике, который прилетел из другого мира и очень любил говорить о цветах и звездах, а взрослые говорили о скучных вещах и не понимали, зачем нужны звезды и цветы. Кажется, у этого мальчика была ручная лисица или что-то в таком роде. Синдзи думает, что Каору очень похож на этого мальчика. Если для него так важно посмотреть на звезды, может, это и есть самая что ни на есть серьезная вещь.

В плечо Синдзи тыкается влажный нос Якла, которому надоело стоять у озера. Каору помогает Синдзи расседлать оленя и снять с него уздечку, чтобы тот, обиженно отвернувшись, ушел пастись в окружении нескольких кодама. Иногда питомцам тоже нужно побыть в одиночестве.

— Кстати, а у тебя нет ручной лисицы или чего-нибудь такого?

И обоим вдруг становится очень смешно.

КОДАМА ЛЮБЯТ ОБНИМАТЬСЯ

Каору говорит, что смотреть на звезды нужно обязательно из самого центра озера, тогда кажется, будто ты сидишь в огромном колодце, и везде вокруг тебя звезды, и сверху, и снизу. Вода в озере такая холодная, что сводит зубы, но звезды, наверное, и должны быть холодными. Медленно заходя в воду с берега, Синдзи ненароком смотрит на свои ступни, и на них больше нет кровавых мозолей. Мысль о том, что весь этот лес способен исцелять, ускользает слишком быстро, потому что его накрывает ледяной волной. 

Когда Синдзи всплывает, отплевываясь и путаясь в налипших на лицо волосах, перед ним все то же улыбающееся лицо Каору. Теперь его волосы выглядят совсем как звездная пыль.

— Почти все твои раны зажили. Я рад.

И как он только может замечать все эти вещи.

— Здесь всегда такая холодная вода?

— Здесь много подземных источников из разных лесов, которые еще имеют связь с духами. Тебе холодно? — Каору протягивает Синдзи руку, то ли приглашая продвигаться вглубь, то ли предлагая взяться за руки. Синдзи нерешительно касается его пальцев. Они неожиданно теплые.

— Я могу согреть тебя. — Голос Каору все еще спокойный, а Синдзи не знает, куда ему смотреть, чтобы не чувствовать неловкость. — У кодама очень тонкая кожа, поэтому они уязвимы и к солнцу, и к холоду. Здесь солнца не слишком много, чтобы они могли спокойно жить, охраняя лес, но бывают прохладные ночи. Тогда кодама забираются на ветки деревьев и прижимаются к коре. она отдает тепло, которое впитала за день, и согревает маленьких кодама. 

— Наверное, кодама любят обниматься. — Синдзи действительно чувствует легкое покалывающее тепло там, где его касались пальцы Каору. Они медленно идут по грудь в воде в самый центр озера, к крошечному островку земли с неизвестным цветущим растением. — Я слышал, хотя, может, это и неправда, но мне говорили, что дикобразы любят обниматься. А когда они прижимаются друг к другу, чтобы согреться, иголки впиваются в кожу, и это очень больно. И чем сильнее дикобраз прижимается к другому дикобразу, чтобы согреться, тем ему больнее. Но они все равно так делают. Это странно, не думаешь? 

Синдзи никогда не видел ангелов-дикобразов. Может быть, потому, что они бы не хотели больше причинять другим боль. 

— Но ведь на мне нет иголок, — раздается шепот где-то прямо над ухом, и Синдзи вздрагивает от неожиданности и внезапного страха этой близости чужого дыхания. Каору впервые с момента их встречи выглядит смущенным, вглядываясь в лицо Синдзи из-под длинных серебряных прядей волос.

— Я напугал тебя. Прости.

— Ты прав, у людей нет иголок. Поэтому никогда по-настоящему не знаешь, в какой момент они сделают тебе больно.

Синдзи жалеет, что сказал это. Кажется, у него самого есть иголки, и это так глупо. Каору немного молчит, а потом снова протягивает руку.

— Разрешишь взглянуть на твою рану?

Синдзи осознает, что так ни разу и не сказал ни о вепре-ангеле, ни о том, зачем он зашел так глубоко в леса. Он развязывает тряпицу на предплечье, чтобы сгладить странное ощущение вины за свои слова. Каору проводит пальцами по струпьям, и боль впервые появляется снова, постепенно разгораясь изнутри костей и мышц. Это так неожиданно, что Синдзи непроизвольно сжимает кулак, и ногти почти царапают белую кожу. 

— Извини. Просто боль вернулась.

— Все хорошо, Синдзи. Мне так жаль, что я не могу вылечить ее полностью. Такое под силу только лесному богу, но он слишком своенравен и может вместо этого высосать из тебя жизнь. Это необычная рана, даже если кожа заживет, скверна будет распространяться по телу, пока оно не сгниет. Но я могу попробовать немного облегчить боль, если ты позволишь.

Синдзи смотрит на свою руку, и глаза слезятся от ужаса, потому что из-за одежды и повязки он не видел, как сильно и быстро скверна распространилась по его телу. Сеперь струпья покрывают всю руку до плеча. Он согласно кивает, сдерживаясь, чтобы не закричать от беспомощности. Однажды ему вправляли большой палец, и это было невыносимо.

Каору мягко разжимает его кулак, а потом наклоняется близко-близко к черно-белой сморщенной коже запястья и касается ее губами. Это приятно. Постепенно напряжение спадает, и остается только легкая болезненная пульсация, словно теперь в руке есть второе сердце. Это совсем не противно. И совсем не похоже на иголки.

— Теперь она больше не будет распространяться. Я не могу исцелить ее совсем, но теперь, возможно, скверна сможет помогать тебе.

— Как ты это сделал?

— Этот лес — мой дом. Если задуматься, мои ближайшие родственники — кодама. Даже странно, что мое тело не чувствительно к холоду. Ты не злишься на меня, Синдзи?

Оказывается, на него вообще невозможно злиться. Синдзи делает шаг, расплескивая ледяную воду озера, и то, что он делает сейчас, ощущается очень правильно.

— Совсем не злюсь. Прости меня, Каору. У кодама совсем нет иголок, и они любят обниматься. — Каору весь теплый, и от этого становится еще более уязвимым. Он подается вперед, отвечая на объятие, немного запоздало, как будто не веря, но очень крепко и близко, вжимаясь всем телом. Синдзи хочется зарыться руками в его серебряные волосы и не отпускать. Вот, что люди делают, чтобы стать ближе. Через две грудные клетки Синдзи, кажется, чувствует, как у Каору бьется сердце, и, наверное, он сходит с ума, но его ритм повторяет ритм пульсации скверны в руке.

— Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь.

И все жизни до этой, и даже те, которые будут. Они лежат головой на маленьком острове в самом центре озера, держась за руки под водой. Прямо над ними из маленького окошка, обрамленного кронами, мерцают звезды. Это как в колодце, где звезды видно даже днем, потому что ты слишком далеко от солнца. Только сейчас ночь, и нет никакого колодца.

— Потому что я был рожден для встречи с тобой. 

Синдзи почему-то не хочется ни о чем спрашивать. Сейчас в несуществующем колодце звезд все кажется истиной, а времени не существует.

— Знаешь, я подумал сегодня, что, если бы мог выбрать, где умирать, то выбрал бы это озеро. Тут не страшно думать о смерти.

Синдзи кажется, что рука Каору сжимает его пальцы под водой чуть сильнее, хотя, наверное, это просто движение воды.

— Сегодня я думал о том же самом, Синдзи. Давай пообещаем друг другу, что если умрем когда-нибудь, то именно здесь, вот так. Кстати, а при чем тут ручная лисица?

Холодные звезды в озере-колодце эхом отражают их смех тысячу раз.

ОРАНЖЕВОЕ КИМОНО

Шерсть Якла пахнет домом лесного бога. Синдзи думает, что это ужасно глупо, но все равно не может перестать улыбаться, пряча лицо в оленью шею, так что пару раз они чуть не падают в пропасть, проходя по слишком узким каменным насыпям. Якл недовольно стучит копытами. Как бы то ни было, они хотя бы выспались. Каору рано утром показал Синдзи путь на плавильню, не задав ни одного вопроса, зачем Синдзи нужно туда прийти. У него были грустные глаза, отливающие розовым в раннерассветных лучах. Синдзи поклялся, что они увидятся снова, и только отойдя на несколько километров, понял, что не произнес этого вслух.

Плавильня встречает Синдзи дымом. Сочнее, сначала он слышит выстрелы, а потом видит дым, который никак не может быть дымом от ружей. Возможно, кто-то из женщин госпожи Эбоси занят тренировкой меткости. Но ощущение от всего этого у Синдзи очень тревожное. На узкой горной тропе между лесом и огромным озером, на высоком берегу которого стоит плавильня, уже совсем не видно кодама. Они были приятными спутниками, но им действительно не место там, где есть выстрелы и дым. Они слишком хрупкие. 

Дорога уходит вниз, к самой кромке огромного водоема, похожего на море с картинок в древних книгах Хи-сама. Где-то в середине спуска Синдзи замечает, что Якл все чаще спотыкается о неровную поверхность, словно там только что обвалилась огромная груда камней. А потом он слышит стон. Очень тихий, почти нечеловечески, как будто это не крик боли или помощи, а просто усталость. Синдзи знает этот голос, и это почти смешно.

Тело Кадзи, сломанное на вид в десяти местах сразу, лежит среди обломков горной породы, и на некоторых видно кровь и кусочки ткани. Это плохо. Но Кадзи действительно живой, с темными кругами вокруг глаз и ворчащий о сломанных каблуках гэта, и это хорошо. Когда Синдзи затаскивает его на спину Якла, ему кажется, что он сам сейчас сломается в десяти местах, но правая рука неожиданно легко поднимает тело, не задев ни одного травмированного участка. Сердце в нем пульсирует, и на секунду Синдзи кажется, что из обугленной кожи появляются черные червячки, которых он видел на теле вепря. Каору говорил, что теперь рука сможет помогать ему. Лучше не думать об этом так долго, как это возможно.

Наконец Синдзи осознает.

— Кадзи-сан, неужели вы направлялись в сторону плавильни?

— Скорее в сторону от нее. Видишь ли, Эбоси решила устроить охоту на волчицу Моро и ее стаю, и волкам мы, кажется, едва ли подпалили шерсть, а вот мне повезло меньше. Кажется, переломал ноги и пару ребер. Вот и помогай после этого женщинам.

— Вы не говорили, что и сами живете на плавильне. — Синдзи на самом деле обижен, потому что Кадзи просто решил над ним подшутить, отправив к озеру лесного бога. Самодовольный болван, вот он кто. А теперь его ко всему прочему надо тащить к страшным женщинам с ружьями. Локоть Синдзи абсолютно случайно дергается в сторону, и Кадзи охает от боли. 

— Так ты не спрашивал. И вообще, я купил тебе рис. 

Кстати об этом. Синдзи достает из складок накидки мешочек семечек, которые отдал ему Кадзи, и начинает усиленно грызть их, всем видом показывая неудовольствие. Вот же.

— Горькие! — Это даже обиднее, чем тащить Кадзи с собой на спине якла.

— Они всегда горькие, — голос Кадзи звучит беззаботно. — Этим и хороши.

— Семечко, которое вы мне дали тогда, было сладкое.

Кадзи поднимает на него мечтательный взгляд и ничего не говорит. Ну и пошел он к черту.

Чтобы добраться до плавильни, нужно перейти часть огромного озера вброд. Проблема в том, что Синдзи никогда раньше не был здесь, а от Кадзи не дождешься помощи. Но теперь, стоя в воде по горло и иногда цепляясь пальцами ног за водоросли вместо дна, Синдзи наконец понимает, почему плавильня буквально притягивает к себе все живое. Огромные стены с окошками-бойницами, выстроенные из цельных стволов деревьев, возвышаются на холме, и, наверное, оттуда видно лес, и горы за ним, и весь мир. Над стенами, растекаясь по пространству вокруг, густыми облаками клубится дым, слышны гулкие удары металла о металл и голоса, много человеческих голосов. Синдзи потерял бы равновесие от внезапно нахлынувших на него ощущений, если бы не стоял в воде, так что ему остается только пробираться через озеро, цепляясь за ил под ногами. Кадзи безмятежно лежит на спине Якла, периодически уходя лицом под воду. 

Еще не выйдя на сушу, Синдзи знает, что их заметили. Сверху на стене видны несколько женских лиц, смуглых и улыбающихся. Женщины машут руками, кричат ему что-то, что не разобрать из-за плеска воды, и словно раздают указания стоящим рядом стражникам. Стражники исчезают за заостренными кольями. 

Госпожу Эбоси невозможно не узнать. Она стоит среди других женщин на стене, одетая в черное и красное, и, наверное, способна убивать взглядом. Через плечо у нее перекинуто ружье. Ее черты лица напоминают каменного идола какого-то божества, но Синдзи точно уверен, что она живой человек из плоти и крови. Эбоси красива.

— Салют, девчата, как жизнь? — Кадзи звучит так же весело, как в деревне, где продавали рис, как будто у него не сломана треть костей в теле.

— Ты где пропадал? Идиот! — Над стеной появляется бледное и очень злое лицо. Кажется, если бы между ними не было нескольких десятков дзе, женщина бы запустила в Кадзи чем-нибудь тяжелым. она резко сдувает со лба челку и внезапно добреет, переводя взгляд на Синдзи. — Спасибо тебе, путник! Этого олуха отправить одного — он и в луже утонет.

Женщины смеются, и Синдзи тоже становится весело. 

— Госпожа Эбоси, если вы позволите, я передам Кадзи-сана лекарям. А еще мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста.

Оказывается, чтобы вести диалог снизу, приходится кричать. 

Госпожа Эбоси наклоняет голову.

— Я уже отдала распоряжение открыть ворота. Мы будем рады оказать тебе теплый прием, путник. Спасибо тебе за спасение моего воина.

Мельком Синдзи замечает рядом с Эбоси еще одно лицо, которое, встретившись с ним взглядом, исчезает, оставив после себя только вспышку ярко-рыжих волос и кимоно почти такого же цвета. Все это почему-то ощущается очень спокойно, и ощущение тревоги почти совсем пропадает. Синдзи впускают внутрь, и огромные подвесные ворота опускаются, подняв облако пыли.

Внутри деревянных стен плавильня странно напоминает Синдзи его деревню, оставленную далеко на востоке, хотя здесь все выглядит абсолютно иначе. Здесь звуки металла и голосов усиливаются, и к ним добавляется звук песен. Женщины здесь поют почти всегда, и от этого вся жизнь здесь кажется очень правильной. Кадзи перебинтовывают почти с головы до ног и на несколько дней запрещают физические нагрузки. Услышав такой вердикт, Кадзи шепчет что-то на ухо бледной женщине с челкой, и ее лицо окрашивается пунцовым, и она действительно замахивается на него прикладом ружья. Если честно, Синдзи отчасти понимает эту женщину. Кто-то зовет ее, и она, откинув челку, уходит, махнув Синдзи рукой на прощание. В шуме он не разбирает ее имени. 

Синдзи кормят рисом и угрем, и после арбузных семечек это кажется самым вкусным блюдом в жизни. Эбоси говорит, что она примет Синдзи, как только у нее освободится время. После столкновения с волками она выглядит уставшей и озабоченной, и ее состояние отражается на всем Железном городе — так местные называют плавильню. Поэтому Синдзи сидит  в огромной жаркой мастерской, где женщины качают ногами огромную деревянную плиту над мехами, чтобы поддерживать нужную температуру огня. Смотреть на разлетающиеся искры приятно. Они напоминают Синдзи о гадании на черепашьих панцирях и о девочке с рыжими волосами, мелькнувшей на стене. 

Синдзи видит, что работа на мехах изматывает женщин до предела, но не решается предложить помощь. В конце концов, за последнее время его попытки помочь кому-то еще ни разу не закончились чем-то хорошим.

— Ох и нелегкая у нас работенка, верно? — Наконец одна из женщин, отерев лицо рукавом хаори, оборачивается в сторону сидящего Синдзи, и ее голос звучит так весело, что невозможно не считать в нем намека. — Вот был бы у нас хотя бы десяток мужчин…

— А у нас один, зато смотри, какой хорошенький! — Женщины смеются, некоторые из них украдкой смотрят на Синдзи, пытаясь угадать его реакцию. Синдзи чувствует, что, красное от жара, лицо становится почти фиолетовым от стыда. Он поспешно откладывает миску с остатками риса и подходит к плите. Над ней на перекладине свисают жесткие канаты, за которые женщины держатся, чтобы не терять равновесия. Синдзи берет один конец каната из рук девушки с самого края — она вся очень маленькая и чуть ли не полностью виснет на перекладине каждый раз, когда плита движется вниз. Ее действительно жаль.

Синдзи наступает на деревянные доски, и его обдает жаром. Надо просто сделать один шаг, а потом все будет хорошо. Если не думать, что где-то рядом с ним плавится раскаленный металлический ад, это даже не так сложно. Синдзи несколько раз всем весом наваливается на плиту, и женщины радостно охают, но рассчитать силу слишком сложно, и жар вдруг подходит так близко к горлу, что Синдзи уверен, что задохнется через пару рывков. Спасти его от позора может только чудо.

— А он что тут делает?!

Если это и есть чудо, Синдзи в целом не против, что у него такой резкой голос, бьющий прямо в центр сознания. Он оборачивается через плечо, зависая с ногой на плите, и вдыхает слишком резко, потому что перед ним стоит та самая рыжая девочка со стены. Синдзи успевает заметить только, что она носит сложную симметричную прическу с двумя пучками и прядями, спускающимися на плечи.

Синдзи не успевает выдохнуть, потому что он чувствует болезненный удар в плечо, и этого достаточно, чтобы потерять равновесие. Он шумно падает на пол рядом с пустой миской из-под риса, прямо под ноги девочке, и несколько секунд растерянно смотрит на нее снизу вверх. На ней оранжевое кимоно.

— Размазня.

Почему-то в ее холодном голосе вместе со злостью слышно немного отчаяния.

Девочка цепляется за канат и становится на деревянную плиту, словно не замечая, что вместе с ее появлением жизнь на секунду замерла. Рукава ее оранжевого кимоно перевязаны за спиной лентой крест накрест, подол подоткнут под расшитый пояс с одной стороны. Как будто самое важное для нее сейчас — показать, что это ее законное место, что ей никто на свете не нужен. В оранжевых отсветах пламени она сама вся становится как пламя.

Синдзи чувствует рядом с собой какое-то движение — маленькая девушка, на чье место он встал, придвигается ближе к нему и завороженно шепчет:

— Это наша принцесса.

Прежде, чем Синдзи задает вопрос, он слышит знакомый голос. 

— Аска, этот молодой человек — мой гость. Не будь к нему так строга. Синдзи, зайдешь ко мне сейчас? Нам есть, о чем поговорить.

— Прости. Просто не люблю идиотов. Ну и чего ты расселся тут? — Тон девочки становится заметно мягче, когда она отвечает госпоже Эбоси, и Синдзи тоже достается немного этой мягкости. Уходя, он все-таки бросает взгляд через плечо и видит, как оранжевое кимоно сливается с оранжевым отсветом пламени в жаркой мастерской. Она — наша принцесса.

— Извини мою дочь. Она бывает резка, это, наверное, от меня. 

— Вашу дочь? — Синдзи меньше всего ожидал это услышать, но вдруг все становится очень очевидным. 

— Да. Аска — моя дочь. Ей пятнадцать, и она пытается понять, каково это — управлять чем-то большим и важным. Я знаю, что после моей смерти Железному городу ничто не грозит.

Они заходят в небольшое помещение со столом, заваленным бумагами. За ним сидит женщина с бледным лицом, которая кричала на Кадзи. Синдзи она нравится. Она коротко кивает Эбоси, ставит печать на длинном свитке и выходит.

— Спасибо, Мисато. — Эбоси умеет говорить с искренним участием в голосе, и Синдзи не понимает, насколько она реально его испытывает. — Моя правая рука. Мисато освоила технологию создания огнестрельного оружия по европейским записям, хотя не знает португальского. А теперь помогает мне с бумагами. Если честно, иногда я думаю, что главной должны считать ее, но она предпочитает называться моей телохранительницей. 

— Зачем вам оружие? — Синдзи садится на пол, пряча руку в складки накидки. там под пальцами перекатывается металлический шарик из тела вепря-ангела.

— Чтобы устанавливать правила. — Эбоси берет со стола свиток и проводит пальцем по нескольким строчкам сверху вниз. — Лес, Синдзи, не хочет, чтобы здесь жили люди. А люди пытаются выжить. Нам нужен этот лес, а еще нам нужно защищаться от самураев, соседних деревень и обезумевших посланцев духов. Кажется, у них на меня заточен какой-то особый зуб. Говорят, когда-то людей защищали Евы, но, даже если так, они все давно покинули этот мир.

— Евы? — Синдзи никогда не слышал такой легенды. Металлический шарик замирает, и тонкое сердце в его правой руке начинает биться чаще. От нее по всему телу Синдзи разливается странное чувство, обжигающее кожу изнутри.

— Говорят, что когда-то, когда появились первые ангелы, не все боги лесов жаждали смерти людей. Богов, которые хотели защищать людей, звали Евами. Но в какой-то момент люди перестали видеть разницу между Евами и ангелами, добрыми и злыми богами. Некоторые Евы растворились в ангелах, наделив их особой жестокостью. А другие ушли, потому что их время вышло. Так говорят. — Эбоси улыбается печальной улыбкой, и Синдзи думает, что немного завидует Аске, если эта женщина в детстве читала ей сказки перед сном.

— А вы сами? Вы бы поверили в бога, который хочет вас спасти?

— Теперь, Синдзи, все не так просто. Может быть, Ев никогда не существовало. зато мы научились стрелять, и этого достаточно для возможности спасения. 

— Кадзи-сан так не думает.

— Кадзи не глуп, но слишком любит говорить. Наверняка он сказал тебе, что мне никогда не одолеть волчицу Моро. Но правда в том, что живое существо не способно жить с металлом в теле, который разрывает органы изнутри. Если Моро и ее отродье создано из плоти и крови, у нас есть металл, разрывающий плоть на кусочки.

— Вепрь, в которого вы стреляли, дошел до восточных земель, прежде чем умереть. — Шарик вдруг становится очень тяжелым, и Синдзи собирает все силы, оставшиеся после раздува мехов, чтобы совладать с этой тяжестью. Эбоси, глядя на его шершавую поверхность, внезапно и долго смеется.

— Так вот почему ты пришел. Обращенный вепрь напал на твою деревню, а ты пошел мстить, потому что пострадал кто-то из твоих близких. Оли ты сам. Твоя рука, сдается мне, определенно хочет мести. 

Синдзи тяжело дышит. Он не отдает себе отчета в том, что происходит, только его правая рука пульсирует разрывающей мышцы болью и держится за рукоять короткого кинжала, готовая в любую секунду вытащить его из ножен. Синдзи становится очень страшно. Рука должна была помогать ему, а не нападать на окружающих. Тем более что Синдзи не хотел мстить. Он вообще не знает, чего хотел здесь. Металлический шарик падает с глухим стуком и катится в угол. Синдзи снова чувствует себя в юрте совета старейшин, снова сжимает ладони, Чтобы не заплакать от бессилия. В голове звучит голос Аски. Она была права во всем, и ей хватило пары секунд на это.

— Хочешь убить меня? — Эбоси спокойна, и в ее глазах загораются маленькие огоньки азарта. Все это так не подходит тому, что чувствует Синдзи прямо сейчас, что ему приходится позволить руке заразить его злостью, чтобы иметь возможность хотя бы говорить.

— Я хочу… узнать правду… зачем вы… убиваете лес… создаете ангелов…

— Мы никого не создаем, Синдзи. Дикий кабан напал на моих людей, они защищались. Пуля ранила его, но не убила. Он ушел в глубины леса, а потом вернулся, уже обернувшись ангелом. Мы не смогли его убить. Тебе, похоже, это удалось, и мне жаль, что пришлось заплатить такую цену.

Постепенно рука успокаивается, и Синдзи удается отпустить рукоять кинжала. На него наваливается страшная усталость, а еще он понимает, что так ничего и не узнал.

— Я убил вепря, потому что испугался.

Эбоси смотрит на него, ничего не говоря.

— Я видел его глаза. Очень-очень страшные белые глаза. Как будто он ослеп. Ему было очень больно, а его тело прожигало землю. На секунду мне показалось, что он хотел, чтобы его спасли, но просто не понимал, как, и от боли и ярости крушил все вокруг. Я не знал, что делать, а вокруг кричали люди, дети кричали, им было страшно и их никто не мог забрать домой, и мне тоже хотелось убежать домой, но я не мог сделать шаг, и я снова увидел глаза вепря, и это было единственным, на что я мог смотреть, и я выстрелил, чтобы освободиться от этого ужаса, выстрелил из лука вслепую, зажмурив глаза, а потом вепрь упал прямо на меня и руку жгло огнем. Очень-очень долго. Я закапывал руку в землю, чтобы было не больно, а ее все равно жгло. А потом меня изгнали, потому что теперь я тоже немного ангел. И когда-нибудь это меня убьет.

Синдзи хочется, чтобы Эбоси обняла его и пообещала, что они обязательно ему помогут. Это так глупо, но прямо сейчас ему очень больно, что мамы никогда не было рядом. Его никто не обнимал и не обещал, что все будет хорошо. Эбоси встает с колен, кладет свиток на стол и некоторое время просто стоит, сложив руки.

— Пойдем, Синдзи. Я покажу тебе кое-что.

Перед тем, как выйти вслед за Эбоси, Синдзи подбирает металлический шарик. Хи-сама говорила, что он будет его амулетом.

Эбоси поднимается по узкой лестнице в низкую комнату со скошенным потолком под самой крышей. Здесь жарче, чем в ее кабинете, и душно, потому что есть только одно окно, из которого не дует ветер. Синдзи не ожидает увидеть здесь столько людей. Они все держат в руках ружья или их части, режут, шлифуют, взвешивают и прочищают детали орудий. Какой-то человек, явно мужчина по фигуре, подходит к Эбоси и показывает ей ружье.

— Мы облегчили корпус и убрали часть металла, как вы и просили, госпожа.

Эбоси уверенно берет ружье, прилаживает его на плечо и целится.

— Отличная работа. Все еще немного тяжеловато, но я надеюсь, женщины у нас сильные. А что с новой системой замков?

— Мы использовали фитили. Они тлеют дольше, поэтому теперь есть время, чтобы прицелиться, нужно только постоянно дуть на огонек.

— Замечательно. — Эбоси осматривает ружье со всех сторон и передает его обратно в руки мастеру. — Вы все молодцы.

По комнате под крышей прокатывается вздох облегчения и радости. Синдзи не отрываясь смотрит на этих людей. Их тела почти полностью покрыты бинтами. 

Эбоси подходит к бамбуковому настилу в углу, откуда раздается тяжелое дыхание. Там под легкой тканью лежит маленькое забинтованное тело.

— Синдзи, все эти люди поражены скверной. Они сражались с ангелами, и ангелы были сильнее. Поэтому теперь они создают произведения искусства, способные убивать, чтобы их заражение не было их проклятьем.

— Госпожа… все правильно говорит. Я… совсем скоро умру… но я благодарен ей. она не отвернулась… от нас… когда все отвернулись. И мы хотим… отплатить ей.

Из-под бинтов раздается скрипучий старческий голос, прерываемый кашлем и хрипами. Синдзи становится невыносимо жаль этого человека, а еще очень стыдно за свою слабость. Старик поворачивается лицом к Синдзи и шарит руками по полу, как будто ища его руки. Синдзи придвигается ближе.

— Юноша, не бойся скверны… мы все равно все умрем… рано или поздно… теперь люди становятся новыми богами… может быть, ты увидишь больше… я рад, что мог помочь госпожа Эбоси…

Хрипы утихают, и только по легкому движению бинтов можно понять, что старик просто уснул. На секунду Эбоси касается руки Синдзи холодными пальцами и сжимает их. 

Они выходят на крышу через большое окно, и здесь нет даже легкого движения воздуха, но дышать становится легче. Как будто с лица Синдзи сняли бинты, которых там не было. 

— Прокаженные — страшное зрелище, если не видеть, как они счастливы.

— Есть ли у них шанс излечиться? Хотя бы небольшой.

— Если только к нам снова спустится Ева. Но за ее голову давно объявлена императорская награда. Боги не живут долго в мире людей.

Синдзи смотрит в сторону леса. Где-то там остались Каору и озеро лесного бога. 

— У людей уже не будет шанса найти компромисс? Жить в мире с богами?

— Это было возможно очень давно. Боги, Синдзи, не умеют плакать. Им плевать на живых. Поэтому мы должны сами заработать себе право жить здесь. Тебе решать, хочешь ли ты помочь нам. Меха ты раздуваешь неплохо. 

Синдзи опускает глаза с леса на железный город. Он усеян редкими желтыми огнями, и все еще слышны тихие песни женщин. На большой площадке слева движется черно-белое пятнышко. Синдзи не сразу узнает Аску — она переоделась в легкую куртку и хакама и теперь, видимо, отрабатывает боевые движения. После каждого выпада ногой она кричит, и в ее голосе очень много жизни и усилия. Оранжевое кимоно висит там же на перекладине. Синдзи украдкой переводит взгляд на Эбоси. Она улыбается.

— Если ты останешься здесь, Синдзи, постарайся поладить с Аской. Эта девочка — самое дорогое, что у меня есть. Так что, если с ней что-то случится, я отстрелю тебе голову.

Все тот же участливый и мягкий тон. Вот ведь. Синдзи понимает, почему Кадзи говорил, что Эбоси — страшная женщина. Но почему-то ему больше не страшно. Он кивает и хмыкает в воротник. 

Оранжевое кимоно легко колышется на перекладине, потревоженное движением Аски. С озера начинает дуть ветер.

АРБУЗНОЕ ПОЛЕ

 — Вообще-то все нормальные люди называют это бахчей. — Синдзи пыхтит, потому что он только что полчаса катил Кадзи в самодельной коляске в гору, чтобы обнаружить ярко-желтое поле с сухими зелеными листьями, распластанными по нему, и зелеными арбузами. 

— Нет в тебе никакой романтики, парень. — У Кадзи бинты на ноге и груди, и не самом деле его просьба помочь с уходом за его «арбузным полем» была достаточно наглой, но почему-то у Синдзи снова не вышло ему отказать. В руках у Кадзи несколько простых инструментов для обработки земли. Его лицо приобретает здесь неестественно желтый цвет, слишком мертвенный для живого человека, и умиротворенное выражение.

Похоже, ему действительно хорошо здесь, среди зеленых лопающихся арбузов.

— Ну и какие у тебя планы? — Кадзи даже не пытается делать вид, что работает, и просто наблюдает, как Синдзи неловко выдергивает сорную траву между рядами высаженных арбузов.

— А? — Синдзи поднимает голову и вытирает пот со лба рукой, испачканной в земле. 

— Ну, ты хотел прийти к Эбоси, теперь ты здесь, грядки вот полешь. А дальше что?

— Я не знаю. — По крайней мере это честно. — Я словно иду по темному лесу с завязанными глазами. Кто сказал, что дерево, в которое я врезался, приведет меня к выходу?

— А ты неглупый, — в голосе Кадзи слышна издевка. Синдзи фыркает, обнаруживая на лице грязные разводы. — А может быть, выхода из леса вообще нет. И все мы в нем. Садимся вокруг деревьев и живем так. Тогда, получается, надо просто найти свое дерево, так?

— Как кодама. — От воспоминаний об озере и Каору становится очень светло.

— Может быть. — Кадзи очевидно не понимает, ну и бог с ним. Он смотрит поверх поля, туда, где начинаются горбатые склоны гор, и разгрызает зубами арбузные косточки. Синдзи все еще чувствует предательство от того, что они горькие. Солнце подползает к зениту, и на желтую землю падают капли пота.

— Знаешь, как определить спелость арбуза?— Кадзи подкатывает свою тележку к Синдзи и наклоняется так, чтобы доставать рукой до земли. — Надо постучать по нему. Если звук глухой, как в твоем лесу, значит, арбуз спелый и красный. А еще у него должно быть желтое пятно на боку. — Кадзи стучит по самому большому арбузу поблизости. Синдзи, если честно, вообще ничего не слышит.

— Эх, не дозрел еще. Хочешь, открою тебе еще один секрет? На самом деле все это блажь. Никто не знает, какой арбуз внутри. Поэтому я их и выращиваю. 

— Потому что интересно, какие дозреют? — Синдзи снова теряет нить мысли, а еще на жаре сознание начинает растекаться, как арбузный сок.

— Потому что с людьми все то же самое. Вот бы можно было постучать по ним и понять, какие они внутри.

— Вы же сказали, что это не работает.

— Вот именно. Никто не знает, что внутри у другого. Может быть, сладкая мякоть, а может быть, зеленая. Или гнилая из-за солнца. А ведь есть еще косточки.

Теперь Кадзи тоже плывет и растекается перед глазами. Синдзи бросает попытки выдернуть еще какие-то сорняки и просто слушает, пытаясь не упасть в обморок.

— А что с косточками?

— Люди, они же как арбузы. Даже если тебе очень сладко, обязательно попадаются косточки. А ведь вместе с мякотью их есть совсем не хорошо. И, чтобы тебе было вкусно, ты должен пробираться через косточки. Несправедливо, понимаешь?

— Тогда, — Синдзи никогда не пил алкоголь, но сейчас ему кажется, что опьянение чувствуется именно так, — должны быть еще люди, как дыни. Пахнут приятно, и никаких косточек.

Синдзи почти уверен, что, когда мама была жива, от нее приятно пахло.

Кадзи смотрит на него с уважением.

— Вот видишь. А ты говоришь, постучать.

А Синдзи не говорит.

Некоторое время они просто стучат по арбузам. Если не брать в расчет жару, и скверну Синдзи, которая приняла очерченные формы и теперь напоминает корку от ожога, и войну с богами, это даже весело. Синдзи думает об Аске. Она вся красная и непонятная. А еще почему-то немного несчастная. Наверное, ей надо будет отнести арбуз. А еще Синдзи думает о Каору. Он, наверное, вообще не похож ни на что, имеющее физическую форму. Он как звезда, потому что если долго смотреть на звезду, она всегда будет меняться. Или как вода в озере, гладкая, холодная и прозрачная. А глаза у него тоже красные. И, кажется, в них совсем нет косточек.

— Тебе нравится Мисато? — Значит, Кадзи тоже о чем-то думает. А Синдзи вынуждено делит с ней комнату, потому что из-за раненых в железном городе совсем нет свободных помещений, а Мисато выглядела очень довольной, когда согласилась помочь Синдзи освоиться. Возможно, ей тоже нужна компания. 

— Она славная, наверное. Веселая. Пьет саке по вечерам, когда не работает у Эбоси. Правда, готовить приходится мне, но это потому что…

— …готовит она совсем паршиво, да. — Судя по голосу, Кадзи улыбается. Его абсолютно невозможно понять. — Мне она тоже нравится. Особенно когда не кричит на меня. Но это редкость. А я, знаешь, защитить ее хочу. Только не могу, потому что она телохранительница Эбоси, а это уже совсем другое, понимаешь? Да и не позволит она мне. Я же когда вызвался идти на волков, я же вместо нее вызвался. А она все равно пошла. Безумная женщина. Она, когда стреляет, знаешь, как будто перестает быть человеком. Даже волосы не двинутся в сторону, если ветер подует. И есть только она и цель. Она же подстрелила эту волчицу, Моро. Я точно знаю, вот увидишь. Парень, пока ты здесь, защищай ее. После меня же, видишь, только арбузы и останутся. С косточками. А она — женщина…

Кадзи не договаривает, но Синдзи, кажется, понимает его. Хотя бы немного. Все-таки, если после тебя останутся только арбузы, будет не очень весело. 

Они спускаются в Железный город на закате, и солнце спускается вместе с ними. Мисато бросает беглый взгляд на корзину с треснувшими арбузами в руках Синдзи и ничего не говорит. Она выглядит как-то по-особенному уставшей перед тем, как снова уйти в рабочую комнату Эбоси, но все-таки отпускает какую-то шутку, обернувшись в сторону Синдзи. Он вдруг чувствует себя очень слабым по сравнению с ней, как будто это она должна его защищать.

Синдзи находит на кухне немного тростникового сахара и решает сварить с ним арбузную мякоть. Он и сам не знает, откуда в его голове есть твердая уверенность, что это хорошая идея, но выходит и вправду неплохо. Мисато возвращается за полночь, пошатываясь и напевая что-то из мелодий, которые слышны во время работы в цехах и мастерской.

— И что же на этот раз приготовил мой любимый сосед?.. — Фраза повисает в воздухе, как будто Мисато увидела призрака. Синдзи выбегает из кухни, и ему действительно страшно, и он не сразу понимает, что происходит, стоя напротив узкой полоски света из прохода. 

Мисато стоит, упираясь руками во что-то перед собой и вздрагивает, наклонив голову, будто плачет. А что-то перед ней скрипит, как инвалидная тележка. 

Кадзи, почему-то очень маленький в лунном свете, обхватывает ее колени и прячет голову в плечи, и в этом нет ничего постыдного, только что-то очень беззащитное, и Мисато гладит его по голове с длинными растрепанными волосами, как маленького ребенка.

Синдзи рад, что может бесшумно уйти обратно в кухню. Там еще дымится горшочек с арбузным вареньем.

ДЕРИСЬ, КАК БУДТО ХОЧЕШЬ ПОБЕДИТЬ

— То есть вы хотите, чтобы я умер долгой и мучительной смертью? 

Синдзи недоверчиво смотрит на Мисато, потому что правда не может интерпретировать ее предложение никак иначе. Мисато смеется, возможно, излишне громко.

— Да что ты, вовсе нет! Эти тренировки помогут вам обоим. Ты замечательно стреляешь, Аска сильна в боевых искусствах и неплохо управляется с клинками. Вам есть, что показать друг другу. И потом, хотя Эбоси и тренировала Аску очень долгое время, сейчас нет никакой возможности уделять ее подготовке столько времени — нам еще надо вооружить полторы тысячи женщин. Ты очень вовремя появился, Синдзи-кун. Спасаешь меня от несварений, каково?

У Мисато явно хорошее настроение, и она легко толкает Синдзи в плечо, чтобы снять с его лица выражение ужаса. Лицо, по ощущениям, перекашивает еще сильнее, так что в качестве завершающего штриха она треплет его за щеки и уходит в цех очень довольная собой.

Синдзи хотел бы это отрицать, но ему нравится наблюдать за тренировками Аски. У нее четкие выверенные движения, в них читается стиль Эбоси — во всем Железном городе читается стиль Эбоси. А еще Аска владеет кинжалом, и ее выпады настолько быстрые, что, кажется, разрезают воздух. В эти моменты оранжевое кимоно всегда слегка колышется. Именно поэтому Синдзи так страшно находиться с ней в одном пространстве, когда у нее в руках холодное оружие. Тем более лук. Тем более, упаси его боги, ружье.

Аска не умеет стрелять. Будучи третьей после самой Эбоси и Мисато воительницей плавильни, Аска обязана уметь стрелять, но она не умеет. Синдзи ни разу не видел ее на тренировках с мишенями. Она не просто не умеет стрелять, она боится. И бессильно злится на себя за это.

— Да кто тебе сказал?! Что ты вообще про меня знаешь?! — Синдзи имеет неосторожность произнести это вслух, за что получает удар ребром ладони в шею и еле успевает увернуться, чтобы все-таки упасть от ощущения колена под ребрами. Все-таки дерется Аска на порядок лучше него, потому что Синдзи никогда не учили боевым искусствам. Его деревня была, кажется, самым мирным местом в стране. А теперь он вторые сутки не может даже отдышаться.

— Мисато сказала, что я должен научить тебя стрелять. — Синдзи пытается набрать темп, чтобы иметь возможность хотя бы следить за мгновенными перемещениями Аски. Ее нога подсекает его колени, и падать уже не больно. — Это странно, правда? Твоя мать делает ружья, а ты не можешь ими пользоваться.

— Не твое дело, — голос Аски все такой же звонкий и уверенный, словно она вышла прогуляться по цветочному полю. — Хочешь научить меня чему-то — сначала победи.

Это ощущается как проблема. Синдзи даже не замечает, с какой стороны оказывается противник. Его глаза привыкли смотреть вдаль, и это не помогает, когда руки Аски так близко и так часто готовы ударять по самым болезненным местам тела. Синдзи на секунду отвлекается и вдруг замечает, что правая рука помимо его воли заламывается за спину под почти невозможным углом, а потом цепляется за локоть Аски и, выворачиваясь в нормальное положение, перекидывает ее тело через себя. Аска тяжело приземляется на ноги, еле удерживая равновесие. Она смотрит на Синдзи с недоумением. На самом деле, Синдзи тоже не знает, что произошло. Он успел забыть о том, что рука умеет действовать отдельно от него. Возможно, это нужно использовать как преимущество, которое какое-то время будет для Аски неожиданностью.

Синдзи закрывает глаза. Это рискованно, потому что тогда почти невозможно контролировать ситуацию самому, и потому что Аска может заподозрить что-то, и потому что его ноги так сильно гудят, что, скорее всего, очень скоро подкосятся без внешних ориентиров. Синдзи закрывает глаза, пытаясь довериться тактильным ощущениям, запахам, движению воздуха и интуиции. Рука отбивает несколько выпадов, и Синдзи кажется, что он начинает контролировать ситуацию. Он подается вперед, готовясь атаковать, цепляется за воздух и падает, не получив удара. Глупый.

Лежа на спине на пыльной площадке для тренировок, Синдзи боится открывать глаза, потому что тогда он увидит нависшее над ним торжествующее лицо. Он лежит, ощущая, как что-то неприятно упирается ему в спину. Что-то твердое, холодное и острое, как короткий кинжал. Этого не было в правилах их ближнего боя, но Аска сказала, что нужно победить, а не следовать правилам. И потом, Синдзи слишком сильно устал двигаться и падать. Он хочет твердо стоять на земле, целиться, чувствовать натяжение тетивы и стрелять. Он хочет хотя бы в чем-то почувствовать себя лучше Аски.

Синдзи делает вид, что поворачивается на земле, чтобы упереться и подняться, стараясь незаметно вытащить кинжал из-за пояса хакама. Если это сработает, это будет нагло, но красиво. Мисато бы точно засмеялась.

Приходится открыть глаза, но смотреть в лицо Аске все еще невыносимо, поэтому Синдзи концентрируется на ее руках. Нужно поймать момент, что в использовать кинжал. Синдзи не собирается не ранить. Возможно, он впервые хочет победить.

Синдзи прячет кинжал в рукаве, придерживаясь двумя пальцами, и атакует Аску чем-то средним между приемами единоборств и крестьянской потасовкой. Но это работает: она на несколько секунд открывается, и для Синдзи становится возможным нанести решающий удар. Аска кашляет и сгибается пополам, пока Синдзи заходит сзади и неловко обхватывает ее плечи и шею руками, приставляя лезвие к горлу, отчаянно пытающемуся дышать.

— Попалась.

— Славный ножик. — Когда локти Аски бьют Синдзи в ребра, у него в ушах все еще звучит ее хриплый от удушья голос. Аска выворачивается из его рук, бьет кулаком в челюсть снизу вверх, а потом начинается в почти перпендикулярное земле положение, утягивая Синдзи за собой, и перекидывает его через себя. Еще через секунду лезвие упирается в горло Синдзи, и Аска, в отличие от него, собирается причинить ему боль.

— Надоел! Это не по правилам. И вообще, я тебе сейчас глотку вспорю, и ножик себе заберу, как трофей. Я не боюсь крови!

У Синдзи вдруг отключаются все ощущения, и это словно незримая плотная стена воздуха, сквозь который он слышит, что Аска что-то говорит ему, но он не разбирает слов, и возможно, его слишком сильно приложило к земле головой, но теперь он видит только ее лицо и ничего больше. Даже неба не видно. А в ее зеленых глазах рассыпаны маленькие арбузные семечки.

— Ты такая красивая. 

Лицо Аски меняется. Потом она странно дергается в сторону всем телом, и Синдзи видит несколько капель крови в воздухе. Потом она встает и отворачивается лицом к оранжевому кимоно, развевающемуся на перекладине. 

— Тренировка окончена. Вставай.

Синдзи послушно встает, хотя в ушах у него все еще белый шум. Он выиграл или проиграл? Скулу начинает печь, и это очень далекое ощущение, как утренний туман. Синдзи касается щеки, и на пальцах остается кровь. Это так странно, как будто происходит не с ним.

Аска, не глядя, бросает в Синдзи его лук и колчан стрел, и у Синдзи почти не хватает координации, чтобы их поймать. Сама Аска надевает круглую плетеную шляпу с лентами, завязывающимися вокруг лица, и берет в руки одно из ружей, которые Синдзи видел в комнате прокаженных под крышей.

— Пойдем.

Уже выйдя с тренировочной площадки и направляясь к лесу, Аска все-таки оборачивается.

— Больше никогда не смей говорить мне такое.

Синдзи становится стыдно, и он сам не понимает, почему.

В лесу Синдзи снова может дышать. Это так странно: за несколько дней в Железном городе он ни разу не почувствовал, что воздух стал тяжелее. Он понимает это здесь, среди шума деревьев и мягкого зеленоватого света, когда легкие снова раскрываются в полную силу. Вообще-то Синдзи не очень нравится идея учить Аску стрелять в этом лесу, потому что здесь слишком много существ, которым это тоже может не понравиться. А еще здесь можно встретить кодама, и Синдзи не хочет их разочаровывать. Поэтому в качестве мишеней он выбирает несколько сухих листьев на нижней ветке огромного вяза в двадцати дзе от поляны, где остановилась Аска. Между поляной и вязом течет неширокий ручей, и Синдзи думает, что это будет дополнительной мотивацией для Аски попадать чаще.

Синдзи встает в стойку и натягивает тетиву. Мышцы рук приятно напрягаются вместе с луком. Последний раз, когда Синдзи стрелял из него, перед ним были слепые глаза ангела. Лучше об этом не думать.

Синдзи выпускает стрелу и прислушивается к звуку ее полета. Прямо сейчас он по-настоящему жив. Ему хочется, чтобы Аска тоже смогла это почувствовать. Синдзи оборачивается и видит, что Аска неотрывно смотрит на другой берег ручья, туда, куда улетела стрела, поразив цель, и ее глаза не двигаются и не моргают. Синдзи приходится коснуться ее плеча. Тогда Аска переводит немигающий взгляд на его руку, потом на свои руки и ничего не говорит.

Синдзи хочет, чтобы сначала Аска научилась стрелять из лука, но она настойчиво протягивает ему ружье, все еще смотря на другой берег ручья. Синдзи никогда не стрелял из ружья, поэтому сначала он сам пытается понять, каково это, чувствовать тяжесть металла на плече, отдачу после выстрела, запах пороха на пальцах. На самом деле, Аске больше бы подошел лук. Она сильная, но словно сама боится сломаться, когда ружье стреляет. 

Аска стоит на ногах даже чересчур уверенно. Она бросает лесу вызов. Синдзи пытается поправить положение ее рук, чтобы отдача не вывихнула ей плечо, но она сбрасывает его пальцы нетерпеливым движением и морщится. Она стоит, смотря в ту же точку по ту сторону ручья, и ее глаза не двигаются. Она держит оба глаза открытыми, и это неправильно, и Синдзи должен сказать ей об этом, но не говорит. В ее зеленых глазах много темных точек, как будто пули для ружей, рассыпанные по траве. Хочется сжать ее плечо, чтобы ей было легче, но ей не будет.

— Не бойся, стреляй.

Аска не стреляет. А потом Синдзи видит. Это происходит абсолютно бесшумно. На том берегу ручья появляются два молодых волка, и их шерсть местами окрашена бордовым, а рядом с ними стоит девочка в маске. У нее одежда из шкур животных и грубой ткани, а маска на лице похожа на ритуальные маски в юрте Хи-сама. Девочка снимает ее, и Синдзи видит ярко-красные глаза, такие же, как у Каору. Девочка смотрит на Синдзи, и ее лицо ничего не выражает, как и ее ритуальная маска. У нее пепельные короткие волосы, выкрашенные голубоватой глиной. Девочка опускает руки в ручей, и вода окрашивается красным, и Синдзи только сейчас понимает, что она тоже покрыта кровью, как и два молодых волка. Девочка подходит к одному из них и, опускаясь на колени, касается его раны губами. Так же, как Каору высасывал из руки Синдзи скверну. Девочка сплевывает зараженную кровь на траву, и теперь ее лицо тоже окрашено красным. Она делает это, не издавая ни звука. Один из волков щерится, замечая Синдзи и Аску, и сдавленно рычит. Девочка кладет руку на его морду.

— Уходите прочь! Вам нечего здесь делать!

Это голос Аски, и она кричит. А потом раздается выстрел, и в следующее мгновение на другом берегу остается только пятно крови на траве. Синдзи смотрит на Аску, и ее лицо искажено ужасом, и Синдзи понимает, что этот выстрел был случайностью. В нос бьет резкий и горячий запах пороха. Хорошо, что Аска не умеет стрелять.

— Ребятки, возвращайтесь домой. Я и не думала, что вы так быстро поладите.

Мисато тревожно широко улыбается, и Синдзи наконец может выдохнуть. Он слышит, как Аска опускает ружье. Они так и не вернулись за выпущенной в сухой лист стрелой, но теперь Синдзи чувствует, что на другой стороне ручья начинаются владения волков и девочки в ритуальной маске.

Мисато дожидается, пока Синдзи и Аска собирают оружие, и обнимает их обоих. От нее пахнет жаром мастерской и тростниковым сахаром. Плечом Синдзи чувствует, что Аска дрожит мелкой дрожью, и она тут же пытается отстраниться.

Они возвращаются в Железный город на закате, и их встречает Эбоси в дорожном плаще.

— Вы хорошо потрудились, мои дорогие. Теперь вам следует отдохнуть. Нам с Мисато на несколько дней придется отправиться в провинцию Тёсю на переговоры, поэтому, Аска, ты останешься за главную. Я доверяю тебе. Синдзи, когда будет время, навести Кадзи-сана. Кажется, ему нужно поменять повязки.

Эбоси мягко улыбается, целуя Аску в лоб. Синдзи замечает, что обе руки Аски сжаты в кулаки, когда Эбоси и Мисато вместе уходят, и за ними закрываются тяжелые деревянные ворота. Значит, внизу их уже ждет экипаж.

— Правда, моя мама замечательная? — Голос Аски такой же мягкий, каким Синдзи слышал его в день их первой встречи в цеху с большими мехами.

Синдзи думает, что Эбоси очень сильная женщина.

— Она умная и управляет целым городом.

— Да. Она замечательная, — Аска улыбается, повторяя это, и ее руки все еще сжаты в кулаки. — Моя мама замечательная. Только всегда уходит. 

Синдзи не знает, что сказать. Все время, что он живет в Железном городе, он думал, что Аска гораздо счастливее него, потому что она видит свою мать каждый день и может целовать ее перед сном.

— Проводи меня. Пожалуйста.

Синдзи боится снова касаться ее, чтобы не получить очередной удар под ребра, но почему-то чувствует, что прямо сейчас Аска очень беззащитная. Они медленно идут по улицам, и в домиках постепенно зажигаются огни.

— Ты, наверное, думаешь, что я избалованная. Наверное, так и есть. Мама всегда хотела, чтобы у меня было все самое лучшее, потому что я тоже должна была быть самой лучшей. Она хочет, чтобы я была сильной. Я стараюсь, правда. Быть как она.

— Я всегда делал то, чего хотел от меня отец. Стрелял из лука. Пас оленей. А потом меня изгнали, и он даже не посмотрел на меня. 

А мама умерла. От нее приятно пахло.

Синдзи говорит очень тихо, как будто самому себе, и удивляется, как звучат его собственные слова.

— Это потому что ты размазня. Но мне все равно жаль. А отец — это смешно.

— Почему?

Они проходят мимо домика, где Синдзи живет вместе с Мисато, и там нет света, и тени на тележке тоже нет. Это хорошо.

— Я никогда не видела своего отца. Мама всегда говорила, что он просто умер до того, как я родилась. Это потом я узнала, кем он был на самом деле. Мне Мисато рассказала. Она выпила три чашки саке и начала плакать и обнимать меня, и говорила, что я очень несчастная. А мама не хотела, чтобы я узнала. Но это ничего.

Аска замолкает, и Синдзи не знает, стоит ли задавать вопросы. Вдруг она начинает смеяться, очень-очень громко и весело, выбегает вперед и несколько раз кружится вокруг себя, раскинув руки. Ее тренировочная куртка и хакама закручиваются в воронку, а оранжевое кимоно чуть не слетает с плеч.

— Ах, Синдзи, как хорошо, что отец ничего тебе не сказал, когда тебя выгнали из деревни. Замечательно хорошо. Мисато мне тогда, на самом деле, ничего не рассказала, только плакала и говорила, что я очень несчастная. И тогда я спросила у мамы, что случилось с моим отцом. Мне было десять, и мама посадила меня к себе на колени и сказала, что мой отец был из-за океана. Кажется, это называется Португалия. Она была тогда совсем молодой, а он красивым и сильным, и она впустила его в свой дом, потому что думала, что он ничего ей не сделает. Он говорил на непонятном языке и много смеялся, и мама тоже смеялась, а ночью он пришел к ней в комнату и силой овладел ей, и она кричала, и никто не пришел ей на помощь. А потом он ушел. Мама сказала, что у него были зеленые глаза. А потом она сказала, чтобы я никогда не доверяла мужчинам. Что я должна быть сильной, чтобы защитить себя. Мама сказала, если бы у нее было ружье, она бы застрелила его. Правда, потом оказалось, что у него было ружье, и это обидно.

Аска больше не кружится, и на ее лице отражается луна, и оно в этом свете тоже напоминает ритуальную улыбающуюся маску. Синдзи не понимает, почему она продолжает улыбаться.

— Мама делает ружья, чтобы убивать тех, кто делает нам плохо. И это, наверное, хорошо. Только я беру его в руки, и оно такое тяжелое, и я каждый раз думаю, что она всегда уходит, чтобы я могла защитить себя. Я всегда стою одна с ружьем и смотрю, как она уходит. 

А потом Синдзи чуть не теряет равновесие, потому что Аска делает шаг ему навстречу и оказывается близко-близко, и она закрывает глаза и опускает голову, и она говорит что-то шепотом, и Синдзи не сразу слышит слова.

— Не хочу быть одна.

Наверное, стоит рассказать ей про дилемму дикобразов.

Аска открывает глаза, и, наверное, у Синдзи ужасно нелепое лицо, потому что она теребит его волосы рукой и смеется очень искренне.

— Глупый, глупый Синдзи. Не говори ничего, хорошо?

Она уходит, и в окнах ее домика загорается желтый свет. Он сливается со светом луны, и Синдзи кажется, что он слышит, как далеко в лесу воют волки.

ЕСЛИ ПУЛЯ ПОПАЛА В ЦЕЛЬ — НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ

Синдзи требуется три дня, чтобы обнаружить, что все раны Кадзи зажили, и он просто издевается, заставляя готовить ему еду и ухаживать за драгоценными арбузами. Когда он внезапно встает со своей тележки и, прихрамывая, подходит к Синдзи со спины, Синдзи понимает, почему Мисато в их первую встречу хотела запустить в Кадзи что-то тяжелое. С ним невозможно находится в одной комнате, когда он в хорошем настроении, а это происходит буквально каждый день. Поэтому, пока Эбоси и Мисато не вернулись из Тёсю, Синдзи обнаруживает, что тренировки с Аской начинают приносить ему удовольствие. Во время этих тренировок, по крайней мере, можно не думать. Синдзи падает все реже, а Аска начинает напевать что-то веселое, когда переодевается из тренировочной формы в кимоно. 

— Ты только не подумай, что я теперь тебе доверяю. Мы просто тренируемся вместе, потому что мама надеется, что ты будешь полезен, если снова нападет ангел. Мне наконец-то не приходится избивать чучела.

Они сидят на крыше, потому что прокаженный мастер из комнаты со скошенным потолком только что показывал Аске улучшения в новых моделях ружей. Когда Аска говорила с ним, она выглядела так уверенно, что еще сильнее обычного напоминала Синдзи Эбоси. Они больше не ходили в лес к узкому ручью и вязу, а для тренировок по стрельбе им выделили задний двор главного здания железного города. Вообще-то, это самый настоящий дворец, но никто его так не называет.

Они сидят на крыше вовсе-не-дворца, поджав ноги к подбородку, и смотрят на лес и горы. Синдзи все еще слишком часто вспоминает Каору и озеро лесного бога. Он очень скучает, и поэтому однажды во время тренировки даже рассказывает Аске об озере и мальчике с волосами цвета звезд, но почему-то не допускает мысли, что Аска понимает, что все это значит для него. Возможно, они победят ангела, и тогда все станет проще, и тогда Синдзи снова войдет в холодную воду озера и сможет взять за руку мальчика из легенды. Когда Синдзи думает о Каору, помимо воли ему вспоминаются красные глаза девочки в ритуальной маске. Она смотрела на него так спокойно, будто совсем не удивилась. Хотя, с чего ей удивляться. Она, должно быть, не понимает различий между Синдзи и Аской, пока они используют ружья, чтобы изгонять из леса последних мононоке.

Потом Синдзи и Аска так и не поговорили о ней. Аска злилась, будто знает ее лично.

— Скажи, та девочка, которая была с волками, ты знаешь о ней что-нибудь?

Аска фыркает и недовольно поднимает голову с колен.

— Эта выскочка — одна из волков. Она ненавидит нас, ненавидит маму. 

— Почему она живет в лесу? Она же человек.

— Никакой она не человек. Ты же сам видел, как она пила зараженную кровь у волка. Она волчица. Наверное, может зубами разорвать кого-нибудь. 

— Но ведь она защищает свой дом.

— Мононоке все равно скоро умрут. 

Последнюю фразу Аска говорит почти шепотом, как будто обиженная на Синдзи. Чем больше он думает об этом, тем больше понимает, что не хочет выбирать ничью сторону в этой войне. В конце концов, он тоже уже не человек, и он тоже скоро умрет. Хочется наплевать на все и просто уйти туда, где никто не будет его беспокоить, но такого места, кажется, не существует. И потом, иногда Аска бывает к нему доброй, и тогда Синдзи чувствует, что у него появился друг. Хотя Аске это, конечно, не понравится.

— Эта девчонка, она нападала на плавильню несколько раз. Однажды с ней даже пришла волчица Моро. Они хотели убить маму, но Мисато выстрелила, и пуля попала прямо в волчицу, и у нее как будто шерсть загорелась, и было так страшно, что мама тоже сгорит. Но она самая сильная, и ее никто никогда не убьет.

Синдзи слышит, как поднимаются тяжелые ворота. Значит, Эбоси и Мисато вернулись из Тёсю. Синдзи думает, хочет ли помогать им. Ведь, если уничтожить лес, не будет больше богов, мононоке, кодама, а без них не будет ничего хорошего. Но если лес останется, ангелы однажды уничтожат всех людей. На секунду Синдзи чувствует смутную тревогу, как будто боковым зрением он цепляется за что-то, но не может уловить этого, и оно наступает и совсем скоро нанесет удар из тени. Но Аска совсем рядом шумно поднимается на ноги, и машет руками в сторону Эбоси и Мисато, и чуть не прыгает с крыши прямо вниз, и, пока Синдзи пытается ее удержать, тревожное предчувствие рассеивается.

— Ну и шакалы эти наместники в Тёсю.

— А?

Мисато сидит на крыльце своего домика с полупустой бутылкой саке и очень красными щеками. Она выглядела смертельно уставшей, когда вернулась, и Синдзи не стал возражать. Он держит в руках дымящуюся пиалу с чаем, хотя Мисато настойчиво уговаривала его выпить саке. 

— Хотят выкупить у нас оружие, а взамен предлагают людей. Но Эбоси так просто не проведешь. Пока оружие будет у нас, нам не нужны мужчины, а как только у них появятся ружья, они смогут ставить свои условия и уже не будут с нами считаться. Черта с два. Вот нападут на них ангелы, прибегут, как миленькие, и вот тогда мы с ними поговорим.

Синдзи немного грустно от того, что говорит Мисато. Она делает большой глоток из бутылки и морщится.

— Они могут напасть на плавильню раньше? Я имею в виду, у них все еще нет ружей, а теперь они, наверное, жутко злятся на Эбоси.

Мисато вдруг прорывает на смех, пьяный и очень веселый.

— Напасть? Не смеши меня, малыш. Пока с нами Эбоси, пусть приходят. Может быть, одного оставим в живых. Чтобы вернулся и рассказал, на что способны вооруженные женщины. А мы ой как на многое способны, ты не думай. 

Синдзи, конечно, предпочел бы вообще никого не убивать. И никуда не ходить. Ведь, если пока все хорошо, оно может оставаться хорошо, верно? 

— Не может, конечно. Хоть это и грустно. — Синдзи снова не замечает, что произнес свои мысли вслух, и он неловко вздрагивает, слыша ответ Мисато.  — По крайней мере, сейчас у нас есть и более реальная угроза. Кстати, как твоя рука? 

А Мисато тоже умеет быть жестокой. Синдзи корчит очень недовольное лицо, чтобы ей стало стыдно и она вспомнила о том, из-за кого на самом деле Синдзи получил скверну, но Мисато в этот момент делает еще глоток саке. А потом давится им, потому что перед ними возникает высокая фигура в гэта. 

— Клянусь тебе, Кадзи Рёдзи, если ты еще раз…

— Прости, что помешал вашему свиданию. — Кадзи, как ни в чем не бывало, садится на ступеньку рядом с Синдзи. Мисато все еще возмущена слишком сильно, чтобы что-то ответить, поэтому она просто отворачивается, делая вид, что поправляет прическу. 

— Хорошая сегодня ночь. — От Кадзи пахнет порохом, потому что он чистил оружие, и еще, очень неожиданно, шерстью Якла. Синдзи приходит к нему в стойло каждый день и подолгу сидит с ним, рассказывая о тренировках и девочке-волчице из леса, но тот все равно выглядит немного обиженным. Наверное, Кадзи ладит с животными лучше, чем с людьми. Синдзи думает, что позже стоит его поблагодарить. — Хорошая ночь для людей и волков.

— Что ты имеешь в виду? — Мисато оборачивается как раз, чтобы заметить приближающиеся от стены факелы. Если дозорные покинули свои посты, случилось что-то серьезное. И, скорее всего, плохое. 

— К нам пожаловали гости, — голос Кадзи привычно спокоен, словно он действительно собирается встречать волков с чаем и вареньем из арбузной мякоти. Мисато встает слишком резко и покачивается из стороны в сторону, пытаясь сориентироваться в пространстве. Потом исчезает в темном проходе и возвращается с двумя ружьями, протягивая одно Синдзи. Синдзи неуверенно принимает его. Ствол ружья кажется тяжелее обычного — а может, это старая утяжеленная партия. Взгляд Мисато уже почти ясный. Она бросает только «пойдем» и почти бегом направляется к стене. 

Действительно, хорошо не может быть всегда. Сегодня это всегда длилось примерно три солнечных часа. 

Когда Синдзи оказывается на широкой улице, ведущей к воротам, он видит десятки женщин в домашних одеждах, с ружьями и факелами. Периодически то тут, то там раздаются выстрелы, и все ружья направлены на колья на самом верху стены. Синдзи ищет глазами Аску или Эбоси, но находит только маленькую девушку, которую он заменял на мехах в первый день в Железном городе. Синдзи смотрит на девушку, и она шепчет ему испуганно и восторженно:

— Это волчья девчонка. Она пытается перебраться через стену.

Поднимая глаза, Синдзи видит, что ей это удалось: маленькая тень движется прямо по кольям, так быстро, что кажется, ей действительно не больно. Теперь по ней стреляют со всех сторон, но она действительно двигается не как человек: уворачиваясь, она спрыгивает со стены на ближайший ряд плотно расположенных друг к другу крыш и бежит по нему, приближаясь к толпе. У нее в руке зажато что-то блестящее и треугольное вроде куная или кинжала, но здесь, внизу ее встретит огонь и металл, и это очень страшно.

На секунду перед глазами Синдзи возникает видение: тело девочки, изломанное и недвижимое, лежит на земле, и по груди и животу растекается два больших красных пятна, и ее маска расколота, и из-под нее смотрят красные мертвые глаза. Синдзи мотает головой, чтобы картинка ушла из сознания, но она не уходит, а потом он смотрит на свои руки, сжимающие ружье Мисато, и ему становится по-настоящему страшно.

— Не стреляйте! — Синдзи не узнает свой голос, и у него есть всего несколько секунд, пока на него оборачивается несколько десятков удивленных глаз. Почему-то именно сейчас Синдзи решает, что должен спасти эту девочку. Почему-то прямо сейчас меньше всего на свете он хочет, чтобы она умерла. В конце концов, она ничего не сделала им с Аской в лесу. У него есть всего секунда, чтобы придумать, как предотвратить что-то ужасное, а потом он смотрит на крышу, и там уже никого нет, и в последний момент Синдзи успевает обернуться и сгруппироваться, чтобы избежать удара кунаем. Ему повезло, что она не решилась его метнуть. Девочка отпрыгивает от него и снова готовится атаковать, стоя на пружинящих ногах. Ее голова теперь покрыта меховым капюшоном, вместе с маской полностью закрывая лицо. 

Синдзи чувствует себя в разы увереннее, чем в тренировочных боях с Аской. он готов читать движения, предугадывать, отражать. Он пытается понять, как обезвредить ее, не причиняя хотя бы сильной боли. Вдруг девочка странно дергается, и это не похоже на атаку, и Синдзи пытается понять, куда она нанесет удар, но она словно смотрит поверх него на что-то сзади.

— Спасибо, Синдзи. Дальше я справлюсь сама.

Это голос Эбоси. Синдзи оборачивается, и она стоит вся в красном, запахнутая в плащ, и в разгорающемся свете луны и факелов это очень красиво. Ее правая рука заведена далеко за левое плечо, словно она собирается метать в противницу ножи.

Синдзи не успевает заметить, как девочка приближается к Эбоси в один прыжок, и вот она уже держит кунай у ее горла, и Эбоси улыбается немного безумной улыбкой, и ее белые зубы отражают огонь факелов. 

— Пришла убить меня? А ты смелая.

Эбоси отражает удары девочки одной рукой, пытаясь создать дистанцию между ними, и после очередного выпада ногой девочка действительно отпрыгивает назад, чтобы увернуться, и тут плащ Эбоси раскрывается, потому что правой рукой она молниеносным движением выпускает несколько десятков боевых игл. Девочка пытается прогнуться назад еще сильнее, но, кажется, одна из игл попадает ей в шею, и она падает на землю и остается лежать там, почти так же, как в видении Синдзи. Несколько женщин продвигаются вперед, видимо, пытаясь понять, сможет ли она подняться.

— Это было снотворное. Временно она безобидна. Однако мы не можем оставить ее в живых. Волки все равно придут за ней. 

— Нет.

Синдзи пора признать, что этой ночью вместо него в его теле существует кто-то другой. Он слышит и чувствует, что это слово произнес он сам, и видит, что стоит перед Эбоси, защищая девочку своим телом.

— Вы не убьете ее.

— Синдзи, отойди, пожалуйста. Ты не понимаешь, что происходит.

— Я понимаю, что вы хотите убить человека. Я не позволю вам. Больше нет. 

«Почему больше?» , спрашивает голос в голове Синдзи, пока время вокруг останавливается. Потому что ты убил вепря? Но ведь ты испугался. Потому что умерла мама? Отец никогда не рассказывал, почему, и Синдзи все равно был слишком маленьким, чтобы понять. Так почему больше нет? Чью смерть ты видел, Синдзи? Неужели свою собственную, когда в юрте твой отец промолчал, словно каменный идол? Неужели свою собственную, когда ты понял, что больше не вернешься домой? Где твой дом, Синдзи? Почему ты так хочешь защитить эту девочку?

— Потому что она защищает свой лес.

Синдзи уже неважно, с кем он говорит. Он отбрасывает ружье Мисато в толпу женщин и осторожно берет девочку на руки, и ее тело такое легкое, легче ружья, и ее маска сползает набок, и Синдзи видит ее спокойное лицо и закрытые глаза.

— Синдзи, остановись! Я же выстрелю, если ты уйдешь!

Это кричит Мисато. Она хорошая, правда. Простите, Кадзи-сан, теперь вам придется самому защищать ее.

— Еще не поздно повернуть назад! Если хочешь, мы поговорим, только опусти ее!

Синдзи уже делает шаг в сторону ворот, и он улыбается, и ему наконец-то легко.

— Прости, Мисато! Я не могу!

Ему тоже приходится кричать, потому что вдруг воздух становится очень плотным, словно отделяющим Синдзи от жителей Железного города. Эбоси молчит, смотря на него с тем же безумным выражением. Рука начинает пульсировать, и Синдзи видит на ней призрачных червячков, как в день, когда он спас Кадзи, и червячки совсем не кажутся страшными. Рука будет помогать тебе, говорил Каору. Сейчас самое время.

— Предатель!

Этот голос Синдзи узнает не сразу, и он останавливается, и ему нужна секунда, чтобы понять, что это Аска, потому что ее голос звучит хрипло и горячо, как будто это кричит совсем не она. Синдзи хочет извиниться перед ней, но слова застревают в горле. Он оборачивается и видит, что в ее зеленых глазах с черными точками стоят слезы. Она держит ружье на плече и смотрит на него двумя широко открытыми от обиды глазами.

— Пусть идет, — говорит Эбоси.

— Предатель! Я никогда тебе не верила!

Потом раздается выстрел, а вслед за ним испуганный крик.

Тело Синдзи немного толкает в сторону, но это почему-то становится неважным, и он оборачивается и идет к воротам, и на его руках лежит девочка в маске, без сознания, но живая, и на ее одежде брызги крови, и, смотря на нее, Синдзи замечает, как красное пятно расплывается по его груди. Значит, Аска все-таки стреляла в него, хотя и не хотела попасть. Значит, Мисато была права. Синдзи совсем на нее не злится.

Ворота поддаются не сразу, с тяжелым скрипом поднимаясь вверх. Синдзи поднимает из одной рукой, правой рукой, хотя обычно их поднимает десять стражников. Это оказывается не так сложно.

Когда Синдзи выходит за пределы Железного города и отпускает ворота, он чувствует, что не имеет права обернуться.

Теперь у Синдзи только одна дорога — к озеру лесного бога. Все-таки пуля прошла через его грудь насквозь, а он видел, что делает металлический шарик с костями и мышцами. Синдзи свистит, надеясь, что Якл услышит, и постепенно спускается по узкой тропе вниз, к стойлам. Якл действительно слышит и приходит. Он полностью оседлан — значит, вот зачем Кадзи приходил к нему. Интересно, откуда он знал, что Синдзи решит уйти из Железного города. Зарываясь в шею Якла, Синдзи вдруг чувствует ужасную усталость, а во рту начинает ощущаться привкус крови. Только бы в иглах Эбоси и правда не было яда. Синдзи хватает сил, чтобы аккуратно перевесить тело девочки через седло, и он карабкается сам и чувствует, как Якл испуганно дышит ему в шею, пытаясь помочь. А потом наступает тяжелая пустота.

На рассвете к озеру лесного бога подходит девочка в треснутой маске с волосами, выкрашенными голубой глиной, и за ней идет красный олень с лежащим на его крупе телом юноши. Девочка стягивает тело на землю, спускается в воду и, придерживая ворот меховой накидки, тянет юношу к самому центру озера с маленьким зеленым островком. Рядом с головой юноши она втыкает в землю сломанную с ближайшего куста зеленую ветку. 

Девочка возвращается на землю, снимает с оленя седло, хлопая его по спине, как бы говоря: теперь ты свободен, а потом скрывается в густой листве. Красный олень остается стоять на берегу озера, переступая с ноги на ногу. Сквозь листья пробиваются первые зеленоватые лучи солнца, и к озеру собираются кодама, озабоченно потрескивая своими большими головами.

ТАМ, ГДЕ ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ

Когда Синдзи открывает глаза, ему кажется, что он умер. Вокруг него разливается зеленоватый свет, и его тело ощущает почти невыносимую легкость, и на мгновение в сознании возникает образ лесного бога, окутанный чистым светом, огромный и величественный, неразличимый формы. Потом Синдзи моргает, и видение исчезает, и остается только свет и легкость. Они с Каору обещали друг другу умереть на этом озере вместе — наверное, так и случилось. Правда, Синдзи ничего не помнит. Может, он и не хотел умирать, но теперь уже ничего не исправить. По крайней мере, на озере ему все еще спокойно.

— Так хорошо, что ты проснулся.

Синдзи знает голос, который это говорит, и это хорошо, но очень странно, потому что в мире мертвых, наверное, никто не говорит. Синдзи пытается подняться и понимает, что лежит на берегу маленького острова в центре озера лесного бога. Он скользит руками по влажной траве и садится, обнаруживая рядом с собой торчащую прямо из земли сухую ветку. Это тоже странно, и это точно не мир мертвых.

Каору сидит тут же на траве, скрестив ноги, и задумчиво перебирает пальцами опавшие с ветки сморщенные листья. Синдзи рефлекторно тянется к своим волосам и обнаруживает в них несколько сухих листков. 

— Привет, Синдзи.

— Ты правда живой?

Каору поднимает глаза, и в его взгляде так много искренней чистоты и радости, что Синдзи на мгновение не знает, что с этим делать. Каору улыбается и протягивает Синдзи руку, и она очень белая, и на тыльной стороне ладони у него прорисована сетка морщинок.

— Пожалуй, я предпочел бы такой вариант.

Синдзи касается запястья Каору пальцами осторожно, словно спрашивая разрешения, и чувствует кожей его спокойную прохладу. Так касаешься поверхности воды в жаркий день. Так, наверное, мальчик с лисицей из легенды касался своих звезд и цветов, которые очень любил. Он неосознанно скользит пальцами по запястью Каору вверх, к сгибу локтя, как будто пытается тоже нащупать там пульсирующее живое сердце, как будто хочет, чтобы это биение связывало их жизни в одну.

Каору вдруг смеется и вздрагивает.

— Щекотно.

— Прости. — Синдзи разжимает пальцы и снова упирается взглядом в сухую ветку. — Сначала я подумал, что я умер и теперь мне все просто кажется.

— Ничего, Синдзи. Теперь все хорошо.

Синдзи на несколько секунд закрывает глаза, смутно вспоминая, как он попал в лес. Кажется, была плавильня, а еще был Якл и девочка в маске. А еще был звук выстрела Аски. Синдзи откуда-то знает, что Аска стреляла. Он открывает глаза и опускает голову, пытаясь осмотреть свое тело, и видит разорванные края накидки и нижней туники, под которыми белеет здоровая нетронутая кожа. Значит, кто-то принес его сюда и вылечил. Синдзи вспоминает, что идти было очень тяжело и неудобно, потому что руки были заняты. Значит, он нес на руках девочку в маске. Нужно найти ее, ведь это она его сюда притащила, а она ведь была наверняка очень слаба после ранения.

— Ты не видел здесь еще кого-нибудь, когда я был без сознания?

— Смотря кого ты хочешь найти.

— Я помню, что ушел из Железного города вместе с девочкой в маске. У нее волосы выкрашены голубой глиной, а еще ее воспитали волки.

— Вот оно что. Значит, принесла тебя Рей. Ты еще увидишь ее.

— Ты знаешь, где она?

— В пещере на северо-западе. Там живет богиня Моро.

Синдзи не сразу понимает, где слышал это имя.

— Ты говоришь о волчице?

— Не знаю, помнит ли она все еще, кем она является. Хотя из всех Ев она всегда внушала мне уважение. 

Синдзи зарывается пальцами в траву, и она мягкая, как в первый день в этом лесу, и это не дает ему опоры. Слова Каору текут сквозь воздух и саму материю, и Синдзи не знает, способен ли он действительно его понять.

— Это она меня вылечила? Рей и эта волчица? Я помню, что сквозь мое тело прошла пуля.

Каору придвигается совсем близко и кладет ладонь на место зажившей раны. Синдзи старается привыкнуть к тому, как ощущаются его прикосновения, чтобы не потерять контроль, потому что все тело тянется к Каору в ответ, хочет чувствовать его.

— Тебя исцелил лесной бог.

Это очень странно слышать. Словно Синдзи все-таки умер, просто агония сознания длится бесконечно долго, и потому видения слишком реальны. Синдзи вдруг хочется выдернуть из земли сухую ветку, как будто это докажет ему, прав он или нет. На самом деле так не бывает, и лесной бог не мог прийти, чтобы вылечить его рану. Синдзи вспоминает, что за время, проведенное в железном городе, он почти поверил, что лесного бога на самом деле никогда не было, что его придумала Хи-сама, чтобы ему не было так одиноко в изгнании. Синдзи никогда и никому не был нужен, никто не хотел сделать что-то ради него. Наверное, девочка в маске, Рей, принесла его сюда, потому что без сознания на горной дороге он обязательно привлек бы падальщиков. Аска ненавидит его, Эбоси презирает, а Каору и так сделал для него слишком много. Эти мысли так сильно сдавливают голову Синдзи, что он уже почти хочет, чтобы на самом деле все это было его предсмертной агонией.

Синдзи дергает ветку, и она легко выходит из земли.

— Лесной бог спустился на землю?

— Я позвал его, и он пришел.

— Как такое возможно?

— Ты нуждался в его помощи, я бы не смог сам.

Правая рука как будто в ответ на слова Каору начинает еле заметно пульсировать. Синдзи смотрит на нее, и темные отметины скверны, не посветлевшие ни на тон, все еще оплетают запястье и предплечье. Значит, лесной бог умеет выбирать. Это ничуть не забавно. Синдзи возвращает сухую ветку обратно в землю.

Очень медленно и тревожно к горлу подкатывает горький комок. Лицо Каору все еще улыбается, и от этого все становится только хуже. Синдзи понимает, что на самом деле видит его всего лишь второй раз в жизни. Его тело все еще помнит объятие, в котором совсем не было иголок, но правда в том, что это совсем ничего не значит. Хочется, чтобы все было просто.

— Кто ты такой, Каору?

Голос дрожит, обрывая вопрос.

Каору смотрит Синдзи прямо в глаза, не мигая.

— Я сын лесного бога, первой Евы.

Синдзи проваливается в мягкую землю, а потом проваливается еще и еще, глубже и глубже, и это не остановить. Голова кружится, и Синдзи цепляется за единственное, что может видеть перед собой — одежду Каору, впиваясь пальцами в ворот его хаори с цветочным узором. Дышать становится тяжело, и это отпечатывается в сознании, как единственная ниточка мысли.

— Я ничего не понимаю. Каору, что происходит? Пожалуйста, скажи мне, почему?

— Прости, мне следовало рассказать тебе раньше. — Каору покрывает ладонью сжатую в кулак руку Синдзи, и в этом жесте вдруг читается что-то неестественное, заученное. Синдзи отнимает руку. Теперь концентрироваться можно только на голосе.

— Синдзи, ты знаешь легенду о Евах? Божества, которые приходили на землю, чтобы защищать людей от ангелов, и уходили, опечаленные людской жестокостью. Лесной бог, мой прародитель, был первым, кто вступил в мир людей с целью защитить человеческий род. Евы по своей сути — воплощения сил природы, и в основном они все-таки безразличны ко всему, кроме нарушения баланса. 

Синдзи смотрит на сухую ветку и наконец-то понимает, зачем она была нужна. Это подношение богу. Чтобы исцелить одно существо, нужно выпить жизнь другого. Все очень просто.

— Как моя жизнь поможет восстановить баланс?

— Если бы ты умер, мне было бы грустно.

Синдзи пытается не верить и не может. И совсем не может злиться, хотя все еще не совсем понимает. 

— Ты говоришь правду?

— Да.

— Если этого достаточно для баланса, я постараюсь не заставлять тебя грустить.

— Лучше будет, если ты постараешься не умирать.

Синдзи слабо улыбается, все еще пытаясь осознать что-то.

— Значит, теперь Ева в мире людей?

— Да.

— Это же хорошо, да? Может быть, теперь ангелы больше не будут приходить.

— Я не уверен. Знаешь, я думаю, он знал, что приходит в последний раз. Ведь за его голову назначено огромное вознаграждение, и все крупные земли охотятся за ней. 

Каору все еще сидит на траве, скрестив ноги, и выглядит абсолютно спокойным, и от этого печаль, пронизывающая все его тело, становится почти кристаллизованной, видимой, сверкающей в воздухе. Это неправильно. Синдзи сложно представить это по-настоящему, но лесной бог — все еще отец Каору. Синдзи знает, что терять отца нелегко.

— Я могу чем-то помочь тебе?

— Нам нужно будет навестить Моро и Рей. Они должны понять меня и смогут что-то придумать. Синдзи, ты согласишься простить меня и еще немного побыть вместе?

Синдзи уже даже не знает, за что Каору просит прощения. В конце концов, его страхи и сомнения теперь кажутся совершенной глупостью. А еще рядом с Каору ему все еще спокойнее, чем где-либо.

— Я буду рядом столько, сколько будет нужно. У тебя же совсем нет иголок, кто будет тебя защищать?

Оказывается, делать что-то ради другого тоже удивительно приятно, а еще очень просто.

Дорога к пещере, где живет девочка в маске и богиня-волчица, идет через часть леса, в которой Синдзи никогда не был раньше. Там их с Каору сопровождает осторожный треск кодама. Синдзи замечает, что они теперь относятся к нему чуть более настороженно и одновременно уважительно. Якл ступает по траве рядом с Синдзи, периодически встряхивая головой без уздечки. Они с Каору нашли его на поляне неподалеку от озера, где красный олень выщипывал траву по спирали. Кто-то расседлал его, и спираль начиналась как раз в том месте, где лежали уздечка и седло. Синдзи решает, что пока не стоит снова надевать на него тяжелое снаряжение. Может быть, в чем-то девочка в маске была права: в этом лесу все животные должны быть свободны. Кроме треска кодама Синдзи совершенно неожиданно слышит цикад и не может не улыбнуться уголком губ. Цикады были слышны в хижине Хи-сама. Как будто он вернулся домой.

— Каору, прости, а почему твой оте… лесной бог не захотел исцелять мою руку?

— Иногда он бывает занудой. Кроме того, в твоей руке бьется его сердце.

Синдзи хочет пошутить, но вдруг не может найти слов, потому что пульсация становится болезненной, и вдруг приходит осознание, что это вовсе не шутка. То, что он называл сердцем ради красивых слов, оказалось сердцем на самом деле. Сердцем бога.

— То есть, если я умру, он тоже умрет?

Каору не отвечает, только смотрит вдаль, и горы там кажутся совсем голубыми.

Они достигают пещеры на закате, и их встречают два молодых волка, лежащих перед входом. Каору насвистывает какую-то простую мелодию, и в глубине пещеры слышится движение, и позади волков показывается девочка с волосами в голубой глине. На ней сейчас нет маски, а на руках и шее виднеются ссадины и следы уколов боевых игл. Синдзи все-таки вспомнил, что произошло в тот день, когда он покинул плавильню.

Девочка пристально смотрит на них, абсолютно не выражая эмоций, и этим она странно напоминает Каору. словно они оба чужие в мире людей и не знают, как вести себя, только Каору копирует один и тот же узор эмоций и жестов, а Рей не пытается делать совсем ничего.

Она смотрит прямо на Синдзи и говорит:

— Мы должны убить лесного бога.

За ее спиной голубеет цепочка гор, сливаясь с ее спутанными волосами.

ПОТЕРЯННОЕ СЕРДЦЕ

В пещере слишком мало места для троих, и Синдзи приходится пригнуть голову почти к самым коленям, чтобы уместиться в дальнем углу и попытаться занять как можно меньше места. Он предпочел бы вообще не оставаться в одном пространстве с Рей. Когда они встречались в последний раз, она успела произвести на Синдзи достаточно пугающее впечатление, и он думает, что теперь не решился бы помогать ей, если бы в Железном городе она оставалась в сознании. Каору сидит немного ближе к выходу, и на него падает узкая полоска розоватого света. Он выглядит спокойно и почти весело, и этот образ так сильно не соотносится со всем, что происходит, что к горлу Синдзи подкатывает волна тошноты. О том, что намерение Рей убить лесного бога напрямую связано с пульсирующим в правой руке сердцем, Синдзи старается не думать. Приходится сглотнуть, и становится еще хуже.

В тот момент, когда тишина становится невыносимой, за спиной Рей видится смутное движение, и в ее шею утыкается один из молодых волков. Рей выглядит обеспокоенной, словно волк принес ей плохие новости. Она ласково треплет его по голове и дает немного сушеного мяса в ладони. Молодой волк уходит.

— Надо торопиться. — Это определенно не снимает напряжение, но теперь на голову хотя бы не давит отсутствие звуков.

— Что он сказал тебе? — Каору говорит спокойно, будто привык к тому, что волки могут говорить и люди могут понимать волков.

— Моро хуже. Я пойду к ней ночью, как только закончу здесь.

— Значит, она тоже…, — мимолетное движение. Каору опускает голову. 

— Я вылечу ее. Загрызу всех, кто помешает мне, и вылечу ее. Надо только убить лесного бога, и тогда больше не будет скверны.

Синдзи начинает казаться, что все это напоминает безумный фарс. Почему-то в голову снова приходят белые отчаянные глаза вепря, которого он застрелил. Значит, волчица Моро, которую Каору назвал богиней, тоже страдает от скверны.

— Если убить лесного бога, все живое на много миль вокруг тоже погибнет. Не станет озера, не станет этого леса, а люди снова придут и построят еще более страшные машины. А вас с Моро уже не будет даже для того, чтобы продолжать мстить.

— Если он появился, значит, пророчество должно исполниться. — Голос Рей все еще не выражает эмоций, но Синдзи замечает, что ее ладони сжаты в два маленький кулачка на коленях. В короне закатного солнца ее волосы кажутся почти лиловыми.

Каору вздыхает где-то совсем рядом. Интересно, Синдзи бредит или пространство пещеры сжимается, пока они сидят здесь.

— Что за пророчество?

Это глупый вопрос, но Синдзи по-настоящему устал от странных законов этого странного лесного мира. если бы здесь была Хи-сама, было бы проще. Снова слышен голос Каору:

— Это древняя легенда о герое, который придет в лес из далеких земель, и лесной бог выйдет к нему, и коснется его, и настанет мир.

Кажется, Синдзи уже слышал ее, и почему-то убийство бога все еще не выглядит как нечто необходимое.

— И смешается горячая кровь и холодная слеза, и настанет свет, и не будет в мире ничего, кроме света, и больше не будет богов.

Ритмичный древний текст, составленный во времена, когда, наверное, люди еще не слышали об ангелах, текст, смысл которого не знали, когда он прозвучал в первый раз. На секунду Синдзи показалось, что, произнеся его, Рей упадет замертво. Но она осталась сидеть у входа в пещеру, сжимая кулаки на коленях и неотрывно смотря на него красными глазами.

— Это значит, что бога должен убить человек, в котором смешалось человеческое и божественное. Кровь и слезы. И когда человек убьет бога, настанет свет, и больше не будет ангелов и богов, и скверны тоже не будет, и не нужно будет защищаться от людей, потому что все плохое из-за них.

Мысли ползут в голове так медленно, что это можно принять за опьянение. Синдзи очень медленно поднимает голову, пока она не касается каменистого потолка.

— Зачем убивать бога, если после него не будет вообще ничего?

— Чтобы природа очистилась. — Рей не проговаривает «от людей», но это очевидно читается в ее лице.

— Если так ненавидишь Эбоси, иди и лично убей ее. Но не говори мне, что без людей будет лучше. Если бы было так, Евы бы не спускались сюда.

— Евы никогда не спускались на землю, чтобы защищать людей.

Это не имеет смысла. Синдзи касается рукой своей щеки, чтобы проверить, реально ли его тело и ощущения. В руке пульсирует сердце бога, а еще на груди нет раны от пули, значит, лесной бог действительно исцелил его на озере. Синдзи смотрит на Каору, потому что он-то точно знает, как все было на самом деле. Каору смотрит в ответ очень печально.

— Раньше это было так. Теперь они действительно перестали приходить на землю.

— Но ведь твой отец вылечил меня!

— Потому что я попросил.

Рей фыркает.

— Когда Евы поняли, что люди перестали различать, с кем они воюют, и стали слепо убивать всех богов и ангелов, они дали обет. Почти все ушли из мира живых, немногие остались в нем, отказавшись от божественной сущности. С тех пор Ева, ступившая на землю после вступления обета в силу, больше не может вернуться. Не думала, что ты настолько глуп, Каору. Он все-таки даровал тебе жизнь.

Синдзи пытается найти точку, чтобы упереться в нее взглядом, потому что иначе он будет бесконечно падать все глубже и глубже с каждым словом Рей. Значит, он стал причиной, по которой еще один бог будет обречен вечно скитаться по земле, пока его голову не отстрелит Эбоси или не отгрызут два молодых волка, и потом придет смерть всего.

— Человеческий сын, ты связан с лесным богом, и только ты сможешь слиться с ним и убить.

— Не хочу я никого убивать.

Синдзи не узнает, как звучит его собственный голос. Теперь в горлу подкатывает не только тошнота, но и зарождающаяся паника.

— Кто меня вообще спрашивал, когда лесной бог спустился излечить меня? Кто сказал, что я хочу убивать кого-то, тем более ради какого-то неведомого мира без людей и богов? Чем так, лучше уж оставить все как есть. Хочешь, чтобы я отрезал себе руку? Может, тогда ты успокоишься?

Еще минуту назад он не собирался ничего говорить, но слова Рей что-то задели в нем. Словно от него ждали жертвы, ждали, как чего-то безусловного, само собой разумеющегося.

«Ты же не ждешь похвалы за то, что умеешь есть рис палочками»

Но сейчас Синдзи не ждет похвалы. Он ждет, пока кто-нибудь объяснит ему, что здесь, черт возьми, происходит.

— И вообще, если тебе это надо так сильно, иди и убей лесного бога сама. Я же спас тебя от Эбоси.

— Рей тоже дочь богини.

Синдзи удивляется меньше, чем должен. Все внезапно обретает смысл. Наверное, Моро была Евой, но отказалось от своей сущности. Это на самом деле благородно, только совсем ничего не меняет.

— Пока в тебе сердце бога, Ева будет искать тебя, чтобы вернуть его. Ты единственный подходишь для исполнения пророчества, и поэтому оно исполнится.

— То есть вы хотите, чтобы я пожертвовал собой?

Синдзи смотрит не на Рей. Ей, кажется, плевать, даже если действительно умрет все живое на земле. Синдзи смотрит прямо на Каору, потому что за все время он ни разу не возразил ей. Потому что прямо сейчас его молчание слишком сильно похоже на предательство.

— Синдзи, послушай. За Евой уже сейчас охотятся люди, и если ее голова достанется им, то тело, разрушаясь в попытках восстановиться, убьет все вокруг. Такова суть богов. Они даруют жизнь и отнимают ее, чтобы сохранить баланс. Это их самая первая и единственная цель. Но если мы сами придем к лесному богу и кто-то сольется с ним, то так можно разрушить божество изнутри, и так пророчество исполнится и наступит мир.

— Вы хотите, чтобы я пожертвовал собой.

— Нет. Мы не увидим грядущий мир, но он будет прекрасен.

Темнота пещеры становится вязкой, и дышать этой темнотой почти невозможно. Это даже не холодная вода лесного озера, но густая смолистая материя, которая засасывает в себя безвозвратно.

— Вы хотите умереть за мир, который даже не увидите.

— Ты его увидишь.

Каору снова звучит очень близко. Движение темноты на мгновение замирает.

— Что ты хочешь сказать?

— Лесного бога убью я.

Голова Рей на фоне почти закатившегося солнца словно искрится изнутри множеством острых лучей света. Она смотрит на Каору и говорит:

— Нет. Это должен сделать он, потому что он человек.

— Я уже все решил. Нам не место в мире живых, как и Евам. Нам просто нужно вернуться в начало, к исходу бытия, и уснуть.

— Но тогда пророчество…

Каору прерывает ее жестом руки, и Синдзи вдруг чувствует, что в этом жесте сконцентрировано невероятно много силы. Как будто внутренняя энергия Каору способна пригнуть к земле деревья. И от этого еще хуже, потому что теперь Синдзи боится посмотреть на него и не может отвести взгляд.

Каору хочет умереть. Умереть вместо него.

Этого не может быть. Каору выпрямляется в полный рост, и оказывается, что пещера вовсе не такая маленькая. Этого не может быть. Каору шагает почти бесшумно, садится перед Синдзи на одно колено. Это просто какая-то глупая шутка, которая сейчас закончится.

— Синдзи, позволь мне…

Синдзи отдергивает руку еще до того, как успевает осознать это. Почему-то прямо сейчас он знает, что прикосновение Каору его обожжет.

— Замолчи. Замолчи, замолчи, замолчи. Какого черта здесь творится? Зачем все это?! Пророчество, кровь, слезы, боги, это все блажь. Я руку вылечить хотел, неужели это так много?! Я пришел сюда, потому что у меня больше нет дома, только и всего. Я не хочу умирать. Вообще не хочу, чтобы кто-то умирал. И плевать мне на вашу Еву. Каору, это же шутка все, да? Все, я поверил тебе, я вообще всегда верил тебе, только скажи сейчас, что все это неправда. Я даже прощу тебе ту ночь на озере, только скажи, что никто не умрет. 

Сердце, человеческое сердце в груди Синдзи бьется так, что эхо должно быть слышно в пещере, отраженное от каждого каменного выступа. Пальцы впиваются в землю. Каору смотрит очень печально и все пытается коснуться Синдзи.

Будет больно.

— Синдзи, пожалуйста…

Сердце падает.

— Что ты вообще возомнил о себе?! Что вы оба возомнили о себе?! Ты вообще обо мне подумал?!

— Я думаю только о тебе.

Неправда. Все это — просто огромная ложь.

— Тогда с какой стати ты собираешься умереть, только потому что какое-то пророчество сказало, что потом настанет рай?

Синдзи набирает воздуха, чтобы бросить в Каору новую порцию упреков, как вдруг понимает, что тот молчит слишком долго, пораженный чем-то. Может быть, это было слишком. Вообще-то Синдзи знает Каору всего пару дней. Может быть, у него вообще нет права так злиться. Может быть, та ночь на озере на самом деле ничего не значит и не должна значить. 

— Потому что я тебя люблю.

Стены пещеры предательски отражают эти слова слишком много раз. Голова у Синдзи настолько пуста, что, кажется, сейчас пойдет трещинами, как стеклянный полый шар. Отзвуки голоса Каору все еще бьются в него со всех сторон. Больно.

— Я не знаю, что это значит.

Наверное, это жестоко. Каору немного оседает на пол, и его рука больше не тянется к Синдзи.

— Я хочу, чтобы ты жил в счастливом мире и был свободен.

— А мне показалось, это означает, что ты должен бросить меня здесь одного и перестать существовать. Это означает, что ты врал мне тогда, на озере, говоря, что хочешь умереть вместе со мной, и чтобы вокруг были только звезды. Означает, что я не могу верить тебе, ни одному слову. Никому из вас. Ведь с лесным богом все равно могу слиться только я, тогда почему ты продолжаешь врать мне?

Синдзи пытается говорить холодно, потому что, если он позволит себе показать каору свою слабость, он сломается окончательно. Словно прямо сейчас он снова потерял дом, пусть обретенный так недавно. Словно его изгнали во второй раз, изрезав изнутри, надругавшись и вывернув наизнанку.

Тело Каору вдруг замирает и расслабляется, и Синдзи только в этот момент замечает, что секунду назад оно сотрясалось от каждого звука его голоса. Каору мягко берет его правую руку, и у Синдзи нет сил сопротивляться. Он слишком поздно понимает, что Каору хочет сделать. Рей тоже понимает это, она глухо вскрикивает и пытается дотянуться до них, ухватиться, остановить, но теряет равновесие.

Каору поднимает руку Синдзи к своим губам и целует Синдзи в запястье. Внутри просыпается что-то прохладное, как будто маленькие завихрения воздуха, и они движутся по телу к запястью, вытягивая вместе с собой усталость и обиду. Легкий укол там, где бьется сердце бога — как будто потянул мышцу. А потом Синдзи ничего не чувствует.

— Может быть, теперь ты сможешь поверить хотя бы мне.

Боль скверны возвращается не сразу. Это похоже на ощущение пули, словно тело должно привыкнуть к тому, что что-то не так. Отвыкать от боли приятнее, чем привыкать заново.

Рука, поражения скверной, болит, и в ней больше нет сердца бога.

— Я должен был сделать это еще давно, но без сердца в твоем теле отец бы не пришел на мой зов, чтобы излечить твою рану. Это только моя ответственность, Синдзи. Тебе больше не придется нести ее.

Синдзи не знает, что говорить. Из горла вырываются только хрипы, булькающие и неестественные. Больше не существует обиды и злости, остается только боль.

Он не слышит, как Рей уходит, только замечает мелькнувший краешек накидки. Наверное, она поняла, что сейчас ничего не сможет сделать. И потом, она собиралась навестить Моро. Синдзи все-таки жаль Рей, потому что за ее словами об очищении весь вечер слышалась только обида за Моро. Она просто хочет, чтобы ее мать была в порядке.

Каору все еще держит его руку в своей, поглаживая большим пальцем.

— Теперь все будет хорошо.

И Синдзи начинает рыдать.

Он успокаивается только за полночь, после того, как Каору много раз обещает ему быть осторожным, уверяет, что есть вероятность, что после слияния с лесным богом с его сознанием не случится ничего непоправимого и он сможет материализоваться снова. Ведь в нем теперь живет божье сердце.

Синдзи успокаивается, засыпая на руках Каору. Оказывается, для двоих места в пещере вполне достаточно.

В самой середине ночи среди света одиноких звезд звучит простая мелодия и чистый голос:

В лунном свете я чувствую,

Как бьется твое сердце.

Твоя боль принадлежит земле,

Твои слезы — натянутая стрела.

На восходе твое лицо осветится,

И твое сокрытое сердце 

Снова принадлежит миру,

И никто не знает его.

БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ. МАСКА ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Синдзи просыпается, и в первую секунду в глазах та же темнота, что была под закрытыми веками, и Синдзи снова совсем немного кажется, что он мертв. Это уже не страшное чувство, потому что даже к смерти можно привыкнуть, пока ты каждый раз оказываешься жив. Эта мысль его смешит, и попытка засмеяться напрягает все тело и напоминает о вернувшейся боли скверны. Синдзи шарит рукой рядом с собой, нащупывая только раскрошившиеся камни. Паника успевает подступить из живота к горлу, пока Синдзи рывком поднимается на локтях, чтобы увидеть силуэт Каору на фоне тускло-белого неба. Паника отступает и сжимается в маленький комочек. По крайней мере, прямо сейчас не случилось ничего непоправимого.

Силуэт Каору с растрепанными волосами и угловатым телом напоминает вчерашнюю Рей, контрастной картинкой отпечатавшуюся в сознании Синдзи. Два ребенка леса, два ребенка бога. Интересно, каково это, слиться с божественным существом.

Каору оборачивается и машет Синдзи рукой. Еще один простой жест, который позволяет стать ближе. Синдзи стукается головой о потолок пещеры, пока пробирается к выходу. Затылок саднит, но почему-то это делает сознание удивительно ясным. Синдзи снова спокойно, как тогда, когда они с Ккаору лежали у озера, наблюдая за звездами.

— Привет. — Оказывается, начинать разговор таким образом очень просто. 

— Привет. — Синдзи почему-то хочется запомнить, как Каору проговаривает это. Прямо сейчас он похож на всех людей, которые были для Синдзи чем-то важным. Он улыбается, как Хи-сама, улыбкой, которая знает богов. А еще у него глаза ярко-красные с маленькими точками зрачков, такие же, как арбузная мякоть. Наверное, Кадзи понравился бы Каору. Они оба, кажется, знают что-то, чего Синдзи не может разглядеть. Синдзи вдруг вспоминает, что, уходя из железного города, он слышал от кого-то те же самые слова, которые сам вчера говорил Каору. Это была Аска, и она кричала, что никогда не верила Синдзи. Теперь Синдзи, наверное, может ее понять, и он благодарен ей за это.

— Каору, — есть что-то еще, что скребется в памяти Синдзи, желая найти свое место в мозаике, — а боги правда умеют плакать?

— Вообще-то я никогда не задумывался об этом. Почему ты спрашиваешь? — Каору смотрит в глубь леса, одновременно словно пытаясь остановить время и дождаться чего-то.

— Вчера Рей сказала, что в легенде кровь должна смешаться с холодными слезами. Но так не бывает, если слезы человеческие. Значит, это Ева плачет.

— Если это было бы правдой, что бы ты почувствовал? — Каору всегда умеет понимать что-то важное.

— Наверное, это было бы хорошо. Как будто боги похожи на людей чуть больше, чем хотят сами, понимаешь? Как будто люди все-таки не плохие, а богов незачем убивать, потому что они тоже могут что-то чувствовать.

— Знаешь, Синдзи, я рад, что мы с тобой похожи.

Синдзи хочет сказать что-то, но не говорит, потому что Каору почти незаметно напрягается, словно все-таки дождался чего-то из глубины леса. Из-за ветвей появляются серые очертания молодого волка, и от его шерсти почему-то пахнет кровью. Синдзи кажется, что все это не по-настоящему.

Каору слегка наклоняется к морде волка и прислушивается. Волк тупит глаза, и это более человечный жест, чем все поведение рей накануне. От волка совсем не исходит угрозы, только страх.

— Что он говорит?

— Моро обезумела, и ее скверна заразила Рей. Они обе сейчас где-то рядом с озером. Если лесной бог придет, он выпьет жизнь у них обеих.

Голос Каору звучит ровно и спокойно, настолько, что до Синдзи не сразу доходит смысл. А когда доходит, становится трудно дышать. Лесной бог излечил Синдзи однажды, даже больше, чем однажды. Он не может просто так выпить жизнь страдающей богини и ее дочери, это просто абсурд.

— Мне жаль, но лесной бог не умеет сопереживать. Он просто поддерживает баланс. Чтобы исцелять одних, ему нужно забирать жизнь других. Давай попробуем успеть к ним, Синдзи.

Якл ориентируется в ситуации быстрее, чем Синдзи успевает подумать, и тыкается в его руку влажным носом. Он позволяет себя оседлать и сам приносит в зубах уздечку. Каору садится на спину молодого волка, который слишком встревожен, чтобы обращать внимание на оленя совсем рядом. Может быть, волк съест его, и тогда Синдзи придется убить волка. А может быть, они подружатся. В странном лесном мире в голову приходят странные мысли.

Синдзи чувствует, как оленьи ноги отталкиваются от земли, и представляет Рей на своих руках, покрытую черными пятнами скверны. Он спас ее в железном городе. Она хотела принести его в жертву лесному богу. Она заботится о своей матери. Мама Синдзи умерла, и он помнит только, что от нее приятно пахло. В конце концов, они всего лишь дети, которые не заслужили. Эта мысль проясняет сознание. Если Синдзи выстрелил в глаз вепрю, если Синдзи вынес Рей на руках из Железного города Эбоси, с обезумевшей волчицей он справится. Рей странная, и все-таки ей хочется помочь. Она, наверное, захочет увидеть мир, который так стремится создать. Поэтому обязательно нужно успеть.

Мысли бьются о стенки черепа в такт бегу Якла. Синдзи смотрит на Каору, и его волосы в движении сплетаются с шерстью волка, словно они стали одним целым. Что, если бы это его заразила ангельская скверна, и теперь Синдзи бежал спасать Каору? Странные мысли. На теле Каору невозможно представить черные рубцы, как будто само его естество отвергает скверну. С минувшего вечера Синдзи почти совсем перестал думать о том, что Каору забрал у него сердце бога, чтобы самому слиться с божеством. Кажется, Каору сказал Синдзи что-то, что смогло утешить эти мысли, уложить и укрыть, чтобы они не тревожили. Синдзи не помнит, что это были за слова. От них было спокойно.

А Синдзи так и не ответил ему.

Каору что-то кричит, и его голос рассекается встречным ветром на маленькие осколки. Синдзи пытается остановить Якла, но олень почему-то не слушается. Тогда Каору показывает что-то жестами. «Иди найди Рей, а я пойду искать лесного бога» . Каору мог бы это сказать. Или его движения значили что-то совсем другое. Синдзи кивает наугад. По крайней мере то, что он понял, выглядит разумно. Перед тем, как волк делает рывок в сторону, Каору улыбается и машет рукой, как будто это просто прогулка. 

Якл, оказывается, помнит дорогу к озеру лучше Синдзи.

Синдзи, оказывается, не готов к тому, что он видит на берегу.

Кажется, это во много раз страшнее вепря с белыми глазами, которого он застрелил. Еще до того, как Синдзи видит Моро, на тропинке вокруг озера он замечает выжженные следы волчьих лап. Они темнеют на светло-зеленой водянистой траве, как обещание грядущего ада. Как черные арбузные косточки. 

То, что видит Синдзи, уже нельзя назвать живым существом. Копошащееся облако из червячков скверны окружает сгусток живой ткани, который когда-то был волчьей богиней. Синдзи сползает со спины Якла, и под его ногой трескается ветка. Облако делает движение в его сторону, и изнутри него на Синдзи смотрят два горящих глаза. Облако начинает рычать и медленно двигаться на него.

— Волчица Моро! — Синдзи не знает, зачем он начинает кричать. Якл вздрагивает от звучания его голоса, пытается вырвать из рук уздечку. Пожалуйста, только не сейчас. Синдзи тоже страшно.

— Волчица Моро! Ты не знаешь меня, но я тебя знаю! Я знаю твою дочь! Мы с ней вместе хотим остановить все это! 

Синдзи блефует и чувствует, что его колени заходятся почти в безумном танце. Его голос никогда в жизни не звучал так громко и уверенно. 

— Ты помнишь, что у тебя есть дочь? Ее зовут Рей. Ты помнишь Рей? Она пришла, чтобы спасти тебя. Она хочет убить лесного бога, чтобы спасти тебя!

В Синдзи упираются горящие глаза, и он чувствует, что должен выдержать этот взгляд, иначе все закончится очень плохо. 

— Ты была богиней, волчица Моро, ты помнишь это? Ты была Евой, которая пришла на землю, чтобы защищать людей. У тебя еще есть, кого защищать. Смотри и вспоминай!

Правда в том, что Синдзи нечего ей показать. Есть только крошечный шанс, что он сможет докричаться до ее памяти. Скоро у него все равно закончатся слова для нее, и останется только ждать, когда придет лесной бог. Облако с горящими глазами моргает. Всего на мгновенье Синдзи чувствует, что у него есть шанс победить.

А потом облако дергается, и там, где должна быть голова волчицы, появляется худая человеческая рука, и этого оказывается достаточно.

Синдзи выпускает из рук уздечку и бежит. У него за пазухой лежит короткий кинжал и пара метательных игл Эбоси, на которых почти не осталось яда. Через секунду Синдзи уже знает, что это не имеет значения, потому что ничто не может спасти его от нестерпимого жара тела Моро. Червячки скверны обжигают кожу, стараясь сжечь мясо до кости. Синдзи уже знает, какова эта боль. Одной рукой он врывается в облако, пытаясь дотянуться до живого тела. Волчица вблизи действительно огромна, в несколько раз больше молодых волков, которые обычно охотились вместе с Рей. Правой рукой, все еще завернутой в сбившиеся бинты из ткани, Синдзи пытается сорвать червячков, продраться сквозь облако к живой руке Рей.

Он зовет ее. Он кричит, что прощает ее за то, что она хотела принести его в жертву лесному богу. Он просит вернуться к нему, просит не позволить снова ранить себя. В голове проносятся лица Мисато, Эбоси и Рей, которые смотрят за тем, как он уходит. Сейчас никто не смотрит на него, и есть только темное море скверны, которое забирает Рей. Она тоже просто хотела жить вместе с мамой. Это же несправедливо, правда?

То, что раньше было волчицей Моро, впивается зубами в каждую часть тела Синдзи, до которой может дотянуться. Это уже не больно, хотя лицу все еще очень горячо, когда Синдзи с головой ныряет в облако скверны, отбиваясь от зубов Моро и пытаясь ухватиться за что-нибудь руками. Пальцы постепенно перестают чувствовать что-либо, и Синдзи продолжает продираться сквозь червячков локтями. Кажется, они настолько глубоко поразили тело Моро, что уже невозможно найти границы между скверной и плотью. Когда руки Синдзи касается что-то твердое, он думает, что это хребет Моро.

А потом твердая материя впивается в его кожу ногтями, а где-то рядом с лицом на мгновенье мелькают выкрашенные голубой глиной волосы. Синдзи нашел ее.  Он спасет Рей и Моро, чего бы это ему ни стоило. И плевать, чего хотят они сами.

Синдзи замечает, что бесконечно повторяет «держись» , словно ему это нужно больше, чем Рей. Кажется, один раз Рей называет его имя, и это доказательство, что она еще жива. Они бесконечно долго вытягивает тело Рей из облака скверны, и наконец Моро отпускает ее, и на руках Синдзи вместе с телом остается несколько полупрозрачных шевелившихся червячков. Их смоет вода. Вода все смоет. Синдзи спускается в озеро вместе с Рей, погружая ее под воду почти полностью, потому что ему кажется, что это безопасно. Тело Рей под водой вдруг становится очень легким. Синдзи поддерживает ее обгоревшими до черноты руками и смотрит в пылающие глаза, пытаясь найти там что-то осмысленное. Нет, не то.

Он пытается найти в них что-то человеческое. 

— Ты помнишь свою дочь, богиня Моро?

Облако издает сдавленный рык. В его очертаниях постепенно начинает угадываться волчица. Червячки бледнеют, не исчезая совсем, и Синдзи наконец может разглядеть ее. На желтоватых клыках осталась его кровь. Но это неважно, потому что волчица Моро смотрит на него почти человеческими глазами. 

— Человеческий детеныш… береги ее. Я не смогла… ее уберечь. Этот лес… умирает, и я умру вместе с ним. Чернота пожирает… изнутри… я почти не помню ее лица. Покажи мне ее… в последний раз.

Моро медленно подходит к воде, и Синдзи делает несколько шагов вперед, слегка поддерживая голову Рей пальцами. 

— Какая она красивая.

Потом Моро медленно падает вперед. Упирается окровавленной мордой в землю, снова поднимается. У нее уже почти нет сил, но она продолжает стоять.

— Я знала, что ты придешь.

Синдзи хочет ответить что-то, оправдаться, и только еле слышимый всплеск воды заставляет его осознать, что Моро говорит не с ним. Синдзи оборачивается и сначала почти ничего не видит. Лес и озеро залиты ровным зеленоватым светом, который заполняет собой каждый кусочек пространства. Рядом с источником этого света стоит Каору, и от него тоже исходит этот свет. Каору движением руки зовет Синдзи, и Синдзи идет сквозь толщу воды с ней на руках, которой он все еще поддерживает голову. Так же медленно, как двигаются ноги по илистому дну, Синдзи понимает, что это больше не его битва. Это вообще уже не битва.

Синдзи выходит на берег маленького острова в центре озера, и тело Рей снова становится тяжелым. Синдзи укладывает ее голову на подушку из травы и листьев, которая, наверное, осталась от него самого. Это почти забавно. От Каору все еще исходит слабое свечение, но его основной источник медленно движется по направлению к телу волчицы. Синдзи только сейчас может разглядеть его. Огромный величественный олень, который ступает прямо по воде. Кажется, перед ним замирает все живое и неживое. Синдзи только что замечает, что не слышит треска кодама.

— Смотри.

Это говорит Каору, но Синдзи и так не может отвести от лесного бога взгляд. Наверное, если долго смотреть на него, можно раствориться. 

Олень подходит к волчице Моро, и та продолжает стоять, смотря прямо на него уже совсем человеческими глазами. Из ее рта падают на траву капли крови. Синдзи почти не дышит. Он ждет, он хочет собственными глазами увидеть, как исцеляет лесной бог. Синдзи почему-то не сомневается в том, что Моро исцелится, ведь она смотрела на него совсем человеческими глазами, которые понимали весь мир.

Рей на руках у Синдзи медленно поднимает голову и открывает глаза. Видимо, она замечает лесного бога не сразу, а когда замечает среди плотного зеленого света, странно дергается и пытается вырваться, и Синдзи сжимает руки крепче, потому что сейчас убивать лесного бога нельзя. Рей колотит его кулаками слабо, но все более настойчиво, и Синдзи поднимает взгляд на Каору в поисках поддержки, но тот только продолжает смотреть на лесного бога, словно наблюдает ритуальное таинство. Лесной бог и Моро смотрят друг на друга, и лесной бог склоняется к ней.

А потом одновременно происходит очень много вещей. Рей кусает Синдзи в руку, вырывается и вскакивает на ноги, подбегает к самому краю островка и, покачнувшись на камнях, очень отчаянно кричит. Лесной бог оборачивается, и синдзи цепенеет от ужаса, потому что вместо оленей морды он видит человеческое лицо, похожее на маски в хижине Хи-сама. В это же мгновение голова Моро падает на передние лапы, и Синдзи в последний раз видит ее глаза. 

Они белые и пустые.

Лесной бог отворачивается от маленького острова в центре озера и, обогнув тело Моро, идет все глубже в лес. Под его копытами в один миг расцветают цветы и травы, а затем желтеют и сохнут, оставляя почти такие же выжженные следы, что и лапы Моро. Такие же, какие остались от вепря.

— Он выпил ее жизнь, как она и хотела.

Это говорит Каору. А Синдзи впервые не хочет слышать его, и он механически обхватывает себя и начинает баюкать, потому что в ушах продолжает звенеть отчаянный крик Рей.

Она продолжает звать свою маму.

ОБРЯД ПОСВЯЩЕНИЯ

Аска открывает глаза. Ей так холодно, что первые секунды она не ощущает, что у нее есть тело, и только смотрит прямо перед собой, и глаза сами собой сощуриваются, пытаясь установить хоть какой-то контакт с реальностью. Аске холодно, а еще почему-то страшно. Как будто что-то случилось, случилось с ней и со всеми людьми вообще, и никто еще не знает, что совсем скоро мир разрушится до основания. Аска приподнимается на локте и видит, что ее покрывало лежит у ее ног, сбившись от беспокойного сна. Возможно, ей просто приснился кошмар, который она не помнит.

Усилием воли пытаясь заставить тело вернуться к жизни, Аска садится на своем матрасце и подтягивает покрывало к самому горлу, чувствуя себя очень несчастной. Три дня назад идиот Синдзи ушел из Железного города. Он держал на руках волчью девчонку, а в груди у него была обугленная дырка. Аска поклялась себе больше никогда не брать в руки ружье. Лучше бы она убила их обоих одним выстрелом, и все бы закончилось. В груди с тех пор осело что-то тяжелое, как порох, как пыль с могильников и старых идолов в лесу. На перекладине у противоположной стены распято ее оранжевое кимоно, и широкая лента с мелким цветочным узором на подоле немного разорвана. В течение трех суток Аска почти не выходит из комнаты. Каждый раз, когда Аска берет в руки иглу и пытается зашить подол кимоно, у нее темнеет в глазах, и единственное хорошее в этом то, что она хотя бы не плачет.

Затягивая пояс кимоно, Аска понимает, что с тех пор, как она проснулась, она не перестает слышать слабый тревожный гул с улицы. Еще она понимает, что в спальне ее матери никогда раньше не было так тихо. Аска стоит с двумя концами пояса в руках, не осознавая несколько секунд, что затягивает его сильнее и сильнее. Когда она уже не может дышать, пальцы наконец разжимаются, и Аска чувствует, что где-то глубоко в груди сердце падает вниз. Пояс приходится перевязывать снова, и сердце возвращается на место. Может быть, она разрешит себе испугаться по-настоящему, но не сейчас.

Если Эбоси Годзен нет в ее личной спальне, это может значить, что на Железный город напали. Значит, Аске нужно взять свою короткую катану и сражаться вместе с матерью. А еще это может значить, что им с Мисато внезапно пришлось снова отправиться к земли Тёсю для переговоров, и тогда все, что нужно Аске — найти смелость выйти из дома, а потом найти терпение, чтобы дождаться их. Мама вернется, и Аске будет очень смешно, что она так сильно переживала. А еще это может означать что-то, о чем Аске не хочется думать. Но это все равно приводит к тому, что ей просто нужна смелость, чтобы выйти из дома. 

Аска смотрит на свои катаны, одну деревянную и две выкованные, и почему-то не решается взять их. Она поклялась больше никогда не стрелять из ружей, оторые делает мама. Если случилось что-то плохое, ей будет нужно уметь защищать себя. Жаль, что мама отказалась научить ее пользоваться боевыми иглами, пока Аске не исполнится двадцать. Иглы кажутся гораздо менее опасными, чем ружья, потому что ружье — это свернутая в металлический шарик громкая и горячая смерть. 

Аска не знает, почему берет с резного столика короткоствольное ружье из новой партии, которое мама оставила ей для тренировки. Рука удивляется тому, какое оно легкое. Значит, слепые мастера из жаркой комнаты под крышей смогли сделать то, чего она так хотела от них. Если бы только Эбоси Годзен никогда не пришлось делать ружья, чтобы защитить город. Аске так хочется защитить ее саму.

Ружье повисает на ремешке за спиной, и ремешок стягивает ткань кимоно как раз в том месте, где гулко бьется упавшее сердце.

Когда Аска выходит на улицу, она видит, что город не изменился, и это пугает больше всего. Аске кажется, что она не узнает улицы, и она идет наугад, как будто оказалась в городе призраков и сами стены плавильни вот-вот исчезнут. Она стоит на ногах только потому, что пояс оранжевого кимоно слишком туго затянут и не дает ей упасть. Где-то на самом краю зрения возникают знакомые лица, машущие ей фигуры, склоненные головы, перешептывания. Может быть, действительно ничего не случилось. Она до сих пор не вспомнила, что ей снилось, и теперь ей все больше кажется, что она просто сходит с ума.

Когда перед глазами возникает испуганное лицо Мисато, Аска в первый раз может выдохнуть воздух из легких. Может быть, она просто испугалась одиночества. Присутствие Мисато всегда кажется успокаивающим, как будто она должна быть всегда. Если есть Мисато, значит, с мамой ничего не случилось. Теперь ремешок ружья на груди кажется почти смешным. Аска выдыхает воздух и смеется, хрипло и сдавленно, на пределе слышимости, слишком громко.

— Мисато, скажи мне, что ничего не случилось.

Аска слышит свой слишком веселый голос.

— Пока еще ничего.

— Мисато, скажи мне, что ничего не случилось.

— Дело в том, что твоя мать… отправилась в экспедицию.

— В Тёсю?

— Нет.

— А куда?

Может быть, надо было и дальше не выходить из своей комнаты.

— Рано утром она собрала несколько человек и отправилась в сторону леса.

Аска понимает. Теперь, когда она об этом думает, эта мысль не устрашает. Просто снова становится холодно.

— Значит, Ева все-таки спустилась на землю?

— Мне казалось, об этом судачат в городе последние три дня.

На лице Мисато отпечатывается понимание того, что она сказала, еще до окончания фразы. Она слегка сжимает плечо Аски. Вообще-то Мисато была рядом с Аской почти всегда, с самого детства. Это было неловко, и иногда Мисато совсем несмешно шутила, но она, кажется, всегда старалась ее понять. 

— Ты не переживаешь за нее?

Пальцы Мисато сжимаются на плече чуть сильнее, и она улыбается Аске своим открытым лицом.

— Если бы я имела на это право, я бы не была ее телохранительницей.

А Аске долю секунды хотелось, чтобы Мисато сказала «всегда». И все-таки это успокаивает.

— Кто пошел с ней?

— Несколько ружейных мастеров, а еще Кадзи напросился.

— Надеюсь, все будет хорошо. Мама самая сильная, нам не нужны никакие боги.

Мисато смеется. Очевидно, мама оставила ее в городе в качестве защиты, страховки. Значит, нужно просто оправдать ее доверие. Ремешок ружья на груди — уже не смешно, но все еще немного давит. Мисато настаивает на том, чтобы Аска не возвращалась домой снова, и они немного проходятся по узким улицам, и Аска замечает, как женщины перешептываются, глядя на них, и это, кажется, уже совсем не страшно. Только всякий раз, когда упоминается имя Кадзи, Мисато начинает вздыхать.

Когда он только появился в городе, раненый и хромающий, как бездомная собака, Мисато больше всех кричала на него и каждый день носила в лазарет сушеные фрукты. Аске он всегда казался смешным, а еще он угощал ее арбузами, и сок тек по щекам, и это было жутко неудобно, но вкусно и весело. Кажется, за это Мисато тоже его ругала, а мама только смеялась, когда Аска приходила в перепачканных белых рубашках и говорила, что это кровь врагов, которые мешали ей тренироваться. Потом Аска выросла и поняла, что Кадзи, наверное, должен быть похож на ее отца, потому что женщины часто влюбляются в бесчестных мужчин, только Кадзи, кажется, никогда не обижал Мисато, а она точно могла постоять за себя. Но Мисато все равно иногда по вечерам пила саке, чтобы не плакать из-за него, Аска точно это знает. И это все-таки очень печально.

— Мисато, ты переживаешь за Кадзи, потому что за маму переживать нельзя, да?

Мисато понимает, что это ребячество, и не обижается. Она ерошит Аске челку, а потом поправляет снова.

— Я переживаю за него, потому что он идиот. Переломает снова ноги, так и остается однажды инвалидом, или, чего доброго, снова подстрелят. и на грядках потом мне горбатиться придется, что б там все пересохло. Тьфу на него.

Мисато запрещает Аске идти на работу в мастерскую, так что Аска остается сидеть на крыше большого хозяйственного помещения совсем рядом со стеной, болтая ногами и наблюдая за тем, как ветер перебирает рваные полы ее кимоно. Она смотрит в лес и верит, что мама самая сильная. Может быть, она даже угадает место, где они устроили засаду, увидит по движению древесных крон, где упадет тело лесного бога, и это будет хорошо. Точно такое движение крон, которое она видит сейчас, из-за которого в воздух поднимается стайка птиц.

Аска не сразу понимает, что видит не то, что хочет видеть. Встревоженные деревья расположены слева от озера, и Эбоси Годзен никогда бы не выбрала этот путь, а еще это слишком близко к берегу, и это странно, потому что они не могли так скоро вернуться. Волчья девчонка всегда приходит бесшумно и не оставляет таких грубых следов. Она сама часть леса, он защищает ее.

Спрыгивая с крыши, Аска цепляется краешком оранжевой ткани за острую расщепленную доску и слышит тихий треск. Мысль о том, что теперь точно нужно будет заштопать кимоно, давит на грудь еще хуже, чем ремешок ружья. Она его так и не сняла.

У Аски есть всего пара минут, чтобы добежать до стражников на стене, и она пытается обдумать положение. Сейчас все будет зависеть от того, насколько большой отряд самураев пришел из леса. Раньше им уже приходилось отражать нападения, но тогда всегда была мама. Аска вспоминает, сколько ружей было в последней партии, сколько женщин вооружены и достаточно метки, чтобы стрелять с расстояния почти в двадцать дзе. Ей не хватает времени, чтобы предупредить всех, а использовать колокол или выстрелы для оповещения будет значить потерять преимущество, тогда будет уже не так важно, кто лучше сумел просчитать ситуацию. Самураи достаточно глупы, но они сражаются грубой силой и болезненным отчаянием, а еще им нужно оружие железного города. Нужно предупредить хотя бы кого-нибудь.

Стражники — двое молодых людей очень приблизительного возраста и происхождения, — судя по всему, сидят на постах с ночной смены, потому что это единственное оправдание их полулежащим расслабленным позам. Аска, пробегая мимо них, вскакивает одной ногой на выступ окошка-бойницы и всматривается в линию леса и горную тропинку с левой стороны. Солнечные лучи отблескивают на полированной поверхности доспехов всего одно мгновенье, но Аске этого достаточно. В голове становится очень ясно.

Все еще глядя на уходящую за линию гор тропинку, Аска расталкивает стражников и даже успевает пообещать ничего не говорить Мисато об их оплошности. Ей остается только найти абсолютно любого человека, которому она могла бы доверить информацию для Мисато о готовящемся нападении. Словно ответив на этот зов, за ее спиной появляется маленькая девушка с узелком — Аска почему-то не может даже вспомнить ее имени, но вспоминает, как она сидела на полу мастерской, потому что идиот Синдзи пытался освободить ее от работы. У девушки большие печальные глаза. Она несколько раз кивает, слушая Аску, кладет узелок на колени одного из стражников и произносит:

— Я поняла вас, принцесса.

Аска от неожиданности выдыхает слишком резко, и в голове становится жарко и темно. Она потом обязательно поблагодарит девушку и узнает, как ее зовут. Сто-то заставляет Аску снова подняться на стену и посмотреть вниз. Видя, как с обеих сторон от озера по горным тропинкам и прямо по кромке воды идет не меньше нескольких сотен всадников и асигару, Аска не успевает даже испугаться. Она только еще раз очень быстро и четко повторяет девушке указания, пытаясь описать для Мисато расстановку сил. Теперь Аска видела, сколько их, и это на самом деле страшная картина, и у нее остается только один вариант спасти город без жертв.

Она слышит растерянный крик девушки:

— Принцесса, куда же вы? Что же мне сказать госпожа Мисато?

Госпожа Мисато никогда в жизни не допустила бы такого, но Аска повторяет себе снова и снова, что делает все правильно. Потому что она срывается и бежит в лес, чтобы предупредить маму. Потому что Эбоси Годзен не простила бы нападения на город в свое отсутствие, а Мисато никогда бы не отпустила Аску одну. Она нужна городу больше, чем Аска. У Аски есть ружье, которое давит на грудь, и нет ни одной катаны, с которой она умеет управляться. Ее никто не убьет, пока она не найдет в лесу маму. А боги подождут. Если будет нужно, Аска сама убьет парочку на обратном пути.

Аска бежит по каменистому спуску, оставляя позади городскую стену, и в ушах звенит растерянный голос маленькой девушки. Аске почему-то очень хочется, чтобы эта девушка дожила до следующего утра. Все-таки это приятно — быть чьей-то принцессой.

Аска пробирается по каменистой тропинке, где места едва ли хватает на нее одну, и жмется к почти отвесной стене гор, чтобы ее не увидели самураи. Почему-то пахнет гарью и сыростью одновременно, словно дождь потушил костер из едких смолистых веток. Этот запах успокаивает. Ей вообще становится очень спокойно, и в голове все еще стоит лицо маленькой девушки, чье имя она обязательно узнает, когда вернется. 

Она сидит на корточках, стараясь, чтобы из-за валуна, который скрывает ее, не выбивались полы оранжевого кимоно. Она слышит грубоватую пришепетывающую речь самураев из Тёсю, которые растягивают слова, как будто сами не знают, зачем говорят друг с другом. Это неприятно. Аска сжимает зубы чуть крепче, и от этого начинает болеть голова. Голоса затихают. 

Аска почти перестает испытывать страх быть обнаруженной вооруженными асигару, когда встречается взглядом с испуганным воином. Он как будто отстал от своего отряда, и на его лице отпечатался искренний ужас перед лесом, камнями, женщинами с ружьями и лесными богами. Это выражение изуродовало его лицо, сделав похожим на обиженного младенца. Аска не успевает подумать о том, насколько эта встреча опаснее для него, чем для нее самой, потому что инстинктивно перекидывает ружье со спины вперед и стреляет. Испуганный асигару падает назад, и на его лице навсегда остается безобразное выражение. Аска крепко держит ружье в руках, когда обходит его тело, словно боится, что если отпустит ружье, то тоже упадет замертво. 

Но она не падает, и за ней никто не гонится, и звук выстрела медленно умирает в шуме камней, листвы и текущей воды. Тело остается лежать, и больше ничего не происходит.

Наверное, потом Аска осмелится задать себе вопрос, зачем она выстрелила. Сейчас она продолжает идти и с медленно затопляющим ее изнутри странным горячим чувством осознает, что внутри нее тоже ничего не произошло. 

Аска пытается отыскать следы на земле и траве, принадлежавшие Эбоси Годзен и ее воинам, постепенно замечая, что видит больше, чем обычно. Словно убийство научило ее быть внимательнее. В сознании без усилий сохраняются образы надломленных веток, примятого мха, похожих на человеческие следов на влажной почве. Как будто теперь она тоже часть леса, и лес принял ее, и лес ведет ее. Может быть, лес принял испуганного асигару за жертву. Аска не возражает. Если одного выстрела было достаточно, чтобы пройти обряд инициации, значит, лесной мир не такой уж и сложный. Здесь тоже любят, когда проливается человеческая кровь. Если бы только это решало все проблемы.

А потом появляется свет. Неестественно зеленого цвета лучистое свечение вспыхивает, как падающая звезда, только в сотни раз ярче. И, наверное, никто кроме лесного бога не способен излучать нечто настолько сильное, потому что Аска чувствует, что ее вдруг переполняет печаль, которую не может вынести душа человека, и это чувство льется в нее из воздуха, из зеленого света, из каждого дерева и ручья. Аска хватается пальцами за ремешок на груди, и теперь ружье способно дать ей опору. 

Аска идет к свету, потому что, если мама тоже там, нельзя допустить, чтобы она тоже чувствовала это совсем одна. Если мама там, они убьют лесного бога вместе, и все будет хорошо, и потом они вернутся в Железный город и прогонят самураев из Тёсю. 

Аска идет к свету, завороженная, и чувствует себя древней жрицей, которая должна разрушить идола. Боги, в сущности, не больше, чем идолы, в них нет ничего по-настоящему живого.

Аска приходит к свету, и свет уходит, а чувство печали сменяется темной пустотой, и сначала Аске так темно, что она не видит ничего, кроме блестящей глади озера и темных пятен на земле. Пятна приобретают форму, движутся и перетекают друг в друга. Аска чувствует, что здесь нет ни мамы, ни лесного бога. Ремешок ружья удерживает сердце от падения, и оно только немного холодеет.

Аска слышит голоса, которые приближаются к ней, и она не может сказать, где их слышала, только ее снова заполняет печаль, смешанная с обидой, и теперь она течет изнутри, словно из самого сердца темной пустоты. Аска начинает тереть глаза, потому что это наваждение и ей обязательно надо проснуться, но тени не исчезают. Одна из них подходит совсем близко.

— Что ты здесь делаешь, Аска?

Лучше бы она никогда не вспоминала, кому принадлежит этот голос.

— Я ищу маму. Плавильня, самураи. Напали. Я должна предупредить маму. Я знаю, она здесь. Если ты прячешь ее, я тебя убью, Синдзи из рода Икари. 

Пальцы сильнее сжимают ремешок ружья, готовые снова перекинуть его со спины и навести на голову Синдзи. Аска наконец-то начинает его видеть. Он выглядит жалко, хотя в его глазах Аска замечает что-то, чего не было несколько дней назад, когда он уносил тело девочки-волчицы.

— Твоей матери здесь нет. Если бы была, она была бы уже мертва, — это ее голос. Голос девочки-волчицы. Только он странно дрожит, словно она не до конца справляется с волнением. Аска может разглядеть ее выкрашенные голубой глиной волосы, потому что они отражают лучи заходящего солнца почти так же, как вода в озере. Тени удлиняются — значит, Аска ходила по лесу весь день. На щеках девочки тоже что-то блестит, две полоски на щеках, похожие на ритуальные боевые отметины, только почему-то прозрачные. Она сидит на земле, держась руками за что-то, и ее пальцы утопают в черноте, похожей на грязь или шерсть.

— Ты человеческое дитя, тебе нет места здесь, Аска, — этот голос Аска почти не помнит, но ее глаза постепенно узнают странного мальчика с красными глазами. Кажется, о нем говорил ей Синдзи. Сейчас он ей определенно не нравится.

— Вам тоже нет здесь места. Мне просто нужно найти маму и предупредить ее о самураях из Тёсю. Я увидела свет и подумала, что лесной бог здесь, а значит, мама тоже здесь. Если кто-то хочет драться, я готова. Только не сейчас.

Наверное, что-то происходит с самой Аской, что-то отзывается в ней от пережитой печали из зеленого света, и она чувствует, что ее голос тоже готов сломаться. Пояс оранжевого кимоно поддерживает ее, не давая осесть на землю. Она стоит, прямая, как струна, только по привычке, чтобы никто не догадался о том, что она чувствует. И все-таки в самом конце ее голос ломается, и она внутренне готовится отражать нападение на ее внезапно открывшееся слабое место, и поэтому вздрагивает от неожиданности, когда снова слышит голос девочки-волчицы. Ее зовут Рей.

— Если это заставит твою мать уйти из леса, я могу отправить к ней одного из волков. Он передаст ей то, что ты сказала. Только дай что-нибудь свое, чтобы это было подтверждением.

Аска смотрит на сидящую на земле фигуру Рей, не отрываясь, и быстрым движением вытягивает из волос резной гребень, скрепляющий ее сложную прическу с двумя пучками. Аска не замечает, как волосы распадаются по плечам, только несколько прядей теперь колются у лица. Аска склоняется над Рей, протягивая ей гребень, и наконец видит, что за пятно чернеет рядом с ней. Это тело волчицы. Сперва Аска думает, что волчица умирает, пока не замечает очень тонкий сладковатый запах разложения. Волчица Моро мертва, а ее дочь помогает Аске найти ее собственную мать.

Аска наконец понимает, почему голос Рей тоже сломался. на секунду ей хочется упасть на колени и обнять волчью принцессу. В сущности, они с Аской похожи больше, чем думают. В любой другой ситуации Аска бы… попробовала. Но сейчас она знает, что Рей уже сделала для нее больше, чем могла. Откуда-то сбоку подходит молодой волк, и Аске не страшно, и Рей шепчет ему что-то на языке, непохожем на человеческий, а потом вкладывает в пасть гребень. Волк подходит к Аске, слегка осклабившись, и прикусывает рукав ее кимоно перед тем, как убежать в глубь чащи.

Аска одними губами говорит «спасибо», но Рей не смотрит на нее, продолжая зарываться руками в шерсть мертвой волчицы. 

— Как это произошло?

Аска, в сущности, не обращается ни к кому, просто ей вдруг становится очень больно.

— Ее жизнь выпил лесной бог.

Это говорит странный мальчик с красными глазами. От него это звучит, как детская сказка. 

— Это жестоко. Какое право он имеет распоряжаться чужими жизнями, этот ваш лесной бог? 

— Он — сама сущность жизни и смерти. Пока существует он, существует баланс.

— И ангелы. — Внутри Аски постепенно поднимается злость. ей почти жаль Рей, а еще она помнит, как отчаянно волки сражались, и это на самом деле вызывало уважение. Не может быть, чтобы всем распоряжался какой-то бог, которому плевать на жизнь и смерть. Не может быть, правда ведь?

— А твоя мать хочет забрать его голову, и, если это произойдет, уже никто из людей не сможет распоряжаться своей жизнью.

— Как будто у тебя есть план.

— У него есть план, — Аска уже почти забыла, что Синдзи тоже стоит здесь. А теперь он говорит, как будто Аска нанесла ему личное оскорбление, и это злит, потому что Синдзи ушел из плавильни и предал ее еще раньше. И теперь Аска не хочет слушать какие-то оправдания.

— Так вот оно что. Вот кому ты теперь помогаешь, Синдзи. Это даже смешно. Может быть, ты сам хочешь стать богом? Что он тебе наплел, а? Что-нибудь про новый райский мир, где все будет хорошо? Ничего уже не будет хорошо, Синдзи, пойми это наконец своей тупой головой. 

— Жаль прерывать столь интересную беседу, но нам уже пора, — мальчик с красными глазами откровенно издевается над ней. Аска тянет на себя ремешок ружья и берет в руки деревянный ствол. Это, оказывается, так просто.

— Пока я не буду знать, что моя мать в безопасности, я никуда вас не пущу. Не трудитесь рассказывать мне о своих планах, я все равно не поверю. Но пока моей маме может угрожать хоть малейшая опасность от того, что вы там хотите сделать, я вас никуда не пущу. 

Аска вдруг понимает, что они все не заметили, когда переступили грань, где каждый стал сам за себя. Может быть, идиот Синдзи и красноглазый мальчик искренне верят, что помогают друг другу, но в конце концов это, кажется, уже не закончится ничем хорошим. Хорошо только, что мама не успела найти лесного бога. Если его смерть будет значить, что умрет все живое в лесу, пусть она хотя бы будет в безопасности как можно дольше. А Аска обязательно вернется, только сначала остановит этих безумных. У нее есть ружье, и она уже не боится его.

Аска все еще держит ружье перед собой, наводя дуло то на Синдзи, то на красноглазого мальчика. Если кто-то из них попытается с ней бороться, она выстрелит. Рей сидит на земле и скорбит по своей матери. За них тоже должен кто-то отомстить.

Сначала Аска не понимает, что что-то изменилось. Только чувствует, что лицо вдруг похолодело, а потом у ног чувствуется сквозняк, словно кто-то открыл большое окно. Ветер становится все сильнее, и Синдзи что-то кричит Аске, но она не слышит, все еще держа ружье так, чтобы никто из них не подходил к ней близко. Ей становится страшно, когда краем глаза она замечает, что кровы деревьев по ту сторону озера медленно пригибаются к воде, расступаясь перед чем-то.

А потом это что-то появляется, и Аска кричит.

Она видит огромное человеческое лицо, прикрепленное к мохнатой оленьей голове с ветвистыми рогами, и шея оленя вытягивается, все больше и дальше уходя к небу, которое уже стало совсем синим. Все тело огромного оленя становится прозрачно-синим, словно сделанным из воды озера, и он идет на них прямо по воде, превращаясь прямо на глазах в огромное водное чудовище с человеческим лицом-маской. 

Кажется, кто-то пытается заставить Аску опустить ружье, потому что она чувствует давление на пальцах и еще сильнее сжимает их. Она пытается отбиться, не отводя глаз от страшного бога прямо перед собой. Все, чего она хочет прямо сейчас — чтобы это наконец прекратилось любой ценой.

Аска зажмуривается и нажимает на спусковой механизм ружья, направляя его куда-то вверх.

Сначала ветер не прекращается. Аска чувствует только резкую боль в горле от собственного крика. Она знает, что уже не кричит, уже не может кричать. Только бы все закончилось. Почему же в ушах продолжает звенеть чей-то отчаянный крик?

Аска открывает глаза. Как будто кто-то замедлил время, в воздухе зависает, а потом описывает дугу что-то, окруженное темными брызгами.

У него белые волосы.

Голова красноглазого мальчика, отделенная выстрелом от тела, слабо улыбается, прикрыв веки. Аске даже кажется, что мальчик пытается что-то сказать. Его тело с окровавленной шеей лежит на руках Синдзи, и это он кричит так, что звенит в ушах. Это отвратительно. Это завораживает.

А позади Синдзи, на фоне ослепительно-синего неба, на котором блестят первые звезды, понимается в воздух страшная голова лесного бога и бесконечно долго летит, пока огромное тело медленно падает назад, покрывая собой все пространство леса.

ВОДА, КОТОРАЯ СМОТЕТ ВСЕ

Синдзи видел сон. Он спал и видел сон, и во сне Синдзи стоял в центре огромной пустыни желтого песка, и его тело отбрасывало длинную тень на песке, и песок был таким мелким, что поднимался в воздух от малейшего движения. Во сне Синдзи стоял в центре огромной пустыни, и он знал, что никогда в жизни раньше не видел пустыню и не знает, что пустыня называется пустыней, но он стоял по колени в горячем песке, и на песке не было воды, и вокруг вообще нигде ничего не было. Синдзи стоял посреди пустыни, не двигаясь, и песок засасывал его, и вокруг все было желтое и синее, как песок, небо и солнце.

Во сне Синдзи увидел, что где-то далеко, на другом краю бесконечной пустыни, выросла другая тень, и она росла и становилась все прекраснее, и она звала Синдзи, и Синдзи тянулся к ней. Песок не отпускал его, а Синдзи все равно тянулся к тени. Синдзи вышел из песка и подошел к месту, где была тень, и тень стала мальчиком с волосами цвета звезд и глазами цвета арбузной мякоти. Мальчик сидел на песке, скрестив ноги, и улыбался Синдзи, и Синдзи тоже улыбался, потому что знал, что этот мальчик всегда был его другом. Только почему-то вокруг совсем не было воды.

— Ты пришел, — сказал мальчик с волосами цвета звезды, которого звали Каору.

— Я пришел, потому что ты позвал меня, — сказал Синдзи.

— Это хорошо, когда можно посидеть рядом с другом, — сказал Каору. Он лег на спину и закинул руки за голову, и Синдзи тоже лег на спину и стал смотреть на лицо Каору, на котором играли солнечные зайчики. Если нет воды, солнечных зайчиков не бывает, потому что они обязательно должны отражаться от чего-то.

— Ты знал, что, если в пустыне подумать о колодце с чистой ключевой водой, то колодец обязательно появится? Это так интересно — сказал Каору.

— Если так, я буду думать о колодце, чтобы там всегда была вода, — ответил Синдзи. Подул ветер, и он принес прохладу. Солнце стало оранжевым. 

— Мне скоро нужно будет уйти, Синдзи. Ты знаешь, бывают вещи, которые ты не хочешь делать, а потом понимаешь, что так было нужно. Мне скоро придется покинуть тебя, Синдзи.

Синдзи видел сон, и во сне ему стало грустно.

— Я рад, что встретил тебя, Синдзи. Наверное, я родился, чтобы встретиться с тобой. А теперь мне нужно будет уйти. Тебе будет очень грустно?

— Я больше не буду плакать, Каору. Когда плачешь, хочешь жалеть себя. Но слезы не помогают тем, кто остается. Мне будет грустно, но я больше не буду плакать.

— Ты вырос, Синдзи. Но я хочу, чтобы тебе было весело. Хочешь, я сейчас посмеюсь, а ты запомнишь этот смех, и потом, когда я уйду, ты будешь вспоминать его и тебе будет становиться радостно оттого, что мы знали друг друга, — сказал Каору и действительно засмеялся тихим звенящим смехом.

Синдзи не засмеялся, и в груди что-то защемило, как будто он вдохнул песка. Он молчал, лежа на песке и смотря на лицо Каору, которое постепенно тонуло в надвигающемся вечере, становясь светлым и острым. Синдзи был благодарен Каору за то, что тот засмеялся.

Во сне Каору поднялся на ноги, немного пошатываясь, и подошел к колодцу. Рядом с ними действительно стоял колодец, сложенный из камней, и там было железное ведро с чистой водой. Каору поднес ведро к губам и выпил воды, и на его лице отразились голубые блики.

— Вот и все, Синдзи. Нам пора прощаться.

Синдзи было грустно и тревожно, и он тоже встал на ноги, и песок снова утягивал его под землю, и Синдзи тяжело дышал, каждый раз переставляя ноги из ямок.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, Каору.

— Это ничего. Я не хочу, чтобы ты боялся, Синдзи. Может быть, тебе покажется, что я умираю. Но это ничего не значит, потому что теперь у тебя будет мой смех и наши звезды в озере. Если подумать в пустыне про озеро, оно не появится, но у нас есть колодец, а в нем тоже видно звезды. Я уйду, а ты останешься, потому что ты самый лучший человек в моей жизни. Тебе покажется, что я умираю, но ты не должен бояться. На самом деле случайность — это, наверное, самое важное, что случается в жизни. Важнее только, что я встретился с тобой. Ну вот, уже начало действовать.

Каору медленно отошел от колодца, а потом как будто споткнулся и стал медленно падать на песок, и Синдзи не мог подхватить его. Синдзи спал, и во сне он видел, что в глазах Каору отражаются маленькие звезды из колодца. А потом он легко упал на песок, и Синдзи не мог посмотреть на его тело, потому что боялся, что оно исчезнет, и боялся, что оно останется лежать на песке.

Синдзи спал, и ему снился сон, и во сне он прошептал «я люблю тебя, я больше не буду плакать» . Но Каору его уже не слышал.

Синдзи пора просыпаться.

Когда Аска стреляет, Синдзи видит, что Каору странно дергается, а потом падает назад, и теперь Синдзи ловит тело, только что-то не так, и все застилает красная пелена. Тело Каору теплое, и что-то струится по его шее и по рукам Синдзи. Потом что-то падает совсем рядом с громким звуком, и Синдзи знает, что он не должен туда смотреть. Потом его собственное тело становится вдруг невыносимо тяжелым, и Синдзи не должен отпускать Каору, но руки не слушаются, и в правом запястье вдруг вспыхивает боль. Нога подворачивается, и Синдзи падает на колени, обнаруживая, что перед его глазами снова гладь озера. Руки разжимаются, и тело Каору оседает на землю. Внутри Синдзи, кажется, нет вообще ничего. Нет даже воздуха, хотя он продолжает его вдыхать. Синдзи кажется, что ему страшно посмотреть и понять, что произошло с Каору, но страха в нем тоже нет. Поэтому Синдзи смотрит. И забывает выдохнуть.

— Не кричи, — говорит кто-то. Так уже было. Синдзи молчал, а ему все равно говорили молчать.

— Я не кричу, — Синдзи кажется, что он произносит слова на незнакомом языке. Теперь в мире больше нет ничего, кроме красной пелены и тела Каору с кровоточащей дырой там, где раньше была его голова с волосами цвета звезд. 

— Не кричи, — продолжает умолять голос, и это голос Аски, и в нем Синдзи слышит страх, отчаяние и беспомощность. А у его коленей лежит тело Каору без головы.

— Я не кричу, — повторяет Синдзи, которому все никак не удается встать. Он поднимает глаза и видит Аску, сжимающую голову обеими руками. Кажется, ей очень больно. Теперь весь мир стал такого же цвета, как ее волосы.

Синдзи кто-то берет за плечо. Он оборачивается и видит Рей, которая тоже сидит на коленях у самой воды и тоже держит мертвое тело. Богиня и сын бога. Слишком многие умерли сегодня. 

— Вставай, Синдзи. Нам надо идти.

— Куда? — Это действительно перестает иметь значение. 

— Нам нужно найти голову лесного бога до того, как ее найдут люди. Только так мы можем спасти лес.

— Каору больше нет. Мы уже никого не спасем.

Синдзи слышит громкий хлопок, и его голова отлетает в сторону. Рей ударила его по щеке.

— Размазня.

Синдзи действительно не понимает, зачем теперь что-либо делать. Если Каору мертв, никто не сможет слиться с лесным богом, чтобы лес и плавильня смогли жить. Теперь его огромное тело, пожирающее живую жизнь, будет разливаться все дальше и дальше по лесу, пока не уничтожит все.

Рей встает на ноги и начинает тянуть Синдзи вверх. Это почти смешно. Синдзи поддается и встает, вытирая глаза рукавом накидки. На рукаве остается влажное темно-красное пятно. Теперь мир снова окрашен в зеленый цвет. Рей подходит к Аске и с силой разжимает ее руки. Аску начинает трясти.

— Зачем ты стреляла? — Синдзи снова учится понимать то, что говорят его губы, хотя ему не нравится, что значат эти слова. Плечи Аски продолжают беззвучно дрожать, и она не поднимает лица.

— Не только тебе сейчас плохо.

Рей держит ладони Аски почти с нежностью, как будто она ее понимает, как будто не ее мертвая мать лежит в двух шагах от мертвого Каору.

— Я только хочу знать, зачем было стрелять, — говорит Синдзи и вдруг, в порыве странного неконтролируемого чувства, делает широкий шаг и хватает Аску за горло правой рукой. Синдзи знает, что сейчас скверна делает то, чего он хочет сам. Он вдруг вспоминает, как кричал отцу «посмотри на меня» на племенном совете. Может быть, отца ему тоже хотелось задушить тогда. Аска хрипит и слабо цепляется пальцами за его руку, пытаясь разжать ее. А потом Рей бьет его в грудь чем-то тяжелым, и Синдзи отступает назад, спотыкаясь обо что-то на земле. 

Раздается всплеск, и Синдзи с ужасом понимает, что это тело Каору падает в озеро.

Синдзи тяжело дышит и слышит хрипы Аски. Она говорит:

— Я не знала, что мне делать. Я не хотела его убивать. 

Словно это чем-то может помочь.

Вдруг Синдзи вспоминает еще кое-что из своей прошлой жизни: белые, заволоченные гноем и болью глаза вепря, которого он застрелил, потому что ему было так страшно, что он не мог убежать. Ярость тут же отступает, и вместе с ней уходит оцепенение.

Рей права. Они должны сделать хотя бы что-то до того, как их мир развалится. В конце концов, Аска уже так много раз стреляла в кого-то и не попадала. Может быть, если в этот раз все по-другому, так было нужно. Может быть, Каору знал, что так будет, и поэтому пришел к Синдзи во сне, чтобы попрощаться.

Синдзи не заплачет. 

Он смотрит перед собой и видит, что ней ударила его в грудь прикладом ружья. В этом есть что-то правильное. Аска больше не трясется, только выглядит очень виноватой и беззащитной. Рука Рей лежит на ее плече. Синдзи потом непременно извинится перед ней.

Они идут туда, куда падало тело лесного бога, чтобы найти его голову. В ночном воздухе, кажется, светится каждая частичка его присутствия: листья деревьев бесконечно распускаются и бесконечно иссыхают, прикоснувшиеся к силе за границей жизни и смерти. Лес на глазах преобразуется, словно под ногами Синдзи, вокруг него, в каждой сетке прожилок в листве он теперь видит всю историю от начала времен, когда еще не было ангелов, когда люди и боги жили в мире. История действительно повторяется, история возвращается. Он снова сидит и смотрит на то, как трескаются гадательные черепки в хижине Хи-сама. Наконец Синдзи начинает вспоминать, куда он шел все это время — передать привет лесному богу. Все очень просто.

Теперь осталось сделать только один шаг.

Синдзи слышит где-то совсем рядом ритмичный стук. Синдзи знает, что такие звуки не издает этот лес. Ритмичный стук иногда прерывается хлюпаньем затопленной почвы, а потом снова становится четким. 

— Ойя, ребятишки, какими судьбами?

Так стучат гэта кадзи.

— Кадзи! Мама с тобой, правда?

Это голос Аски. Пока они шли по лесу, Рей поддерживала Аску за плечи и несла ее ружье. Теперь Синдзи слышит, как ноги Аски шумно шлепают по земле, словно она подпрыгивает, чтобы обнять Кадзи. Все-таки она здесь именно для того, чтобы предупредить госпожу Эбоси о самураях. 

Синдзи чувствует, что на его губах играет легкая улыбка, как будто где-то на краю сознания он уже знает, что означает эта встреча. А еще он все-таки очень рад встретить Кадзи снова.

— Как ваши арбузы, Кадзи-сан?

Синдзи кричит, не оборачиваясь, так, чтобы звук уходил за его спину, туда, где стоит Кадзи. Синдзи сам еще не знает, чего он ждет.

— Зреют, малыш, зреют. Ты мне тогда здорово помог. Твоей мамы здесь нет, Аска. Но она в безопасности. А теперь и вам стоит вернуться в железный город.

Синдзи медленно поворачивается, встречаясь взглядами с Рей, настороженно сжимающей в кулаке короткий кинжал.

— Кадзи-сан, — Синдзи почему-то знает, что все делает правильно, и ему очень легко произносить слова, — а где голова лесного бога? Разве не за ней вы с госпожой Эбоси отправлялись в лес?

Кадзи стоит, придерживая одной рукой висящую на нем Аску в оранжевом кимоно, а другой прижимая к телу круглый ящик из досок. Между щелей в крышке виднеется что-то похожее на густое сине-зеленое желе. Аска отпускает Кадзи и отходит от него на один шаг, заглядывая в глаза. С распущенными волосами она сама со спины немного похожа на богиню. Она смотрит на Кадзи, потом на ящик, потом снова на Кадзи. Она закрывает рот рукой.

— Отойди от детей. Сейчас же.

Голос Мисато звучит почти рядом с ухом Синдзи. Кажется, он никогда не слышал ее такой. Ее голос источает абсолютную силу и уверенность. Наверное, об этом говорил ему Кадзи, когда рассказывал, что во время стрельбы Мисато будто бы остается одна во всем мире.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Немедленно отойди от детей.

— Давай решим все мирно. Я же не сделал ничего плохого, правда?

— Когда Эбоси возвращалась в Железный город, я видела, как падало его тело. А потом начало происходить страшное. Кадзи, лес умирает. Бог ищет свою голову, и мы все не доживем до утра, если он ее не найдет. Кадзи, самураи отступили, потому что лесной бог уничтожает все. Его тело стало ядом для земли, люди спасаются в воде. В городе много раненых, им всем нужна помощь. Поэтому сейчас же отойди от детей и отдай мне голову лесного бога.

Мисато не делает ни одного лишнего движения. Она стоит неподвижно, и Синдзи видит, как мышцы ее шеи напряжены под плотно прилегающей тканью маски-фукумэна. Маска покрывает лицо Мисато до самых глаз. Синдзи нужно было догадаться, что Эбоси не просто так избрала ее личной телохранительницей. Сейчас он чувствует, что Мисато действительно готова на все. 

Кадзи смотрит на нее и улыбается почти такой же дерзкой и одновременно нежной улыбкой, которая не сходила с его лица те дни, что Синдзи провел на плавильне.

— Это приказ?

— Если тебе так хочется, да.

Кадзи не двигается, только отталкивает от себя Аску. Она в ужасе смотрит на дрожащий круглый ящик в его руке. Темная жидкость оттуда вытекает с неприятным звуком, покрывая пальцы Кадзи полупрозрачной слизью.

— За эту голову мне заплатят столько, что мы сможем отстроить железный город заново.

— Если все умрут, некому будет отстраивать Железный город.

— Тогда давай сбежим вдвоем.

Синдзи смотрит на Кадзи и знает, что он абсолютно искренен. Мисато стоит недвижимо, и лицо ее непроницаемо через фукумэн. Синдзи боится того, чем закончится эта сцена, но это не парализующий страх, а скорее предвкушение печали.

— Кадзи, отдай мне ящик.

— Я люблю тебя, когда ты упрямая. А где-нибудь в Тёсю нам будет хорошо. Я знаю там пару местных, они подыщут нам хороший домик.

— Ты с самого начала хотел этого?

Синдзи мысленно умоляет Мисато, чтобы она не сломалась, и ничего не может ей сказать, потому что наблюдает за ними словно из-за прозрачной завесы, откуда не долетают звуки.

— Теперь это уже неважно. Пойдем со мной, Мисато. Пожалуйста.

Одной рукой все еще сдерживая ящик, который из-за вытекающей жидкости стал надутым и уже почти готов разлететься на щепки, Кадзи протягивает Мисато вторую руку. Это все еще очень искренний жест. Аска сжимает рот обеими руками, как будто не позволяя дышать, пока это не кончится. Она, кажется, действительно не хотела, чтобы все вышло именно так. Рей все еще не опускает кинжал.

— Ни с места. предупреждаю, Кадзи, еще один шаг.

— Это пройдет, Мисато, правда. Я обещаю, что больше не буду выращивать арбузы. Разве ты не устала от этой бесконечной гонки? Не устала умирать каждый день, быть готовой умереть? Ты можешь закончить все это. Мы можем закончить, Мисато. Мне плевать на Эбоси, плевать на город, и у меня в руках наше будущее, потому что я…

— Предатель.

Синдзи не замечает, как Мисато достает из складок хаори свое ружье, легкое и покрытое у древка серебряными витиеватыми узорами. Синдзи не успевает рассмотреть их, пока Мисато поджигает фитиль, выпуская в искрящийся воздух несколько алых искорок. Синдзи не успевает перевести взгляда хоть куда-нибудь, чтобы не смотреть в ее глаза, когда она снимает спусковую скобу с крючка. 

Свободная рука Кадзи взмывает в воздух, и его тяжелое тело падает на ящик с головой лесного бога. 

Синдзи слышит, как бьется его собственное сердце.

— Кадзи…

Аска отнимает руки от лица и медленно идет к его телу. Ее ноги вязнут в земле, и она шатается, как покалеченная. 

Мисато делает шаг вперед и снимает с лица фукумэн. Синдзи замечает, что у уголка ее губ залегла еле заметная складка, которая то углубляется, то становится почти незаметной.

— Аска, госпожа Эбоси действительно в безопасности. Сейчас она руководит эвакуацией плавильни, потому что нападение самураев привело к взрыву в одной из мастерских, и теперь город горит, а лес умирает от лесного бога. Ты молодец, что передала все с волчонком. Ты спасла свою мать, Аска.

Губы Аски дрожат, и на ее лице тоже то и дело вспыхивают новые морщинки. Синдзи хочется ее обнять, но он все еще стоит за невидимой завесой. Хоть бы Аска тоже не сломалась, она же на самом деле такая славная.

— Мисато, отпусти меня.

Мисато делает еще шаг, и теперь ее от Аски отделяют всего пара дзе. Ее плечи поднимаются и опускаются, словно именно там она на пределе сил сдерживает все свое напряжение.

— Я тебе обещаю, скоро все закончится. Отдай голову бога волчьей принцессе. Она заслужила закончить это сама, и мы не будем ей препятствовать. Только пойдем домой. 

Аска остается на месте, и Синдзи замечает, что полы ее оранжевого кимоно стали совсем цвета земли и травы.

— Мисато, позволь мне остаться с ней. Я виновата в смерти лесного бога. Я застрелила его сына. Этот мальчик был сыном лесного бога, и я его застрелила. А потом Синдзи душил меня за это, и я почти хотела, чтобы он меня убил. Мисато, я никогда не умела стрелять из ружья, а в этом лесу я дважды стреляла и дважды попала в цель. Я убила самурая, а потом я убила сына лесного бога. Я убила лесного бога. Я убила лесного бога.

Аска начинает перекатываться вперед и назад на ступнях, и ее волосы беспорядочно лежат на плечах, и она запрокидывает голову и коротко смеется. Так не может смеяться человеческое существо. Аска смеется, и ее лицо делается безумным, а потом снова просто очень несчастным, а потом отчаянным и решительным.

— Мисато, я хочу все исправить, понимаешь? Ты убила Кадзи, потому что он предатель. Он предатель, и ты никогда ему не верила. Я знаю это, Мисато, добрая Мисато. А я убила лесного бога, потому что испугалась, и теперь я должна сделать что-то правильно. 

Аска смотрит на Мисато, не моргая, и ее глаза абсолютно сухие и очень печальные. Плечи Мисато опускаются.

— Я должна… хоть один раз… сделать все правильно…

Мисато молчит. Она прячет ружье в складки хаори, развязывает фукумэн и выпускает его из пальцев. Темная ткань струится по воздуху и падает в грязь.

— А ты ведь права, я никогда ему не верила. Иди, моя девочка. Иди и делай то, что считаешь правильным.

Мисато поворачивается к Синдзи, сжимает его плечо так, что в руке отзывается болью скверна, и шепчет:

— Если с Аской что-нибудь случится, я отстрелю тебе голову.

А потом она исчезает среди искрящегося воздуха и густой умирающей листвы, и Синдзи никогда больше не видит ее слез.

СЛЕЗЫ БОГИНИ

— Повезло, что ящик не открылся. Нам нужно спешить.

Рей хватается за плечо мертвого Кадзи, чтобы высвободить из-под его тела голову лесного бога. Крышка деревянного ящика треснула, и из трещины проглядывает кончик длинного рога, покрытого узорами. Когда Кадзи уже лежит на земле, Синдзи замечает, что на той руке, которой он прижимал к себе ящик, появились темные пятна скверны. Может быть, Мисато застрелила его поэтому. Может быть, иначе все стало бы только хуже. 

Синдзи помогает держать крышку ящика и поднимает его с одной стороны. Ящик кажется ужасно тяжелым, словно весь нагружен солью или железом. Синдзи хочет предложить Рей нести его самому, но вовремя осознает, что не справится. Правая рука, лишенная силы Каору и силы бога, теперь стала просто правой рукой с черными струпьями, которая чертовски болит, так что лучше игнорировать ее существование. 

Аска вдруг начинает развязывать пояс своего оранжевого кимоно. Ее пальцы двигаются очень точно и быстро, как будто все пережитое лишило ее возможности ошибаться. Пояс оказывается достаточно длинным, чтобы обвязать ящик несколько раз, плотно прижав крышку к стенкам. Пояс быстро намокает, впитывая густую синюю жидкость, но его концы все еще могут служить двумя ручками, поэтому больше не нужно обхватывать ящик обеими руками. Аска молча завязывает узелок, придерживая кимоно локтем. Рукава спадают, обнажая ее острые плечи и тонкую нижнюю рубашку. Закончив с ящиком, Аска без размышлений отрывает волочащуюся по земле широкую полоску ткани снизу, а оставшуюся ткань связывает сзади, перекинув крест-накрест. Теперь она странно похожа на Мисато в костюме ниндзя. 

Теперь Аска идет впереди, пока Синдзи и Рей несут голову. Аска несет в руках ружье, потому что, чем ближе к границам леса они подходят, тем больше им на пути попадается случайных обезумевших самураев и животных, обращенных ангелами из-за прикосновения к синей крови лесного бога. Синдзи только сейчас понимает, что прозрачная синяя жидкость, вытекающая из ящика — это кровь лесного бога. Аска мгновенно реагирует и стреляет ангелам точно в глаза. Мелкие кабаны, лисы и кричащие птицы падают на землю, и их тела тут же начинают разлагаться. Пахнет гниющей травой, и этот запах со временем становится почти тошнотворным. Синдзи вдруг понимает, что последний раз видел Якла у озера, где лесной бог выпил жизнь волчицы моро. только бы он не превратился в ангела. Мутно-белых оленьих глаз, смотрящих с тупым отчаянием, Синдзи не вынесет. 

Синдзи не знает, что им делать, когда они найдут лесного бога. Аска говорила, что хочет хоть раз сделать что-то правильно, но прямо сейчас, бродя по лесному пространству длящейся смерти, Синдзи не знает, что правильно. Он бесконечно проговаривает в голове слова легенд и пророчеств, согласно которым именно он должен спасти этот мир, но он не знает ничего о том, как это сделать. Немного жаль, что Каору ничего не сказал ему об этом, когда пришел во сне, и смеялся звонким смехом, и пил яд из колодца. Каору. Это имя все еще счастливо сверкает в сознании Синдзи, как звезда. Все-таки хорошо, что он уже не сможет слиться с телом лесного бога. По крайней мере в памяти Синдзи всегда будет его спокойное лицо, зависшее в пространстве и времени, самое лучшее в мире. 

Теперь зеленый свет лесного бога разлит по всему лесу, он все еще искрится в воздухе, и уже очень давно не видно кодама. Синдзи хочется верить, что они вернутся когда-нибудь. Они маленькие и очень хрупкие, и все-таки они делали этот лес живым.

Синдзи не удивляется, когда они снова приходят к озеру лесного бога. Синдзи не удивляется, что запах гнили и преющей травы становится все сильнее, и поднимается ветер, и в лицо летят сухие листья, царапая кожу. Они все-таки пришли, все-таки нашли его. 

— Он ищет свою голову.

Аска опускает ружье, долго-долго смотрит на него, а потом отбрасывает глубоко в заросли. Хрустят сухие ветки, а потом что-то хлюпает, и болотистая земля принимает эту жертву. Аске больше не в кого стрелять. Синдзи чувствует в ней что-то новое, словно теперь от нее исходит та же полубожественная сила, что и от Каору. 

А потом появляется лесной бог. В лунном свете его тело с огромными руками и наростами там, где должна быть шея и спина, словно хребтом мифического дракона, кажется сотканным из света, отраженного в воде озера. Лесной бог без головы, в своей воплощенной форме не похож ни на оленя, ни на человека. Он похож на воплощенную стихию. 

Синдзи чувствует, что вес ящика с головой становится невыносимым. Он выпускает свой конец оранжевого пояса из рук, и Рей делает то же самое, и ящик гулко падает и в тот же момент начинает отчаянно трястись, будто отвечая на зов. Лесной бог действительно зовет свою голову, и этот низкий трубный звук на пределе слышимости звучит в ушах уже очень долго, и только теперь все приобретает смысл. Аска кидается к ящику и развязывает узелки, а потом крышку буквально смывает поток прозрачной крови, накрывая Синдзи с головой. Это уже не страшно. Рей берет в руки голову оленя, и Синдзи снова видит его лицо с невидящими глазами, похожее на человеческую ритуальную маску. Почему-то и Синдзи, и Аска знают, что преподнести голову лесному богу нужно обязательно вместе. Синдзи касается рукой шеи лесного бога, чувствуя, что она скользит под пальцами. Рей притягивает Аску к себе, хватая за руку, и Аска цепляется одной рукой за плечо Рей, а другой — за длинный олений рог.

А потом происходит нечто.

Голова вдруг наполняется сине-зеленым светом изнутри, и огромное тело лесного бога словно все становится синей кровью, прозрачной темной водой из озера. Синяя кровь на руках и теле начинает гореть огнем, и Синдзи уже знает, что все его тело покрывается скверной, и держать руку становится невыносимо, и он успевает зажмуриться за мгновение до того, как его накрывает невообразимых размеров волна крови и боли. А потом останавливается время. Синдзи чувствует вокруг себя кровь бога, она касается его лица, она заполняет все пространство вокруг и внутри него, она затекает внутрь, и все становится лесным богом, и лесной бог становится всем. Синдзи хочет вдохнуть и не может дышать, потому что времени больше нет, а есть только лесной бог, и руке, держащей голову, вдруг становится очень легко, и Синдзи сам словно становится лесным богом и бесконечное мгновение видит перед собой ритуальную маску, так похожую на человеческое лицо. 

«Передай привет лесному богу» , слышит Синдзи голос Хи-сама, и этот голос становится громким, и теперь он звучит изнутри самого Синдзи, и он только повинуется силе внутри себя, проговаривая эти слова, и лицо лесного бога действительно становится лицом Хи-сама, а потом лицом Каору, а потом лицом Аски, и она говорит, что хочет сделать все правильно. А потом лицо лесного бога становится лицом Рей, и это огромное лицо говорит:

— Я готова.

И это же лицо говорит:

— Я принимаю твою жертву, дитя леса.

А потом есть свет и тепло, и больше ничего.

Когда Синдзи снова может дышать, он открывает глаза, кашляя от прикосновения воздуха к легким, и чувствует, что сидит на чем-то мягком и большом. Под ним нечто, созданное из чистого света, и это нечто очень похоже на руки. Синдзи поднимает голову и видит огромное лицо Рей и ее такое же огромное тело, такое хрупкое и такое сильное. Рей подносит свою огромные белые руки к лицу, и на другой ее руке сидит Аска, держась за свое лицо. Синдзи не сразу понимает, что что-то не так. Лицо Аски покрыто слезами и кровью, и все-таки на нем отражается что-то прекрасное. Может быть, во время слияния Рей с лесным богом капля его крови попала Аске в глаза. Аска сквозь пальцы смотрит в лицо Рей, и ее распущенные волосы мягко лежат на плечах фиолетово-рыжими волнами. 

Лесная богиня Рей смотрит на них, а потом медленно опускает на землю. Синдзи чувствует исходящую от нее силу самой жизни, что-то противоположное умирающему богу без головы. Богиня Рей опускает Синдзи на землю, и теперь Синдзи видит, что она стоит прямо в озере, и ее тело словно формируется из его воды, и у нее нет ног, только тело, руки и голова, величественно возвышающиеся над поверхностью воды. Богиня Рей склоняется над противоположным берегом озера и, сложив из ладоней чашу, подносит что-то Синдзи. Сердце замирает. В руках богини Рей нечто, похожее на круглую жемчужину. Синдзи завороженно протягивает руки ей навстречу, сложив их в таком же жесте. Рей раскрывает руки и опускает жемчужину в ладони Синдзи. 

На Синдзи смотрит голова Каору. Его лицо спокойно, а глаза закрыты. Каору улыбается.

Синдзи чувствует, что его глаза заволакивает горячая пелена, и ничего не хочет с этим делать. Он обещал Каору не плакать, но теперь это неважно, потому что за возможность еще раз увидеть это лицо, искрящееся так же ярко, как звезды и тело лесной богини Рей, можно отдать что угодно.

— Видишь… я не смог… сдержать слово…

И Синдзи тоже улыбается, и ему кажется, что Каору его обязательно слышит. Непременно слышит, отвечая звоном маленьких колокольчиков.

Синдзи говорит одними губами «спасибо», зная, что богиня Рей уже не смотрит на него. Ее тело, сотканное из света звезд, теперь склоняется над Аской, и Аска тоже словно вся стакана из света, очень теплого оранжевого света.

Аска отнимает руки от лица, и на месте ее правого глаза зияет темная пустота. Это страшно. Это красиво. Аска смотрит прямо на Рей, и теперь Синдзи понимает, почему она не закрыла глаза. Если бы Синдзи смотрел по-настоящему, он тоже не смог бы их закрыть.

Синдзи прижимает к груди голову Каору, чувствуя, как пальцы скользят сквозь его мягкие волосы, и смотрит на то, как богиня прощается с человеческой принцессой. Синдзи не слышит, что Аска говорит Рей, и это неважно. Аска сидит на коленях, и с ее тела медленно тают последние пятна скверны, и, наверное, теперь она действительно сделала все правильно. Не будь Аски, наверное, лесной бог бы не принял Рей. 

— Подожди, Рей! А как же пророчество?

Синдзи выкрикивает это, понимая, что это очень глупо.

Лесная богиня Рей поворачивает к нему свое белое лицо и говорит:

— Пророчество сбылось, Синдзи из рода Икари.

Значит, он не имел в нем никакого значения. Ну и пусть.

Богиня Рей одной рукой осторожно поднимает лицо Аски, наклоняется к нему и касается губами зияющей раны, в которой раньше был правый глаз. Теперь кажется, что гладь озера, в которой растворяется тело Рей, на самом деле стала шлейфом ее прекрасного платья. 

— Время пришло. Лесной бог завершает свой путь.

Голос Рей похож и не похож на то, как она говорила в облике человека. Ее лицо снова становится похоже на ритуальную маску, и в этом лике проносится сотня лиц, которые Синдзи когда-то знал и любил. А потом Рей подносит руки к лицу и легким движением смахивает из глаз две капли чистого света. 

Тело богини начинает распадаться на искорки белых звезд, и они вдруг начинают смеяться сотней звенящих колокольчиков. 

Волчья принцесса рей возвращается домой.

Последнее, что видит Синдзи перед тем, как потерять сознание — Аска, сидящая на берегу лесного озера в порванном оранжевом кимоно. Она плачет навзрыд, запрокинув голову к небу, и тянет руки в темноту ночи, туда, где мгновение назад было тело лесной богини.

СНОВА АРБУЗНОЕ ПОЛЕ

— Кажется, этот уже можно собирать.

— А вы постучите по нему.

Синдзи ощущает, что так уже было когда-то очень давно. Желтая земля арбузного поля кажется еще ярче, чем обычно, и под солнцем, стоящим в зените, желтые арбузные бока и желтые иссохшие листья становятся похожи на маленькие искорки.

Мисато в простом рабочем костюме тяжело дышит, проверяя арбузы один за другим. Плавильне еще далеко от полного восстановления, а арбузы так легко перезревают, становясь ватными. Когда Мисато вызвалась ухаживать за бахчой, Эбоси ничего ей не сказала. Тело Кадзи хотели похоронить, но так и не нашли, а Мисато наотрез отказалась указать точное место на карте. И потом, лес теперь сильно изменился. Синдзи уверен, что тела Каору и Кадзи больше не существуют в этом мире. Когда лесная богиня Рей исчезла, вода из озера разлилась снова, а после того, как Синдзи и Аска нашли люди Эбоси и принесли в железный город, они рассказывали, что в лесу не осталось никаких следов предыдущего лесного бога. Лес снова ожил, и плавильня тоже оживала.

Синдзи вызвался помочь Мисато на бахче, сам не зная почему. Возможно, он тоже искренне скучает по Кадзи. Возможно, он понял, что Мисато нужен кто-то, с кем можно о нем помолчать. Теперь она сосредоточено простукивает арбузы, сидя на корточках на желтом арбузном поле. Иногда монотонная работа — лучшее средство от скорби.

— Не слышу я ничего. Давай просто собирать.

Кадзи-сан тоже так говорил.

Синдзи берет у Мисато арбузы и складывает в деревянную тележку. Мисато срезает арбузные хвосты маленьким ножом, и теперь ей незачем сдерживаться, поэтому ее руки дрожат, хотя она наотрез отказалась от помощи Синдзи. Мисато тихо ойкает, а потом смеется.

— Ну вот, все-таки я растяпа. Синдзи, дай-ка мне какую-нибудь тряпку.

Синдзи достает из кармана какой-то мешочек, отрезает кусочек чистой холщевины и протягивает Мисато. Она оборачивает им палец, и выходит очень плохо, так что Синдзи все-таки берет из ее рук нож и срезает арбузы сам. Мисато садится на край тележки, забывая о том, что мгновение назад отказывалась от помощи.

— Смотри, у тебя из кармана семечки сыпятся.

Синдзи хватается за накидку и чувствует, как из надрезанного мешочка действительно сыпятся одно за другим сушеные семечки. Он берет одно зернышко и вертит его в пальцах.

— Это Кадзи-сан мне дал.

Брать слова назад слишком поздно, но Мисато как будто не реагирует на это имя. Она тоже подбирает семечко и подносит его к глазу так, чтобы посмотреть на него на просвет.

— Совсем сухое. Они же горькие всегда. Не понимаю, зачем он их сушил. 

Мисато зажмуривается, раскусывает семечко и молчит несколько секунд со странным выражением лица. Синдзи продолжает передавать ей спелые арбузы.

— Синдзи, ты не думал о том, чтобы остаться в железном городе?

Синдзи думал. Правда, с тех пор, как впервые пришел сюда, он постоянно возвращался к мысли о том, что, возможно, он пришел сюда неслучайно, что здесь его место. Здесь Эбоси, с которой всегда спокойно. Здесь Аска, с которой можно тренироваться и которую можно защищать. Здесь Мисато, с которой можно вечерами есть арбузное варенье. Синдзи неопределенно мычит в ответ и смотрит на нее. Мисато подобрала другое семечко и продолжает перебирать его пальцами, чтобы что-то делать.

— Я была бы рада, если бы ты остался, малыш. Ангелов больше нет, но самураи никуда не делись. Нам с Эбоси нужно заключить договор с Тёсю, иначе произойдет что-нибудь еще. Всегда что-нибудь обязательно происходит.

Мисато говорит, делая паузы, и иногда Синдзи слышит, как гулко бьется его сердце и пот стекает с лица в сухую землю.

— И все-таки уходи отсюда, Синдзи. Ты хороший парень, тебе везде будут рады. Если ты вернешься через годок-другой и скажешь, мол, не могу я без вас, тогда мы тебя, конечно, примем. Но, ты пойми, мир, он большой. Если бы тебя не изгнали из племени, ты бы никогда не дошел сюда, но кто сказал, что тебе следует остановиться здесь? Мир большой, малыш, обязательно посмотри его для меня. За меня. 

Синдзи хочется как-то поддержать Мисато, и он в странном порыве кладет один арбуз прямо ей в руки нагретым боком вниз. Мисато улыбается.

— Я же, понимаешь, я же только благодаря госпоже Эбоси все еще по земле хожу. Не могу я отсюда уйти. А он меня звал. Думал, уедем куда-нибудь, хоть бы даже и в столицу. Все говорил, что закажет мне кимоно из самой дорогой ткани, расшитой золотом. Глупость такая, правда? Куда уж мне с золотом. 

Мисато снова стучит по арбузу, и зеленая поверхность отвечает ей гулким звуком.

— Вот же, и прилипло это ко мне, что стучать надо. Смешно даже. Сколько говорила, лучше уж по голове ему постучать, глядишь, ума прибавится, а нет, все искал желтые бока.

Арбуз блестит гладкой кожицей, и Мисато проводит по ней пальцами, вглядываясь в темно-зеленые узоры на светло-зеленом фоне.

— Ты только никому не говори, малыш, ладно? Никому.

Что все эти годы Мисато любила Кадзи той любовью, которая никогда не приводит к счастливому концу.

— Обещаю, Мисато-сан.

— Дурной он был. Когда попал к нам, весь переломанный, чудной, щетинистый. Говорил, что только здесь, в железном городе бриться перестал. Я не верила, а может, и зря. Все ходил на это поле, уговаривал Эбоси устроить бахчу. А потом откуда-то достал семечки да и посадил. Наши девочки у виска крутили, а через год от варенья было не оторвать. Хорошо хоть, спирт не гонят. Я бы выкорчевала все это поле к чертовой матери.

Последнее Мисато говорит очень тихо и каким-то особенно непохожим на себя голосом.

Синдзи вспоминает, как на этом же поле говорил с Кадзи. Как будто это было в прошлой жизни. 

— Мисато-сан, а вы разве не любите арбузы?

Мисато замирает.

— Ненавижу.

Арбуз падает из ее рук и разбивается, расплескивая сочную красную мякоть. Мисато смотрит на свои руки, словно не ожидала от них такого предательства.

— Уходи из плавильни, Синдзи. У тебя впереди еще вся жизнь. Здесь, на этом краю мира, нас почти ничто не держит. Есть только могилы, за которыми мы ухаживаем. А больше, наверное, совсем ничего.

Мисато выбирает из расколовшегося арбуза кусочек мякоти и жует его слишком долго. Синдзи вдруг становится очень грустно сидеть среди сотен могил с желтыми боками, и он тоже берет арбузную мякоть пальцами.

Она очень сладкая.

Когда Синдзи и Мисато возвращаются в город, там очень буквально кипит работа. Женщины на пределе возможностей восстанавливают разрушенные мастерские и печи, с благодарностью принимая арбузы как возможность вспомнить, какая на вкус жизнь. Набег самураев все еще оставался проблемой, хотя город, еще не осознавая этого в полной мере, начинал дышать свободнее, потому что теперь не было никакой угрозы ангелов. Начиналась эра людей.

Синдзи стоит на кухне Мисато, с нежностью смотря на беспорядок полок и горсти сушеных семечек так и здесь. Пока готовится рис, Синдзи берет одно семечко и разгрызает, морщась. Все-таки они горькие. 

Мисато переодевается в затейливый наряд, похожий на праздничный. Синдзи замечает белую ленту, обвязанную вокруг запястья, и ничего не говорит. В конце концов, он обещал Мисато, что никому ничего не скажет о ней и Кадзи. Когда-нибудь она вспомнит о нем и улыбнется. Она не винит себя, и это главное. Никто не должен винить себя, потому что все случается так, как случается, и никак иначе.

Складывая руки в благодарственном жесте после обеда, Синдзи уже знает, что он не останется в железном городе. Мисато права. У плавильни есть своя жизнь и свои люди. 

Синдзи выходит из домика Мисато, оставляя ее у зеркала. Он еще не прощается, и она знает это. Удивительно, как много воспоминаний теперь связаны у Синдзи с каждым местом железного города. Когда он покидал свою деревню, у него даже не было времени проститься с кем-то. Хотя и прощаться было, в общем-то, не с кем. Но, чтобы понять, какой след в его жизни оставила плавильня, все-таки нужно уйти. По крайней мере, Синдзи знает, что здесь его будут ждать.

Аску он находит у смотровых башен бревенчатой городской стены. Она разговаривает с маленькой девушкой, которой Синдзи хотел помочь в первый день в мастерской на мехах. Девушка улыбается Аске так широко, что, кажется, светится изнутри. Аска берет ее маленькую ладошку в руки и сжимает ее. Девушка кивает, замечает Синдзи и поспешно уходит, пряча руку в складки хаори.

— Ее зовут Мирико. Вы были знакомы?

Аска тоже чуть-чуть светится изнутри.

— Я хотел заменить ее на мехах в первый день. А потом пришла ты.

— Точно. Она очень помогла мне. Я запомню ее имя. И ты запомни. И потом всем рассказывай, что есть в Сацуме такая девушка Мирико. Хотя нет, лучше не рассказывай.

— Хорошо.

Аска замолкает, глядя в сторону леса. Он действительно выглядит другим. Кроны больше не кажутся тревожными, и камешки, падающие вниз по горным дорогам, больше не означают опасность. Синдзи всматривается в кромку леса, надеясь увидеть там хотя бы одного кодама.

— Я никогда раньше не замечала, что лес такой красивый.

Аска тоже изменилась. На ней небесно-голубое кимоно с широким поясом в мелкий цветочный узор, а правый глаз покрывает повязка. 

— Как твой глаз?

— Неплохо. Могу прицелиться им на пять дзе, но пока больно смотреть на солнце.

— Может, просто не смотреть?

Аска смеется, как будто Синдзи сказал какую-то глупость. Впрочем, так оно и есть.

— Я не могу не смотреть на солнце. Тогда снова станет холодно, а я больше этого не хочу.

Она действительно очень изменилась. Синдзи хочется сказать ей об этом, но это тоже будет глупостью. Поэтому он говорит:

— Когда я отправлюсь в другие земли, я тоже буду смотреть на солнце. А еще буду всем рассказывать, какие хорошие люди живут в провинции Сацума.

— Через десять лет я буду ездить в посольства вместе с мамой. И тогда ты придешь подносить дары, потому что станешь торговцем, а я узнаю тебя и никому не скажу, потому что ты останешься таким же недотепой, а меня все будут уважать.

Это звучит совсем не обидно, и Синдзи улыбается. 

— Куда ты отправишься?

— Еще не знаю. Может быть, в Тёсю.

Лицо Аски мгновенно меняется, и она больно бьет его по плечу.

— Предатель! Идиот и предатель, вот ты кто. И ни капельки ты не изменился.

И это тоже чистая правда.

А потом Синдзи пора идти. Он говорит:

— Прощай, принцесса Аска.

А Аска говорит:

— Прощай, Синдзи.

И ее глаз, ярко-зеленый с темными крапинками, очень похож на арбуз.

С Эбоси Синдзи прощается в ее кабинете. Эбоси хочет подарить ему что-нибудь, а Синдзи отказывается, и в конце концов берет у нее мешочек со свежими семечками, еще не высушенными на солнце. По краю мешочка идет золотой узор, такой же, как на ружье Мисато. Синдзи понимает, что этот узор очень похож на вьющиеся по земле арбузные листья. Синдзи обещает посадить где-нибудь эти семечки в память о Кадзи и плавильне. Эбоси благодарит его за спасение Железного города, хотя они оба знают, что это не более, чем вежливость, потому что настоящие герои этого маленького сражения никогда уже не признают своих подвигов. 

— Синдзи, скажи напоследок, Мисато обещала отстрелить тебе голову, если что-нибудь случится с Аской?

— Да, — Синдзи только что вспоминает о том, что из леса Аску вернули с окровавленной половиной лица.

— Тебе повезло. Я ведь тоже тебе это обещала. Так что теперь мы квиты.

Смех у Эбоси холодный и высокий, но все-таки человеческий.

Синдзи выходят провожать многие женщины железного города. Яко идет рядом, иногда недовольно встряхивая головой. Якл сам пришел в Железный город, испугавшись разрушений лесного бога. Синдзи чуть не заплакал, когда увидел его в стойле. Якл пару дней отказывался обращать на него внимание, но все-таки они помирились. 

Синдзи выходит из железного города, и тяжелую бревенчатую дверь для него поднимают дозорные, размахивая ему вслед свободными руками. Синдзи еще оборачивается какое-то время и счастливо машет в ответ, пока его силуэт совсем не скрывается за каменной насыпью.

— Мама, почему все мужчины такие идиоты?

— Такова их природа, Аска. И поэтому им так просто становиться героями.

Эбоси стоит рядом с Аской, держа ее руку в своей. После возвращения Аски из леса они говорили друг с другом так долго, что Аска чуть не упала в обморок от напряжения, отказываясь идти в постель. Аска впервые в жизни видела, как ее мать плачет и не отворачивается от нее, чтобы скрыть это. Теперь они обе будут пытаться.

— Ну как вы, девочки мои? П этот засранец так и не зашел попрощаться со мной лично. Только арбузы оставил. И что нам делать со всем этим?

Мисато наваливается на Эбоси и Аску сзади, сжимая обеих в объятьях, и смеется. 

Кажется, они смогут с этим справиться.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Синдзи идет по мягкой траве, и все кажется ему таким незнакомым, хотя за несколько дней, проведенных здесь, он, кажется, уже тысячу раз ходил одной и той же дорогой, ведущей к лесному озеру и маленькому острову в самом его центре. Теперь у него осталось всего одно, самое важное прощание.

Синдзи так и не зашел к Мисато, потому что вдруг понял, что не вынесет этого. Если он увидит ее снова, такую взрослую и чем-то похожую даже не на маму, а на бабушку, он не сможет уйти. М потом, он оставил ей арбузы и даже вырезал на нескольких улыбающихся зверей. Она все поймет.

Синдзи знает, что нашел верную дорогу, когда наконец слышит их. Кодама вернулись в этот лес. Значит, теперь все будет правильно. Эбоси сказала ему, что уже обдумывает способ сосуществовать с лесом. Здесь остался выживший молодой волк из стаи Моро, который передал Эбоси гребень Аски. Пожалуй, можно надеяться, что они смогут поладить и не мешать друг другу. Все-таки это замечательный лес.

Кодама наклоняют головы, заинтересовано щелкая ими, когда Синдзи проходит мимо. Некоторые даже делают попытки подойти к нему. Синдзи будет скучать по ним и по истории о том, что кодама прижимаются к нагретым на солнце деревьям, чтобы не мерзнуть, и обнимаются друг с другом после этого. Это хорошая история.

Синдзи снимает обувь, подворачивает хакама и проходит озеро по краю, там, где вода едва достает колен. Синдзи знает, что больше не вполне может пройти его в самом центре, потому что он скоро покинет этот лес. Синдзи выходит на берег маленького острова в самом центре и видит, что из земли еще торчит тонкая ветка, теперь покрытая свежей листвой. Значит, лес будет его помнить. Синдзи благодарен ему.

Осталось сделать всего одну вещь. Синдзи знает, что головы Каору больше нет, потому что, когда Рей исчезла, вместе с ней исчезло все, что было связано с богами. Синдзи садится на корточки рядом с цветущей веткой и начинает копать руками ямку. Это очень приятное чувство, когда под ногтями скапливается влажная земля, пахнущая чистым дождем и свежей травой. Приятно погружаться в землю руками и чувствовать, что она отвечает тебе добром на добро.

Когда все готово, Синдзи достает из кармана мешочек с золотой окантовкой и высыпает на ладонь несколько свежих арбузных семян. Синдзи очень нравится эта идея, и, думая о Каору, Синдзи знает, что он бы тоже посмеялся своими звездными колокольчиками, когда бы узнал о том, что в его честь будет расти маленькое арбузное поле.

Синдзи высыпает семена в ямку, присыпает их землей, а потом приносит в руках несколько глотков воды и поливает. Синдзи не уверен, что это сработает, но надеется, что живая сила богов еще немного осталась на то, чтобы расцвел один маленький арбуз. 

Синдзи ждет. Он учится быть терпеливым.

Может быть, проходит минута, а может быть, час. Но из земли действительно показывается росток, он все тянется вверх, вьется и выпускает крохотные листки. Листья разворачиваются и становятся все больше, постепенно покрывая всю землю вокруг зелеными пятиугольниками. И наконец из маленького узелка-бутона осторожно выглядывает желто-белый цветок.

Теперь Синдзи знает, что тоже все сделал правильно. Он поднимается с колен и омывает руки в воде озера. 

Вскоре у маленького белого цветка собирается несколько кодама, склонившихся маленькими головками над следами человеческих ног, тающими в траве. 

Конец.