Work Text:
Свободный конец веревки, прикрепленной к потолочной балке, болтался ровно над кроватью. Достаточно высоко, чтобы Леви мог хорошенько его разглядеть, но не дотянуться. Для этого пришлось бы подняться, что с поврежденной ногой, на которую не получалось опираться, и ноющими ребрами представляло собой невыполнимую задачу. Но когда это Леви останавливало нечто подобное? Веревка была прочная, витая, именно такими закрепляли грузы, в самый раз, чтобы выдержать его вес и не порваться. Оставалась сущая малость — дотянуться.
— Ты понимаешь, что это не выход?
Леви резко повернул голову на голос – Нанаба стояла у стены, скрестив руки на груди, совсем как живая, когда он последний раз ее видел много лет назад.
— А по мне — очень даже.
Осторожно, чтобы не потревожить переломанные ребра, Леви принял сидячее положение — окружающий мир качнулся и поплыл, перед глазами завертелись простые деревянные стены импровизированного госпиталя. Он надеялся, что Нанаба исчезнет, но вместо этого к ней присоединился Майк.
— Эрвин бы не одобрил.
— Иди к титану в задницу, — огрызнулся Леви.
— Пошел бы, да твоими стараниями ни одного не осталось, — отозвался Майк, и Леви с ужасающей ясностью осознал — это не сон, наваждение не могло быть настолько ублюдочным, только настоящий Захариус! Они все были здесь, рядом. Наблюдали за ним.
— Ну, кто там следующий?!
Словно только того и ждал, из тени в углу вперед выступил Моблит, ни на день не старше своих тридцати шести, в любимой синей рубашке и коричневой куртке разведкорпуса. Таких не осталось, кажется, еще года три назад…
— Майк и Нанаба правы.
Леви смерил его взглядом исподлобья, и Моблит, понятливый, добрый Моблит смолчал, как сделал бы и при жизни. Ну, хоть что–то осталось по-прежнему. Как он только сосуществовал с Ханджи? Хотя какая теперь разница. Но если уж он оказался здесь, то и она как пить дать крутилась поблизости, эти двое никогда надолго не расставались…
Трехпалая ладонь не сильно помогала, но Леви был настырнее. Еще немного — и он достанет веревку. Только бы дотянуться, а смастерить петлю не составит особого труда. Нужно только действовать быстрее, пока кто-нибудь не зашел и не помешал.
— Ты должен жить и увидеть мир. — А вот и Ханджи, как по заказу.
— Кто бы говорил, — дрожа от ярости и боли в боках, выплюнул Леви, даже не взглянув в ее сторону. — Теперь я что-то кому-то должен.
— Леви, — в голосе Эрвина не было ни предупреждения, ни запрета. Леви уже целую вечность никто не называл просто по имени. Он обернулся и минуту пялился на знакомо-незнакомые черты: пышные брови, точеные скулы, челка цвета спелой пшеницы…
— Просто заткнись. Умоляю тебя.
Он думал, что Эрвин станет спорить, мешать, прикажет остановиться. И видит небо, Леви бы послушался, как и всегда, не смог бы пойти против. Эрвин заткнулся в кои-то веки. Спасибо этому миру за маленькие чудеса.
Свободный конец веревки был совсем близко. Балансируя на одной относительно здоровой ноге, Леви тянул к нему трехпалую ладонь, уже понимая — не выгорит, не получится. Он вынужден будет остаться. Здесь, в этой пропахшей медикаментами комнате, в этом мире, в котором его больше ничто не ждало. Крик, рвущийся наружу, застрял где-то в горле, мешая вдохнуть, бока горели огнем, в глазах щипало. Кончик веревки был так близок и так же далек, как Эрвин…
— Помоги мне…
Знакомые ладони, широкие и неожиданно теплые, легли на бока с двух сторон, подталкивая вперед и вверх. Дрожащие пальцы сомкнулись вокруг свободного конца веревки, и Леви широко, победоносно улыбнулся… Только чтобы проснуться, стоя на кровати в полной темноте с зажатым в руке краем ночной сорочки Эрвина, и упасть задницей на подушки.
— Ты со мной? — судя по тону, тот задавал этот вопрос не в первый раз. Леви заозирался, а когда зрение не помогло, принюхался — шалфей и мята — знакомые ароматы, знакомый звук дыхания и скрип кроватных пружин, их с Эрвином спальня, мягкая постель под балдахином, и сам Эрвин, теплый и живой. — Леви, я спросил, ты со мной?
Теперь Эрвин звучал по-настоящему встревоженно. Он так и удерживал Леви, положив ладони ему на пояс, правую и левую, сильные, широкие и горячие даже сквозь ткань рубахи. Чувствуя, как от облегчения слабеют ноги и кружится голова, Леви выдавил:
— Всегда с тобой.
Край сорочки Эрвина он так и не выпускал из пальцев до самого рассвета, просто на всякий случай.