Work Text:
Прячась от солнца за очками и шляпой, бодрой походкой стуча по деревянным настилам, поздним вечером первого майского дня Воланд направился к скамейке, издалека заприметив знакомое лицо писателя, которому он явил себя накануне и из-за которого ему пришлось внести коррективы в московскую погоду. Видя со стремительно сокращающегося расстояния, что тот снова не взял с собой зонт, дьявол понял, что сегодняшний дождь, который мог славно подпортить праздник и разогнать народ по домам, снова отменяется.
Стоило подсесть поближе к писателю, скоро стало понятно, что тот никого не замечает, смотря в сторону особняка, так инородно выделяющегося на фоне всеобщей стройки. В одной руке он держал карандаш, а в другой записную книжку, открытую на пустых страницах. Откровенно говоря, что для Воланда не свойственно, выглядел писатель как брошенный пёс, которого хозяева оставили сторожить пустую дачу, а сами уехали в город. Не дожидаясь, когда на него обратят внимание, Воланд, не забыв про немецкий акцент, заговорил первым:
— Снова день не задался?
Даже не вздрогнув, к небольшому сожалению дьявола, писатель повернулся к нему, рассеянным взглядом окидывая его лицо.
— Мы виделись с вами вечером у Грибоедова, если помните, — поддерживая свой нынешний суматошный образ быстро продолжил он, однако его прервали.
— Конечно, я помню вас, профессор, — тихо ответил писатель, закладывая карандаш в книжку и закрывая её, не написав ни строчки.
Неодобрительным взглядом Воланд проводил книжку до самого кармана серого пальто, где книжка и скрылась.
— Простите меня, очень глубоко задумался, — натянув вынужденную улыбку, продолжил писатель, больше не смотря в сторону инородного особняка.
— О вашем новом романе, правильно полагаю? — уже достав портсигар и зажигалку, Воланд протянул всё это добро своему собеседнику, который без лишних уговоров угостился сигаретой и сделал первую затяжку. Кивком он разогнал дым, а потом грустно вздохнул.
— Идея уже есть, вот только не знаю, с чего начать. Мыслей слишком много.
— Поделитесь со мной? — заговорщицки спросил дьявол и, не терпя возражений, добавил:
— Можем прогуляться по весенней Москве, и все ваши мысли точно соберутся на бумаге.
Уже вставая со скамейки, Воланд услышал растерянный голос:
— Я, по правде говоря, собирался пойти домой.
На это Воланд только пожал плечами и улыбнулся ещё шире.
— Ещё лучше, заодно покажите, где вы живёте, — сказал дьявол так, будто бы Бегемот, захаживающий к писателю в гости, не доложил ему об этом давным давно.
Подумав о своём пару секунд, писатель легко поднялся вслед за Воландом и рукой указал направление, по которому они и пошли. Завернув в тенистую аллею, писатель хмыкнул и довольный сказал:
— А знаете что, профессор? — в явно поправившемся настроении заявил он. — Я понял, с чего начну роман.
Дьявол громко хлопнул в ладоши.
— Я само предвкушение!
***
Москва горела тепло и разноцветно. Длинными шелковыми лентами развевался на слабом ветру огонь, пока по трамвайным путям друг с другом танцевали дамы в изысканных платьях. С большим интересом Воланд оглядывал местный пейзаж, пару раз тростью откидывая от себя катящуюся как мячик человеческую голову, что так и норовила попасть под ноги. Дьявол старался не отставать от Мастера, который шёл впереди и был поглощён зрелищностью происходящего. Так, в тишине и на дистанции, они прошли мимо потрёпанного открытого ящика, на крышке которого большими буквами светилось слово “Ялта”, рядом стоял стол из Грибоедова, за которым сидели двое поникших мужчин, свесивших головы себе на грудь. Вместо столовых приборов возле них лежал молоток для мяса и стояла зажженная свеча. К стене, на которой красовались фотографии заслуженных ударников одного из заводов, несомненно уже догорающего в общем буйстве красок, за разведённые в стороны руки был прибит гвоздями измученный человек. Голову, которая никак не хотела успокоиться, накрыл упавший красный плакат, что сорвала пролетающая мимо голая женщина, известная Воланду своим ведьминским поколением, которое изрядно подпортило ему здоровье когда-то давно. Не успев вдоволь насладиться красотой похорошевшей Москвы, дьявол остановился, потому что остановился Мастер. Все вокруг исчезло за секунду, будто бы этого не было никогда. Осталась только яркая луна, отраженный свет которой образовывал дорогу в бескрайнюю даль. Мастер медленно развернулся к Воланду и снял шляпу, в жесте приветствия и прощания одновременно, а затем направился по этой дороге, исчезая в звёздной пыли и не слыша, как дьявол бежит за ним и просит подождать.
А затем, сидя за письменно-обеденным столом в подвальной квартире, Воланд увидел, как Мастер на резком вздохе открывает глаза, лёжа на диване и придавленный Бегемотом на груди.
— Ein schlechter Traum, mein Liebling Meister? — спросил Воланд, постукивая пальцами по столу.
— Отнюдь,— почесывая за ухом кота ответил Мастер, вставая осторожно, чтобы не потревожить зверя.
Воланд хмыкнул громко и обиженно, как можно заметнее, но ничего не сказал. Будто чувствуя плохую атмосферу, Мастер отряхнул рубашку и подошёл к столу, выдвигая ящик, не спрашивая даже, как профессор оказался в его квартире.
— А у меня как раз подоспела новая глава.
Долго обижаться у Воланда не получилось. Пока Мастер поднимался к плите, чтобы вскипятить воду для чая, который с недавнего времени таки завелся у него дома, Воланд подвинул к себе папку с подшитой стопкой исписанных листов. Он впервые увидел размашистый почерк Мастера вблизи, ведь раньше рукопись романа ему декларировали с рук. Дотронувшись до бумаги, чтобы найти нужную страницу, Воланд вскочил со стула, не обращая внимания на отозвавшееся старой болью колено, в шоке смотря то на свои руки, то на рукопись.
Ни в коем случае это нельзя было назвать неприятным ощущением, скорее позабытым, схожим с тем самым, когда ты чувствуешь знакомый запах из прошлого и это на некоторое время оглушает тебя, возвращая к далёким временам. Только что небеса пронеслись мимо Воланда быстрее, чем когда он падал с них. Пальцы всё ещё ощущали обволакивающее нежное тепло, которое нельзя было ни с чем спутать.
— Was ist los, Professor? — встревоженный голос доносился до Воланда сквозь тягучую вату. Мастер смотрел на него сверху вниз с тревогой, и так же на него смотрел Воланд, сам не в силах осмыслить, что же на самом деле произошло.
— Вас так сильно отпугнула моя рукопись? — Мастер явно пытался перевести всё в шутку, хоть и волнение из его голоса никуда не делось.
Дьявол засмеялся и замахал руками, одновременно пытаясь смахнуть с них старые воспоминания.
— Nein, nein, ganz und gar nicht. Мне показалось, что по столу пробежал здоровый таракан, — Воланд ткнул пальцем в Бегемота, сидящего на диване и с интересом наблюдающего за развернувшейся сценой. — Ihrem Freund должен выполнять работу с большим усердием.
Столько возмущения в кошачьих глазах Воланд видел, только когда Фагот путём мухлежа обыграл Бегемота в карты. У рукописи уже стояли чашка чая и тарелка с двумя кусками пирога.
— Маргарита просила вам оставить, — услышал Воланд. Видимо, вопрос в его взгляде был слишком явным.
— А Бегемот, как вы правильно выразились — mein Freund und geschätzter Gast, так что никакие физические обязанности на него не накладываются, — с умилительной серьёзностью сказал Мастер, подхватывая кота на руки. Кот охотно устроился поудобнее.
— Прямо как мы с Маргаритой Николаевной, — заметил Воланд и отпил свежезаваренный чай, наблюдая, как лёгкая улыбка Мастера прячется за кошачьей макушкой.
Дьявол снова вернулся за стол и, откусив пирог с вишней, горестно подумал о том, что писателя ему приходится делить не только с ведьмой, но и с котом, который регулярно вытягивает сигары из его собственного портсигара.
— Не будем вам мешать, — с этими словами Мастер и Бегемот поднялись по лестнице. Уже выйдя на улицу, Мастер заглянул в квартиру, будто что-то забыл.
— Wir warten auf Ihre Bewertung, Professor, — и на этом закрыл дверь, оставляя Воланда в тишине. Долго Воланд смотрел на страницы, прежде чем прикоснуться сначала пальцами, а потом всей ладонью, нежно переворачивая их к последней написанной главе. Положив папку к себе на колени, он принялся за чтение, произнеся в пустоту тихо, без акцента:
— Что же вы надумали с собою сотворить, мой милый Мастер?
***
Калитку перед Воландом открыла Маргарита, как по расписанию покидая убежище Мастера в пять часов вечера. На её бледном лице промелькнуло удивление столь раннему для дьявола визиту, но его сменила дружелюбная улыбка. Воланд галантно придержал дверь и приветственно кивнул гордой ведьме.
— Добрый вечер, Маргарита Николаевна.
— Добрый вечер, мессир, — Маргарита вышла на улицу, стуча каблучками по земле и поглядывая на то, как Воланд упирается на свой зонт-трость, — Я оставила у него мазь от беспокоящего Вас колена. Ему грустно видеть, как Вы пытаетесь скрыть свой недуг, — нежно сказала Маргарита, поправляя изящную маленькую шляпку на голове.
Прикрыв глаза, будто бы от летнего солнца, Воланд снова кивнул, журя себя за то, что его таки подловили на подобной мелочи.
— Благодарю вас, моя спасительница.
Прежде чем уйти, Маргарита Николаевна дала ещё одно наставление:
— Попрошу Вас долго с ним не бродить.
— В последнее время ему нездоровится, — Маргарита грустно оглянулась на сад и удобнее перехватила сумочку, кивнула на прощание и ушла под гул играющих детей и пил, что разрезали деревянные брусья.
Принимая караул, Воланд медленно закрыл за собой дверь калитки, задерживая руку на ручке. Он и сам видел, наблюдая за Мастером, как тот моментами всё глубже уходил в себя, смотря на чистые листы. Непрочитанные газеты с плохо скрываемым раздражением отправлялись в печку, оставленную Маргаритой на ужин еду он делил между Воландом и Бегемотом, оставляя себе малую часть, стыдливо говоря, что не посмеет обижать свою тайную жену и выбрасывать её старания в мусорку, вот только аппетита нет у него давным-давно. Даже постановки по новым “правильным” пьесам, на которые Воланд таскал его на правах любопытного туриста, не веселили Мастера, а фильмы от молодой волны режиссёров, что постепенно создавали и постигали киноязык, не вызывали интереса.
Вот только…
Спустившись в подвал, Воланд громко поздоровался с Мастером, который с Бегемотом на плечах отсалютовал ему бокалом с шампанским. Привычным жестом дьявол закинул шляпу на вешалку, а потом оглядел книги, то тут, то там стоящие стопками прямо на полу.
Однажды Воланд, настойчиво расспросив Мастера, выпросил его показать сохранившиеся рукописи ранних произведений, что были запрятаны в самый дальний и неприметный угол, чудом не пошедшие на растопку. Руки Воланда они грели и без огня, какие-то больше, а какие-то еле уловимо.
Вот только ни от одной из них он не почувствовал настолько же сильного тепла, как от нового романа. И с каждым днём оно становилось всё сильнее, как огонь, который подкармливали гордыми, патриотическими статьями ежедневных газет.
***
Свежий ночной воздух постепенно помог Мастеру немного прийти в себя после приема у Лиходеева, а бутылка вина, которую Воланд предусмотрительно стащил под шумок, когда они, как глупые мальчишки, побежали прочь, была отставлена к углу скамейки. Бесконечная стройка затихла на несколько часов, даруя покой двоим, сидящим на Патриарших прудах. Видя и чувствуя, как Мастер наслаждается тишиной, Воланд убрал звуки лягушек и ночных птиц, смотря на его спокойный профиль.
— Теперь я точно знаю, как мне закончить роман, — с небольшой хрипотцой признался Мастер, смотря на отражение луны в водной глади пруда.
— Это меня очень радует, — скрывая грусть в голосе пробурчал Воланд, подбородком упираясь в руки, сложенные на зонте-трости, который всегда был с ним и про который Мастер никогда не спрашивал, принимая как само собой разумеющееся.
Полностью во власти Воланда было продлить это тихое мгновение, созданное только для них двоих, сидеть с Мастером здесь, молча или ведя беседы о романе, Москве и времени, что их окружало, и если вдруг захочется, пригубить вина из одной бутылки. Но дьявол знал, что растяни он эту ночь хоть на сто лет, под конец её Мастер должен будет вернуться в свой подвал и под топот кучки служащих на пороге сжечь свою рукопись, что будет тлеть в саже ещё долгое время. Роман будет переписан, и бумаги для медицинских заключений увидят его конец самыми первыми и последними почувствуют мягкое тепло.
Во власти Воланда было не совсем всё, но Воланд всегда умел мухлевать и добиваться своего.
Медленно отставляя зонт-трость, он откинулся на спинку скамейки, говоря как бы между прочим:
— Надеюсь, конец вашей истории будет справедлив ко всем её персонажам.
Тысячелетиями дьявол строил интриги и путаницы, через ложь добиваясь лучшего для себя результата. Теперь же он не мог честно попросить одного человека уйти вместе с ним, ведьмой и его свитой из этого места в лучшее, где человеку, разумеется, будет лучше, чем здесь. Об этом дьявол бы побеспокоился несомненно. Но ему оставалось только выжидающе смотреть на Мастера, который улыбнулся своим невысказанным мыслям и повернулся к нему.
— Все, кому я желал конца, уже получили его. Вам ли не знать.
— А вы прекрасно знаете, что я не об этом, мой дорогой…
— Спасибо вам. За всё.
Эти слова заставили Воланда выдохнуть весь воздух, пока Мастер холодной ладонью легонько сжал его собственную. С трудом улыбнувшись, как после неудачной шутки, Воланд ответил на благодарность:
— Это вам спасибо, мой друг. Вы бы знали, как было мне скучно бродить по Москве без такого сопровождающего.
— Вы тоже знаете, что я не об этом.
Неотрывно Воланд смотрел на Мастера через тени деревьев, и только сейчас в тоскливом взгляде этого человека он начал замечать нечто большее, То, что наверняка видела только Маргарита, то, что было словами вплетено в рукопись. Как жаль, что случилось это так до противного поздно.
— Когда вы догадались?
Мастер снова улыбнулся и посмотрел на дьявола так, как давно не смотрел никто.
Как на дурака.
— Думается мне, что с самого начала, — Мастер склонил голову к плечу, что-то припоминая. — Маргарита Николаевна скрывалась не так долго. Ещё вы не сговариваясь начали называть меня одним именем.
Усмехнувшись с неприятной горечью, Воланд кивнул и увидел их переплетённые руки. Посмотрев на Мастера не моргая, он обхватил его ладонь двумя своими и поднёс к губам, оставляя сухой поцелуй на костяшках пальцев.
Воланд скорее почувствовал, как Мастер легко и аккуратно убирает прядь с его лица за ухо, будто смахивая ненужную маску.
Теперь его ладонь целовал дьявол, с брошью на лёгком пальто и тростью с набалдашником в виде головы Анубиса, что оперевшись о подлокотник стояла рядом.
Когда Воланд отпустил Мастера, тот аккуратно встал и оглядел аллею, как будто знал, что делает это в последний раз. Воланд мог ручаться, что Мастер понимает и знает всё.
— Мне пора.
Оглушенно Воланд просидел пару мгновений на скамейке один и решил, что здесь, хотя бы здесь, он не позволит Мастеру уйти одному. Подхватив трость, он пошел за ним, негромко окликнул:
— Подождите!
И на этот раз Мастер дождался его, разрешая проводить себя до своей личной Голгофы.
На этот и последний раз.
***
Не сговариваясь, вся свита разбрелась по палате, занимая места. Азазело, рыкнув, встал у двери, чтобы сразу прогнать нежелательных гостей, если те по глупости решатся зайти, Фагот с той же целью встал у балкона, теребя в руках веер, то и дело снимая и надевая очки. Бегемот сразу забрался на жёсткую кушетку, на которой сидел уставший от всего человек с покрасневшими глазами — их Мастер. Невесомо, дрожащей ладонью он погладил кота, который боднул его широким лбом в плечо, а потом снова сжал двумя руками медицинскую папку, в которой лежал его только что дописанный до своего конца роман. Стоящая рядом Гелла успокаивающе обнимала Маргариту, которая сжимала руку вампирши и шёпотом звала Мастера, еле дышавшего и ничего не слышащего.
Воланд, до последнего не верящий и надеявшийся, опустился перед Мастером на колени, пытаясь поймать в его остекленевшем взгляде проблеск мысли.
— Sieh mich an, meine Seele. Всю последнюю ночь в подвале они разговаривали на немецком, возвращая старые времена их первых месяцев знакомства. Тогда Мастер признался, что ему нравится немецкий акцент, сделанный Воландом, и его разноцветные глаза, разница которых была едва заметна под причудливыми профессорскими очками. Дьявол же с лёгкостью признался в невозможном — в любви. Пока в окна не засветили фонари людей в форме и на пороге не послышался шум, Воланд успел поцеловать Мастера второй раз за вечер, а затем оставил его посреди книжных развалов и разлитого вина.
Коснувшись истёртой почти до крови кисти руки, Воланд продолжал внимательно смотреть на Мастера, который наконец-то увидел в нём знакомое лицо. Тот час запах лесных трав усилился — Маргарита Николаевна опустилась рядом, гладя Мастера по щеке. Воланд оглядел её и увидел блестящие дорожки слёз на белых щеках.
Дьявол всегда видел застоявшуюся грусть во взгляде гордой ведьмы, которая наконец-то отыскала свою жизнь и сейчас была вынуждена с нею проститься. Никогда прежде эта грусть не проливалась так искренне. Маргарита болезненно заломила брови, когда Мастер прижался к её тонкой ладони.
Рукопись, которую писатель сжимал в руках, очень медленно оказалась перед самым лицом Воланда, в шоке смотрящим на Мастера, который из последних сил протягивал ему папку. Что-то в нём переменилось, на место усталости пришло самое настоящее требование. Мастер требовал от Воланда, чтобы тот сейчас же забрал его роман.
Азазело и Фагот не сговариваясь подошли поближе, не отрываясь смотря на медицинскую папку. Имевший обыкновение громко высказывать своё удивление по каждому поводу Фагот не проронил ни слова, только приоткрыв рот. Азазело нахмурился почти неверяще.
Никогда прежде их хозяину ещё не отдавали свою душу так бескомпромиссно.
Почувствовав, как Маргарита сжала его локоть, Воланд потянулся за рукописью с чувством, будто принимает самый великий дар. Осторожно он вытянул её из подрагивающих рук, всем демоническим нутром чувствуя, как душа писателя нестерпимо льнёт к нему, как после долгой разлуки.
С трепетом Воланд провёл по рукописным строчкам в рамке, чувствуя, как они отзываются ещё большим теплом чем те, что чернилами смешались с типографской печатью в печке знакомого всем подвала.
Рукописи горят, горят вместе с душой автора и втаптываются в пол кирзовым сапогом. Вопрос только в том, хватит ли автору сил и упрямства возродить своё творение, вложив всё, что у него осталось.
Внезапно Воланд увидел на самом уголке папки упавшую каплю, сразу же впитавшуюся в бумагу. Он взял Маргариту за руку и осторожно прижал её к рукописи, потому что знал с самого начала, что забирать Мастера полностью себе одному было бы невиданной даже для дьявола жадностью.
Не отрываясь ведьма смотрела на своё имя в оглавлении, пока Гелла гладила её по мягким волосам. К душам вампирша всегда была равнодушна, но и она с грустью смотрела даже не на саму рукопись, но на процесс её передачи.
Послышался тихий выдох, и Воланд посмотрел на Мастера, обхватившего себя руками в безрезультатной попытке хоть немного согреться.
— Дорогой мой…
Когда дьявол потянулся к нему, из рукописи выпал карандаш, слишком громко для всех присутствующих ударяясь об пол. Вслед за ним без сил упал бы и сам Мастер, если бы не Воланд и Маргарита, которые осторожно прижали его к себе, не позволяя человеку принести себе ещё больше боли. На мягких лапах за Мастером спрыгнул Бегемот, шершавым языком лизнув его свесившуюся руку.
Ловя слабое дыхание, прижимая крепко одной рукой душу, а другой человека, Воланд позволил себе на несколько мгновений уткнуться в чужую шею, пряча свою скорбь. Бестолково шаря взглядом туда-сюда, он наткнулся на голову Анубиса, строго смотрящую вкраплениями драгоценностей с его трости, что стояла рядом, опертая о кушетку.
Мастер слабо зашевелился, и Воланд помог ему приподнять голову, рукой придерживая под челюстью и внимательно слушая, что хочет сказать писатель.
Посмотрев с благодарностью и смертельной усталостью на ведьму, а затем на дьявола, почти беззвучно Мастер спросил:
— Теперь я свободен?
Дождавшись немого разрешения от Воланда, Маргарита улыбаясь закивала, всё ещё роняя слёзы и сжимая плечи Мастера:
— Да. Да, мой любимый, — Маргарите не хватало воздуха, но она продолжала говорить. Вся её речь для Воланда слилась в единый шум, и он одним рывком приподнялся, с омерзением и треском разрывая на Мастере больничную рубашку. С другого конца за рукав потянула Гелла, помогая выпутаться из белых оков.
Теперь перед ними всеми сидел их прежний Мастер, без лихорадочной красноты впечатанной в веки и ран на руках, его извечная челка лезла в глаза, а на плечах была привычная лёгкая рубашка.
Наконец-то Мастер вздохнул полной грудью, как не дышал он слишком давно. Последний выдох поймала Маргарита, мягко прижимаясь к его губам. Дождавшись и осторожно перехватив писателя, Воланд поцеловал его в лоб, чувствуя, как рукопись, лежащая на коленях, стала греть ещё сильнее, а тело в его руках покинул остаток сил.
Гелла помогла ведьме пересесть, чтобы та устроила голову Мастера на своих коленях, Азазело и Фагот вытянули его руки и ноги, Бегемот грациозной поступью залез к писателю на бездыханную грудь, тихо мурлыча.
Встав, морщась из-за колена и опираясь на трость, Воланд снова посмотрел на папку в его руке и Мастера, окружённого свитой, нашедшего покой и желанную тишину на коленях ведьмы, которая только что закрыла ему глаза. До последнего дьявол желал, чтобы всё обернулось по-другому, но сейчас, чувствуя, как страницы под пальцами посылают ему утешение, он понял, что Мастер всегда был верен лишь себе, хоть и отдал себя без остатка Воланду и Маргарите.
Ещё Воланд точно знал, что сейчас Мастер слышит морской прибой и запах белых роз. Все счета были оплачены.
— Пора,— вот и всё, что все присутствующие услышали от Воланда, крепче прижимающего к себе роман.
В следующую секунду пустую палату накрыла тьма.