Work Text:
Когда Мика смог разлепить тяжёлые, будто свинец, веки, за окном догорали яркие краски осени. Светило высокое сизое, поблекшее солнце, лучами мазнуло по лицу, но не принесло ни крохи тепла. А может, проведя столько времени в забытьи, он не смог вспомнить то лёгкое, слабое тепло, когда-то гревшее скулы и веки. Мика перевёл взгляд с незашторенного окна на потолок. Тело непослушное, тяжёлое — раньше с ним такого не случалось. Ничего, Мастер починит. Спит ли он? Или уже трапезничает, или уже наступил час утренней газеты? Осенью солнце столь обманчиво…
Мика, собравшись с силами, вышколенно, немного рвано поднялся с постели — движения как у марионетки в руках неумелого кукловода: резкие, размашистые. Шаг за шагом; беглый взгляд на пыльное зеркало: на лице не дёрнулся ни мускул, и выражение обычное апатичное, будто приклеенное. Мика толкнул дверь и лишь спустя пару попыток вспомнил о хранящемся в кармане сюртука бронзовом ключе. Несмазанные петли пронзительно скрипнули — дело в сырости? Насколько же милосердное, ядовитое небытие забрало его? Мастер, он… Мика тяжёло миновал длинный коридор; лестница на второй этаж была для него непростым испытанием, но он сладил и с ней. Кажется, он слишком давно не ходил. В кабинете Мастера есть вычурный календарь, и если память, худая и обрывочная, не подведёт на этот раз, он сможет понять, сколько времени не вставал. Толстые ковры заглушали его неумелые шаги. Кажется, Мастер постелил их только для того, чтобы скрыть неряшливость Мики. И правильно, Мастер умён: поначалу, когда Мика учился передвигаться, его громкие, неловкие движения пугали прислугу, и те наперебой сплетничали о поселившемся в подвале призраке.
Не сказать, конечно, что они были далеко от истины.
Мика поднял руку, с усилием сжал кисть и постучал в дверь кабинета Мастера. Трижды, отрывочно, как они условились. За дверью слышится недовольный голос, и спустя мгновение она распахнулась во всю ширь.
— Мика-чин! Входи скорее!
Нежный певучий голос отозвался внутри чем-то привычно-странным, липким, и Мика без промедлений заковылял внутрь.
— Смотрите, Мастер, Мика-чин пришёл!
— Нито, сядь, я ещё не снял нужные мерки.
Мастер даже не поднял на него, Мику, взгляда, и внутри снова стало пусто-пусто, но и к этому Мика давно привык. Он встал на своё место рядом со столиком Мадемуазели. Занять бы себя немного… Точно! Календарь… календарь… В прошлый раз ноги стали плохи в пору цветения жасмина. Сейчас за окном голо чернели ветви, отдающие ветру последние листья. Эх, как сложно, Мика — дырявая голова — чертовски плох в арифметике.
— Я скучал по Мике-чину, — тихо заявил Нито, выпрямившись в кресле, покорно вытянув руку, — он так давно к нам не заходил! Смотрите, Мастер, его сюртук пришёл в негодность!
Если бы Мика мог подобраться сильнее, он бы несомненно сделал это под пронзительным, раздражённым взглядом фиалковых глаз. Однако он даже не пошевелился, продолжив смотреть перед собой.
— Снимай, — бросил Шу, словно выплюнул, и вернулся к тоненькой, будто веточка, руке Нито. — Когда закончу, займусь тобой.
Мика попытался исполнить команду, но его непослушное тело только мешало. В прошлый раз ему помогал Назуна-нии, он же неповоротливый растяпа! Нито бросил на него полный жалости взгляд и покачал головой.
— Я помогу Мике-чину.
— Позже. Сначала закончим с костюмом для тебя.
Ладонь Шу легла в мягкие светлые волосы, и Мика предпочёл уткнуться меланхоличным взглядом в оборки на платье Мадо-нэ. Мастер, наверное, сам сплёл это замысловатое кружево. Много времени у него заняла столь тонкая работа? Вряд ли, ведь Мастер такой талантливый, такой умный, такой искренний, когда занят любимым делом.
Мика стоял прямо, будто ему в позвоночник вонзили шомпол — мелодичный звон часов повторился четыре раза. Время обеда. Наконец Мастер махнул рукой, и Нито, замерший на небольшом подиуме, отмер, и с грацией птицы спрыгнул с него, подбежал к Мике. Их взгляды встретились, и в груди у Мики стало теплее; Назуна-нии смотрел на него так, будто действительно скучал.
— Я о стольком хочу тебе рассказать, Мика-чин! — взбудоражено начал он, привстав на цыпочки, чтобы помочь деревянно двигающемуся Мике снять сюртук.
— Нито, обедать, — напомнил Мастер, небрежно бросив игольницу на стол.
— Но…
— Никаких “но”, Кагехира, жди здесь.
Дверь закрылась, щёлкнул вставленный в замок ключ. Мика наконец сделал неуверенный шаг, затем другой. Встать на колени — задача сложнее лестницы, но после нескольких неуклюжих попыток он справился и с ней. Его пальцы не гнулись с той же покорностью, с которой он выполнял распоряжения Мастера, и не славились грацией Назуны-нии, поэтому собрать вылетевшие из игольницы булавки у него никак не получалось. Некоторые вонзились в ладонь, пара застряла под ногтями, но лучше так, чем на них случайно наступит Мастер и испортит обувь. Или много хуже: поранится Назуна-нии. Мастер никогда этого не простит… Слугам тоже достанется…
Мысли увели Мику так глубоко, что он не сразу услышал звук повернувшегося в замке ключа.
— Что ты делаешь, Кагехира?
Мика замер неподвижным изваянием, как был на четвереньках, не решаясь повернуть голову.
— Мика-чин?
Нужно выпрямиться, но тело сегодня решило всласть над ним поиздеваться — неловко дёрнувшись, Мика завалился набок, бестолково взмахнув ногами и руками. В затуманенной, обычно дырявой памяти вспыхнуло и тут же потухло сравнение с жуком, перевёрнутом на спинку.
— Кагехира, хватит! Ты уронишь стол!
Мастер подошёл стремительно и резким движением, будто Мика ничего не весил, поднял его на ноги, хорошенько встряхнул. Ткань сюртука, издав пронзительный треск, поплыла по шву.
— Мастер, хватит! — Нито схватил Мастера за рукав и посмотрел живо, жалостливо, а в Мике сквозь поблекший разум закипела зависть, которая тут же растворилась от взволнованного возгласа: — Мика-чин, твоя рука!
Нито торопливо вытаскивал застрявшие в ладони и под ногтями булавки, пока Мастер, поджав губы, молчал.
— Видите? Мика-чин не хотел, чтобы вы поранились, Мастер! Он же всё понимает!
— И что толку, если он ничего не может сказать? — раздражённый Шу вытянул ладонь. — Руку, Кагехира. Видишь? Он даже кожу не повредил.
— Мастер…
Мика стоял и считал секунды, пока его кисть лежала в ладони Шу. Какое захватывающее чувство; когда он был ещё не столь неуклюжим, и его драгоценный Мастер учил его танцевать. Его рука, затянутая в атлас перчатки, кажется, была тёплой и крепкой. Сейчас же Мика может разве что угадывать, какая она.
— Мастер, — наконец Назуна-ни нашёл силы продолжить: — то, что Мика-чин не может говорить… не делает его другим. Мы же с ним… одинаковые.
— Нито, довольно, иди, погуляй, — Мастер устало потёр переносицу. — Мы много раз с тобой уже обсуждали, что Кагехира не такой, как ты. Ты идеальный.
А Мика — просто запертый в немом плену.
— Но… это не значит, что он ничего не чувствует… — одними губами шепнул Нито, прежде чем покинуть кабинет. На секунду Мике показалось, что в его глазах пляшут слёзы, но это, конечно же, иллюзия.
Вот только мертвецы, пусть и ожившие, не плачут.
***
Мика смутно помнил первую — настоящую — жизнь, но отчётливо, словно оттиск в памяти, помнил смерть. Стояли трескучие морозы, ему было холодно и, кажется, одиноко. Ни одно одеяло не согревало, он метался в горячке, и было нестерпимо больно дышать. Тогда каждый вдох давался с трудом, а дыхание вырывалось надсадным кашлем. Боль, иногда отупелая, иногда пронзительно-острая, сменялась темнотой и холодом. И, наверное, однажды он не смог вырваться из марева беспамятства. Наверное, он даже умер во сне, забывшись и не чувствуя раскалённой, бьющей наотмашь в грудь боли.
После не было ничего, и его тоже. Это не было забвением; за порогом жизни его не ждал страшный суд, а, может, Мика его не дождался.
Потому что он вновь открыл глаза.
На него смотрел его Мастер с жадным интересом и нетерпением. В освещённой тусклыми свечами комнате густо пахло ладаном и тленом разложения. Взгляд остановился на лице Мастера; он облизнул пересохшие губы.
— Ну же, Кагехира, вставай.
И Мика покорно встал.
Тело плохо слушалось, совсем не как раньше, когда он мог грациозно изгибаться в замысловатом танце. Руки больше не могли держать иголку с ниткой, а шаги напоминали шаги заводных игрушек — колени плохо гнулись, как и другие суставы. Но это были такие мелочи, ведь у Мастера — гениального кукольных дел Мастера — получилось оживить мертвеца. Тогда, раньше, он прощал Мике его неповоротливое тело, ждал, что он заговорит с ним… Шло время — наверное, месяцы, — и восторг Мастера понемногу сменялся раздражением. Он денно и нощно искал, где совершил ошибку, почему Мика не смог вновь заговорить и танцевать. Всё реже Мастер смотрел на него, всё чаще запирал в старой комнате, где единственным развлечением Мики стало наблюдать за миром через стеклянные рамы. Цвёл жасмин, затем розы; падали с веток созревшие яблоки, а листья танцевали, как раньше танцевал он сам; затем наступала пора вальсу снежинок, который сменялся трелями птиц и песнями капели. Мика же оказался заперт не сколько в комнате, столько в немой оболочке, негнущейся, непослушной, не чувствуя боле ни шёпота ветра, ни тепла солнечных лучей, ни боли. Весь мир — неуютное посмертие — занимал его драгоценный Мастер, изредка обряжавший его как великолепную Мадемуазель.
А затем появился Нито.
Назуна-нии был совсем как он, и в то же время отличался от него, как день отличается от ночи. Назуна-нии был гибким, грациозным, с живым лицом и ангельским голосом. У него было всё то, чего у Мики больше не было; и вскоре Мика ощутил себя брошенной, неинтересной куклой. Он был больше не нужен. Однако Мастер, видимо в назидание себе, оставил Мику рядом. Но глядя на его апатичное лицо и затуманенные глаза, он всё больше сердился и выгонял его из кабинета в причитающуюся кукле коробку. Мика видел, как Мастер и Назуна-нии гуляли по саду, как они танцевали, и он почти проклинал себя за то, что умер однажды. Чувства бурлили внутри мёртвой оболочки, не находили выхода и впивались в остановившееся сердце, напоминая те времена, когда он умирал, страдая от невыносимой боли. И однажды она — боль — сменилась забытьем.
Мика не спал, мертвецы не способны спать, но разум словно подёрнулся пыльной занавеской, и солнечный свет он увидел лишь спустя какое-то время. За окном было пасмурно; по рамам лупил озлобленный дождь. Взгляд пополз дальше: зажжённые светильники. Никто не зажигал в его коробке свет, кто пришёл к нему? А потом, он понял почему. Рядом с ним сидел Мастер, и Мика почти поверил, что видит сон.
— Кагехира? — голос Мастера звучал строго, но по-своему взволнованно. Он тут же отложил книгу и приблизился к кровати.
Мика сел на постели и повернул голову; фиалковые глаза в свете светильников казались такими… тёплыми.
— Поднимайся.
Мастер протянул ему ладонь, и в этом жесте было что-то родное, что-то, что пробилось через сизый ворох посеревшей памяти. Этим жестом Мастер когда-то приглашал его к танцу. Рука Мики деревянно легла в протянутую ладонь, и висевшая в тусклом свете светильников магия рассеялась. Лицо Мастера стало раздражённым и суровым.
— Теперь с тобой всё в порядке. Не беспокой меня впредь!
Гибкости Мики не хватало, чтобы кивнуть, поэтому он продолжал стоять истуканом, глядя на рассерженного Мастера. Тот просто махнул рукой и вышел из комнаты. Мика остался стоять посреди своей коробки, и ему впервые захотелось заплакать.
Вот только мертвецы, пусть и ожившие, не плачут.
***
— Мне так жаль, Мика-чин, что Мастер не позволяет тебе гулять по саду, — посетовал Назуна-ни, обернувшись на неловко вышагивающего Мику. — Но я рад, что смог упросить его позволить нам погулять вместе.
Мика долго смотрел на Нито, а потом споткнулся, и если бы не он, точно бы свалился в собранную в кучу яркую осеннюю листву.
— Не надо… Я знал, что ты рад, — Назуна-ни как-то грустно улыбнулся и, развернувшись, шагая спиной вперёд, продолжил: — Я же знаю, что ты всё понимаешь. Мастер говорит, что так вышло, потому что он поздно… сделал это с тобой. Что если бы решился раньше, то… ты был бы другим.
“Мастер нашёл, в чём была ошибка? Мне он не говорил. Хорошая новость…”
— Ты сердишься на него?
“Почему я должен сердиться? Мастер подарил мне новую жизнь.”
— В этом весь ты, Мика-чин, даже зная, что Мастер совершил ошибку, не злишься на него, — Назуна-нии тихонько вздохнул и указал на скамейку. — Давай присядем.
Нито помог Мика устроиться: согнул его плохо слушающиеся колени, осторожно откинул на спинку и уселся рядом. Он даже взял холодную руку Мики в свою.
— Мастер не понимает, почему ты… засыпаешь. Не знаю, можно ли это так назвать. Мика-чин, ты видишь сны?
“Это больше похоже на смерть, Назуна-нии, вокруг нет ничего.”
— Нет? Тебе не страшно? — Нито обхватил его кисть крепче, почти судорожно, и заглянул в глаза. — А мне страшно. Когда это начнётся со мной?..
“Мастер починит тебя обязательно, не волнуйся, Назуна-нии…”
— Я… — Нито долго не решался, но наконец выпалил: — Я хочу уйти отсюда!
“Что?..”
— Перед тем, как это начнётся, я хочу увидеть мир. Как можно больше, раз раньше я не успел! Мир такой удивительный! Я… я больше не хочу быть игрушкой Мастера…
“Мастер будет в ярости… Он… любит тебя…”
— Разве это правильно? Мы с тобой словно птицы в клетке, — Назуна-нии с вызовом вскинулся, и в его взгляде засияла уверенность. — Я не хотел, чтобы мою жизнь превратили в кукольное представление! Мастер оживил нас, чтобы потешить своё самолюбие. Для него мы такие же куклы, ему плевать на то, что мы чувствуем! Мы всё ещё люди!
“Но я всё равно не могу оставить Мастера…”
— Мика-чин… — Назуна-нии тихонько всхлипнул и отчаянно замотал головой, однако его глаза остались предательски сухими. — Ты слишком добрый.
На следующий день Мика в очередной раз провалился в беспамятство, а когда вновь обрёл разум, выяснилось, что Назуна-нии действительно сбежал.
***
Мика открыл глаза где-то ближе к зиме — или уже началась ранняя весна? — и, кое-как справившись со слабыми, негнущимися ногами, вышел из наглухо запертой комнаты. С дверью пришлось долго возиться: замок будто заел, и деревянные пальцы с усилием провернули ключ. Тот издал высокий визг и сломался надвое.
“Мастер будет ругаться…”
Ковры в коридоре были пыльными и будто бы даже отсыревшими. Гобелены на стенах оборваны и покрыты сажей. Шаги давались с трудом; лестница и половицы под ногами скрипели, чего никогда раньше не было. Что-то изменилось — это витало в воздухе, но затуманенное сознание Мики пока не могло найти ответ. Он продолжил путь, и в нём начало закипать дегтярное волнение. Особняк выглядел обветшалым и разграбленным. Неужели он пробыл в беспамятстве так долго?! Что случилось с Мастером?!
“Мастер!..”
Шаги давались так тяжело, Мика спотыкался на ступенях, падал, неловко поднимался и ковылял вверх. Скорее! Скорее!!! Нужно найти Мастера!
Дверь в кабинет висела на одной петле сломанная, вычурную костяную ручку выдернули, возможно, мародёры. От роскошной мастерской, в которой раньше Мастер шил им с Назуной-нии и Мадемуазель наряды, не осталось и следа прежнего педантичного творческого величия. Перебитые вазоны, разодранные картины, засохшие и раскрошившиеся цветы. Сквозь разбитые окна в комнату с заунывным воем залетал ветер. Сад был почти прежним, запущенным, но не сгоревшим. Что случилось? Почему это случилось? И где же Мастер?! Мика не знал, что ему думать, и куда идти. Сколько времени прошло? Почему… Почему он не может найти ответы на все эти вопросы?
Мика поковылял дальше по коридору, подволакивая особо плохо слушащуюся правую ногу. Комната за комнатой… Особняк был давно заброшен и разорён, и от страха темнело в глазах. Мика никогда бы не подумал, что когда-нибудь, в посмертии, испытает нечто подобное разъедающее, огромное, страшное. Наконец он добрался до хозяйской спальни, грубо открыл покосившуюся дверь.
В камине чадили сырые поленья, но это едва ли хоть сколько-нибудь обогревало обосновавшегося здесь человека. Его растрёпанные нежно-розовые волосы нелепо торчали из-под тяжёлого одеяла, а в руках он трепетно сжимал неуместно-красивую фарфоровую куколку. Он не обернулся на протяжный скрип, лишь отмахнулся.
— Я не уйду отсюда, Рэй. Нито может захотеть вернуться.
“Мастер?.. Мастер!”
Тишина, повисшая в комнате, видимо, насторожила Шу, и он обернулся. Крупно вздрогнув, он резко поднялся на ноги и стремительно подошёл к застывшему в дверях вторженцу — одеяло свалилось с его плеч, и у Мики внутри всё сжалось. Его Мастер страшно похудел и осунулся. Щеки коснулась ладонь, будто не веря. Наконец Шу издал недоверчивый, каркающий смешок.
— Кагехира? Ты не просыпался больше года.
“Так долго? Простите, Мастер…”
Мика смотрел ему в глаза долго, жадно, пусть он не мог это выразить, но ему было так жаль… Пустые фиалковые глаза были до ужаса похожи на его разномастные стекляшки.
— Убирайся!
Крик Мастера вывел Мику из размышлений, он смотрел прямо перед собой, наблюдая, как Шу, словно одержимый, начал расхаживать по комнате, кусая пальцы до крови.
— Сначала ты… И Нито сбежал… Чёртов Тэншоуин! Он всё испортил! Моя жизнь разрушена! И Нито… он же не вернётся?.. Какого дьявола всё пошло под откос?!
Мика медленно подошёл к тому месту, где до его прихода сидел Шу, и с усилием нагнулся. Осторожно, как мог не слушающими пальцами подцепил тяжёлое одеяло и посадил Мадо-нэ.
Он кое-как расправил одеяло и накрыл плечи замершего у окна Шу. Тот сильно вздрогнул, но Мика продолжал держать одеяло, пока его Мастер не взялся за края, удерживая его самостоятельно.
— Кагехира, ты…
“Я рад, что ты жив, Мастер.”
Шу долго молчал, отвернувшись к окну, и в тишине было слышно, как трещат поленья и завывает в коридоре ветер.
— Кагехира… — Мастер устало трёт переносицу и усмехается. — В конце концов, у меня остался только ты.
“Знаешь, Мастер, с того самого дня, как ты начал учить меня танцевать, у меня был только ты.”
— И знаешь, что? — Шу каркающе рассмеялся, глядя куда-то перед собой: там, на горизонте, полыхал алый закат. — Для меня ты навсегда…
“Знаешь, что, Мастер? Для меня ты навсегда…”
— ...будешь моим самым большим разочарованием.
“...будешь моей самой большой любовью.”
Мика медленно сморгнул, кажется, по щеке бежало что-то горячее, осевшее на губах солью. Слёзы?
Вот только мертвецы, пусть и ожившие, не плачут.