Work Text:
Семьдесят лет в аду — это, пожалуй, слишком много для одной «бюрократической ошибки». У Эдвина есть полное право злиться, у Эдвина есть право на все известные человечеству негативные эмоции, и никто бы не обиделся, если бы он решил на кого-то накричать или со всей драматичностью смахнуть бумаги со стола в кабинете — но Эдвин этого не делает.
Эдвин не делает ничего.
В квартирке, переоборудованной в офис, поселяется новый, совершенно нежеланный гость — тянется за Эдвином из комнаты в комнату, точно ступая по нетвёрдым шагам; серой, тягучей, удивительно плотной дымкой клубится по паутинистым углам и забирается в щели между отсыревших страниц их книжной коллекции; пугает живущих под паркетом мышей и голубей, гнездящихся под подоконником снаружи. Нежеланный гость липнет к Эдвину, как призрачный паразит, от которого не избавит ни один ритуал. Нежеланного гостя зовут Апатия, и он пугает сильнее мрачных сцен убийств, прочих призраков и сверхъестественных существ, с которыми им с Чарльзом приходилось иметь дело.
Эдвин бесполезно запирается (они, черт возьми, призраки — способность проходить сквозь стены ещё никуда не делась) в одной из пыльных комнат, и не выходит оттуда, даже не отзывается, когда Чарльз стучится (понятие о личном пространстве, к сожалению, тоже никуда не делось).
Бесчисленные стопки книг перестают его интересовать, ровно как и новые дела — Детективное агентство временно приостанавливает свою деятельность, и мрачный почтальон, пугающий Чарльза своими внезапными появлениями, только удивлённо косится на скопившуюся на столе гору неразобранных писем. Эдвин не делает ничего, и Чарльз начинает беспокоиться, потому что за тридцать лет их совместной роботы с Эдвином ещё никогда такого не случалось.
Чарльз начинает беспокоиться, потому что теперь понимает — что означали все эдвиновы рассказы, какой смысл имели скетчи и записи в его тоненьком кожаном блокноте, и каково это — на самом деле побывать в аду.
Несправедливо, бессмысленно, совершенно неоправданно.
Эдвин перестаёт быть похожим на самого себя — лишь на тень, на призрак, и на все попытки Чарльза достучаться до него — Эдвин только качает головой и просит оставить его в покое. С каждым днём роскошная белая лилия, стоящая в вазе не столе в его комнате, всё сильнее горбится и морщинится — не смотря на то, что в первые несколько дней Эдвин ещё старался следить за тем, чтобы вода в вазе оставалась свежей.
Чарльз делает то, чего не делал никогда — лезет в бесконечные книги и справочники, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь. До последнего хочется верить, что этому есть какое-то иное объяснение — может, правда паразиты, или какой-нибудь подселившийся дух, или проклятый предмет, да что, чёрт возьми, угодно — но все описанные симптомы относятся только к живым. Случай Эдвина, пожалуй, можно назвать прецедентом — а значит, его ещё не успел описать ни один эзотерик. Случай Эдвина — прецедент, гнетущее последствие пребывания в аду, пытки на столе злобной ведьмы — и со всем этим он предпочитает разбираться в одиночестве, не смотря на то, что Чарльз торчит у закрытой двери по несколько часов.
Он пытается угадать, о чём думает Эдвин, но не может отвлечься от воспоминаний о лестнице и его больных, покрасневших глазах.
Через неделю в Лондоне объявляется Кристал, и Чарльз вытаскивает её за пределы квартиры-офиса до того, как она заметит серый след апатии на всех доступных поверхностях.
Кристал больше не боится репутации городской сумасшедшей, и говорит с ним прямо посреди оживлённой улицы. Чарльз знает — ей хочется рассказать об успехах с налаживанием прежней жизни, но он слишком растерян и расстроен, чтобы слушать её внимательно и вдумчиво. Она не обижается; вместо — хмурится и задумчиво кусает губу, когда Чарльз, путаясь в словах, рассказывает ей об Эдвине.
— Кажется, краткосрочное возвращение в ад расстроило старую рану, — вздыхает Кристал, скользя пустым взглядом по грязной тротуарной плитке. В психологии она, современная девушка, разбирается явно получше умершего в восьмидесятые парня.
— Это продолжается уже больше недели. Ему будто совершенно плевать на всё, будто, — Чарльз запинается, с присвистом выдыхает застоявшийся воздух. — Будто он больше не хочет существовать, и вот-вот попробует призвать Смерть.
— Ты же пробовал с ним говорить, так?
— Я же не совсем идиот, Кристал, конечно пробовал.
— И меня слушать он точно не захочет, — заключает она, и ненадолго в воздухе зависает молчание — относительное, потому что Лондон вокруг продолжает шуметь привычными звуками. Чарльз догадывается — возможно, будь Нико жива, она смогла бы достучаться до Эдвина. Эта её суперспосбность, её слова, имевшие для Эдвина немалый вес — покруче экстрасенских штучек Кристал или способности проходить сквозь стены — была бы сейчас очень кстати.
Наверное, не стоило оставлять его в одиночестве сейчас. Наверное, Эдвину только это и нужно — хотя, вряд ли у него найдутся силы, чтобы сотворить какую-нибудь глупость. Чарльз до сих пор не уверен, могут ли призраки испытывать усталость — настолько сильную, давящую, всепоглощающую — а если и могут, то Эдвин точно глубоко застрял в этом болоте.
— Слушай, — снова оживляется Кристал, когда они сворачивают к тихому участку набережной, не забитому туристами и бесконечными сувенирными лавками. — Тебе не понравится, что я сейчас скажу, но, кажется, я знаю, кого можно попросить о помощи.
Ему уже плевать — хоть Дьявола, хоть Иисуса, хоть сумасшедшую жрицу культа вуду или квалифицированного врача-психиатра — лишь бы Эдвин вернулся в норму, а Апатия навсегда покинула их офис...
— Чарльз, тебе стоит вернуться в Порт-Таунсед и найти Кэткинга.
...тысячу раз — «нет».
***
Призраки не слишком восприимчивы к боли, но падать лицом в сырой асфальт — это, как минимум, унизительно. Чарльз отряхивает невидимую пыль с джинсов, поправляет куртку — угораздило же! Натолкнулся на выброшенное на помойку старое зеркало — со стороны мусорных баков густо тянет гнилой рыбой, и Чарльз спешит поскорее отсюда убраться.
Кажется, в разодранном мусором пакете копошится бездомная кошка — но сейчас прибегать к их помощи нет никакой необходимости. Маршрут до старого склада, где обитает Кэткинг, известен ему даже слишком хорошо.
***
— А, это ты, — Кэткинг, кутаясь в отсыревшую шубу, театрально выгибает брови, будто одно присутствие здесь Чарльза — уже раздражает его донельзя. — С возвращением. Что, соскучился, или снова что-то нужно?
Снова — будто они, будто он только и делает, что бегает к Кэткингу за советом или с просьбой.
Раздражение приходится проглотить. Затолкать куда поглубже в глотку — потому что дома, в Лондоне, Эдвин уже вторую неделю сверлит взглядом стену и вздрагивает с периодичностью раз в пару часов — будто от кошмара, который преследует его и на яву. Призраки не спят, но сны призраками всё же снятся — яркие воспоминания звенят отголоском прошлой жизни.
— Мне нужно, чтобы ты поговорил с Эдвином, — решительно заявляет Чарльз. Десятки кошачьих глаз, наблюдающие за ним из тёмных углов старого склада, насмешливо щурятся.
Точь-в-точь как Кэткинг.
— Да ну? С чего бы тебе просить меня об этом?
— С того, что ему хреново, — звучит довольно прямо и радикально. Вдаваться в долгие, поэтичные описания Чарльз не намерен. — Он перестал брать дела и заперся в комнате. Сутками пялится в стену и вспоминает ад. Он пробыл там семьдесят лет, ты в курсе? И недавно снова заглянул, по милости этой... мымры из потустороннего бюро. А затем постаралась Эстель, и он сейчас... конкретно не в порядке.
Глаза Кэткинга переливаются жёлто-зелёным. Он оставляет свою шубу в покое, и просто смотрит на него — тяжело, почти не моргая, с какими-то совершенно нечитаемыми эмоциями. Почему он вообще согласился с Кристал? Это провальная затея — Эдвин ничего не значит для этого самовлюбленного столетнего ублюдка, ему плевать на всех, для него важна лишь собственная подранная шкура, Чарльз мог бы потратить время на поиск дополнительной информации или попытки разговорить Эдвина, чем на него...
Кажется, ещё до возвращения в Лондон, Эдвин сказал, что белая лилия — подарок от Кэткинга. Тогда он казался просто уставшим — с запавшими щеками, тусклыми глазами и слабой улыбкой. Подарок оказался неожиданно ценным, ведь Эдвин решил потащить его с собой в Лондон — Чарльзу показалось, что это хороший знак — они лучшие друзья, ему важно знать, что Эдвин счастлив — во всех смыслах. Если он не может дать Эдвину то, чего он заслуживает, а Кэткинг может — то Чарльз согласен вытерпеть присутствие этого заносчивого мудака.
Только вот заносчивый мудак выглядит так, будто вся эта ситуация вызывает в нём одно только раздражение и смертную скуку. Хочется выбить из него всё дерьмо, спустить всех собак — но он ждёт, сжав челюсть, и это стоит огромных усилий.
— Что ж, — вздыхает Кэткинг, поднимаясь со своего импровизированного трона. — Мне лестно, что ты думаешь, будто я могу помочь.
— Значит, помогать ты не собираешься.
— А этого я не говорил.
— Имел ввиду.
— Вовсе нет, — Кэткинг приподнимает брови. — Я подумаю над этим. Будь добр, исчезни в зеркале, хватит пугать котов. Зря ты оставил Эдвина одного. Мог бы, не знаю, просто написать эмейл или прислать письмо почтальоном...
— Знаешь что? Пошёл к чёрту, — терпение рвётся, будто натянутая до предела нить. Руки чешутся от отсутствия в них крикетной биты. Чарльз разворачивается, устремлясь прочь со склада — и вслед ему смотрят десятки пар сверкающих кошачьих глаз.
***
У Кэткинга тёмные очки. В туманном, хмуром и абсолютно бессолнечном в это время года Лондоне они смотрятся несуразно и глупо, но Кэткингу простительно — потому что за чёрным стеклом скрываются вертикальные зрачки и жёлто-зелёная радужка. Чарльз хмурится и делает шаг назад, пропуская Кэткинга в офис.
Со спины не разглядеть выражения на его лице, но можно было бы поспорить, что стеллажи с книгами и пыльный ковёр Кэткинг осматривает брезгливо.
— Спасибо, что встретил меня на вокзале, это было так мило с твоей стороны, — язвительно тянет Кэткинг.
— Не заблудился ведь.
— Только благодаря твоей подружке Кристал. Она, кстати, ждёт внизу, — он оборачивается, снимая очки и с намёком кивая в сторону приоткрытой входной двери.
Чарльза ещё никогда так нагло не выставляли из собственного дома.
— Думаешь, я оставлю тебя с ним?
— Думаю, да, — Кэткинг подходит ближе и кивает. Красное, раскалённое напряжение выжигает из паутинистых углов остатки серой апатии. — Это ты попросил меня о помощи, так что не спорь с моими методами. Поболтай со своей подружкой и дай мне поболтать с Эдвином.
Он чуть склоняется голову на бок, приподнимает брови, всё ещё вертя между пальцев тонкую дужку очков. Чарльз не отводит взгляда, пока тянется за своим рюкзаком — если Кэткинг что-то выкинет, Чарльз не оставит от него и мокрого места. В этой ситуации он лишён права выбора — остаётся лишь открытая дверь и робкая надежда на какой-то сдвиг.
***
Эдвин не делает ничего.
Кэткинг, вообще-то, не любит долгих церемоний и не слишком жалует обычные нормы приличия — но в комнату входит после короткого стука, на который, впрочем, никто так и не отзывается.
Эдвин не делает ничего, лишь вяло поворачивает голову на звук, когда скрипит иссохшаяся половица.
— Что ты здесь делаешь? — его голос не звучит так звонко и живо, как Кэткинг успел запомнить. Глаза кажутся воспалёнными и какими-то стеклянными, а аристократически бледная кожа — такой белой, что по цвету начинает походить на наволочку. Вместо аккуратного костюма с накрахмаленным носовым платком в кармашке — расстёгнутая на две пуговицы рубашка и какие-то затасканные длинные брюки. Когда Чарльз говорил, что дело плохо, размер проблемы он явно приуменьшил.
— Зашёл проведать, — отвечает Кэткинг. — Неважно выглядишь. Возвращение в Лондон оказалось более печальным?
Эдвин вновь отворачивается, но Кэткинг воспринимает это как приглашение войти — только прикрывает за собой дверь и проходит дальше, к кровати с пружинистым матрасом.
— Тебя не должно быть здесь.
— Но я здесь.
— Ты должен уйти.
— Вовсе нет.
— Кэткинг, уходи.
— Нет.
— Пожалуйста.
Кровать скрипит. Кэткинг присаживается на край — Эдвин полусидит напротив, безучастно его рассматривает; от вида растрёпанных волос и воспалённых глаз становится не по себе. Эдвин давно умер, но до сих пор Кэткинг об этом не особо задумывался — а сейчас замогильный холод будто пробирается сквозь щели пакета, опутывает ноги и впивается в кожу тонкими иглами.
Кэткинг тянет руку — нерешительно и почти робко, будто от не верного прикосновения Эдвин может исчезнуть, растаять в воздухе неуловимой дымкой — и опускает ладонь на его согнутое колено.
— Расскажешь мне про ад? Слышал, там хреново.
И губ Эдвина касается улыбка — вымученная и слегка насмешливая. Кэткинг задел тему, в которой ничего не смылит, тему, в которой сам Эдвин — эксперт, каких поискать. Он складывает пальцы в месте, пытаясь оттереть что-то от подушечек — привычно отвлекается; сводит брови, будто лишь сейчас в полной мере осознает, о чём Кэткинг попросил, а теперь пытается придумать, как бы послать его куда подальше — или с чего начать рассказ.
Кэткинг слышал его лишь в общих чертах. Скомканный, ограниченный, как сухой отчёт о неудавшемся мероприятии — но Эдвин открывает его с другой стороны. Эдвин, весь серый от усталости и измотанности, добавляет в историю красок — в основном, красную и чёрную. Эдвин описывает пустые коридоры, отзывающиеся эхом на каждый шаг, описывает запах сырости, запах тошнотворной, гниющей крови; Эдвин говорит о чувстве безнадёжности и потерянности — настолько глубоком и сильном, что в нём можно утонуть.
Эдвин говорит о монстре, созданном будто бы каким-то безумный кукловодом из остатков того, что не пригодилось в работе — кукольное паукообразное нечто, снующее по коридорам со скоростью пойманной на свету мухоловки. Эдвин запинается, теряется и оглядывается, будто демон в любой момент может оказаться у него за спиной — и в этой растерянности Кэткинг видит его разгорающуюся жажду к жизни. Кэткинг ловит его трясующиеся руки — Эдвин яростно пытается стереть с ладоней невидимую кровь, которая всё ещё чувствуется, и рассказывает про бесконечную пытку — день за днем, раз за разом, демон не уставал возвращаться и рвать его на куски — только чтобы Эдвин воскрес снова в тёмных коридорах, чтобы эта петля никогда не разорвалась.
И всё по глупой случайности. Из-за дурацкого розыгрыша, который обернулся настоящей катастрофой — обидно так, что жгучие слёзы на щеках грозятся оставить кислотный след. Горло закладывает комом, а грудь сдавливает так, словно на неё сверху наступает неуклюжая лапа кукольного демона. Эдвин чертовски устал — последний визит в ад был ещё хуже, чем семьдесят лет — усилием работы в собственном детективном агентстве почти стёршиеся из памяти.
В этот раз был Саймон. Был Чарльз. Эдвин рассказывает о них глухо и хрипло — он больше не упирается спиной в деревянную спинку кровати — Кэткинг играется с блестящей пуговицей на рукаве эдвиновой рубашки, прижимая к себе ближе. Говорит, будто вся его жизнь — череда нелепых ошибок, совершенных им, другими, или сразу обеими сторонами — Кэткинг слушает молча, тщательно перебирая в голове наиболее удачные мысли, потому что у него — права на ошибку нет.
— Но ведь ты сейчас здесь, — в относительной тишине квартиры Кэткинг слабо узнает собственный голос. Тело под ладонями будто бы отогревается — а призраки вообще так могут? — и плечи Эдвина больше не кажутся такими напряженными. — Не могу сказать о «живом и здоровом», но ты точно здесь. Со мной. Это реально, ты ведь понимаешь?
— Я не могу забыть то, что было в аду. Просто не могу вернуться к нормальной жизни.
Кэткинг слегка жмёт плечами. Ему это знакомо — за сотни лет жизни успело случиться многое, здесь нечему сочувствовать и некого жалеть. Сейчас важнее — складки слишком большой рубашки на его плечах, потрёпанный вид и будущие перспективы — ведь Эдвин не может проваляться ближайшую вечность вспоминая о том, что произошло.
— Ты можешь притвориться, будто это был кошмар. Всего лишь жуткий кошмар, который не имеет ничего общего с реальностью. В реальности — ты тут, в Лондоне. И я тоже, потому что приехал тебя навестить. И подарить новую лилию, потому что предыдущая, похоже, завяла...
Эдвин шумно выдыхает воздух — кажется, что с улыбкой. Кэткинг чувствует себя так, будто шагает по минному полю — осторожно, с расстановкой, балансируя на грани серьёзности и шутки.
— Тебе нужно отдохнуть, — Кэткинг устраивает подбородок на его макушке, наклоняется назад — пока не валится спиной на кровать, утаскивая Эдвина за собой. — Я ни на секунду не сомневался в том, что тебе снова удастся сбежать из ада. И, видишь? Не ошибся. Теперь-то я тебя никуда не отпущу.
— Что ты такое говоришь?
— Правду. Тебе придётся провести вечность со мной. Конечно, у меня больше нет всех девяти жизней, но те, что остались...
— А я думал, что это я сошёл с ума.
— Может быть. Но теперь ты можешь не бояться ни демонов, ни Смерти, ни той рыжей дамы, что гонялась за вами. Ты можешь отдохнуть, Эдвин.
Кэткинг забирается пальцами в кое-где спутанные, совершенно неуложенные волосы. Вряд ли один разговор может помочь Эдвину так, как хотелось бы им обоим — но Кэткингу явно не помешает отдых от сырости и серости Порт-Таунседа, а в квартирке-офисе слишком много пустующих комнат, как для двух призраков.
Им обоим нужен отдых. Кэткинг не уверен, нужен ли призракам сон, но когда Эдвин прикрывает глаза, начинает казаться, что он и правда спит.