Work Text:
Кошмарило Стаха как-то странно. Это Медведь у них был по части пророческих снов: ему однажды приснилось, как Гриф тонет в Горхоне, и Гриф прыгнул с моста нарочно, чтобы доказать, что это все бредни. Вытаскивать его пришлось втроем — не потому, что его затянуло под воду, а потому, что пяткой он вмазался аккурат в розочку от бутылки и перепугался так, что остолбенел. Исидор — эх, Исидор — долго тогда ругался.
Поэтому, должно быть, чуткий, чуткий Медведь и оказался наследником лучше, чем Стах. У Стаха вместо наития был его странный рациональный обрубок, который помогал бы где угодно, кроме Города-на-Горхоне, и какое-то время он им даже гордился — смотрите, мол, как я обхожусь без тонких материй, не то что степняки! Теперь ему было стыдно. Ему снились совершенно не вещие сны. Ему снились одонги с их огромными глазами, режущие его на тонкие полоски или снимающие с него шкуру для шатра (в этом он не определился, во сне было просто страшно, больно и глазасто), снилось, как Симон Каин смотрит на него, вскрытый и искалеченный. Потом ему снился Исидор. Исидор ничего с ним не делал, даже не смотрел, и от этого было страшнее всего.
Проснуться не получалось. Нужно было знать лучше, чем подписываться на панораму кошмаров после бессонных ночей. Но нет, он же был Стах Рубин, воображение у него было таким же бесполезным, как копчик. Ага, конечно. Он — во сне или наяву — сщурился, пытаясь увидеть другой сон, какой-то, какой-нибудь, что угодно, кроме молчания. Стах сменял бы это даже на одонгов со скальпелями (как они вообще их держали?).
Белое платье. Он даже сначала подумал, что просыпается — так у него засияло перед глазами, как будто солнце взошло. Так оно слепило его, когда он по утрам высовывал нос из складов после бессонной ночи. Но белый отдалился, приобрел форму, текстуру, ленты и дурацкие цветочки чуть выше центра, и Стах понял, что это была невеста, не травяная, нормальная. Он таких сто лет не видел: этак со свадьбы… Катерины? Нет, она была в черном, но… Потом он поднял глаза, и у невесты оказалась голова Исидора. Тьфу! Рывком он попытался очнуться, но тело не поддавалось. Таким, видимо, было его наказание за святотатство. Видеть калейдоскоп бесконечных снов, один хуже другого.
А потом невеста стала Форелькой. Ему больше не снилось платье, только её лицо вблизи, и он заметил — было нелепо, да, в невестином-то уборе, — какие у неё смешные короткие волосы. Это когда она только успела остричься — Форель, ты вообще ножницы держать умеешь? И пряди у неё торчали в разные стороны под фатой, и глаза были серые-серые, как первый лед на Горхоне, а он-то думал, что голубые. И он никогда не видел её лицо так близко, наверное, разве что в детстве, когда они сидели на статуе во дворе Горнов и подглядывали за вечерами у Каиных, где Дикая Нина плясала, подхватив Виктора под обе руки. Глупое было воспоминание, да. Он еще говорил им не ходить: серьезно, ребят, Каины — это не Ольгимские, Нина нас проклянет со всеми потомками вместе.
И Форель была красивее Дикой Нины. Сейчас — но и тогда, наверное, тоже. Вот тут память его подводила.
Улыбка у неё мягко задрожала, но уголки губ остались на месте. Она вдруг уставилась на него, перевела взгляд пониже, потом снова уставилась, потом — потянулась головой к нему. Господи, подумал Стах, за что только её засунули в этот кошмар. Если сейчас у неё вытянется шея, как у этой их шабнак-адыр, я в жизни на неё смотреть не смогу. В платье еще этом. Ну и жуть. Форель бы никогда так не оделась.
Что-то его толкнуло. Тяжело навалилось, как будто на грудь ему кто-то уселся. Все, началось. Вот сейчас Форель превратится в глиняное черт-пойми-что или одонга в свадебном платье и вскроет его снова. Так ему и надо. Он попытался закрыть глаза (во сне было неэффективно), но ему не дали — кто-то дернул его за рукав. Кажется, это все-таки была смерть.
Он открыл глаза, и лицо Форельки вдруг стало ближе, чем раньше. Он бы сосчитал её ресницы, если бы захотел. Вот теперь точно — они впервые в жизни были настолько вплотную. Тонкие губы (а все-таки они у неё были красивые) приоткрылись, и она шепнула, зло, как шабнак:
— Пригнись, Стах, я не дотягиваюсь!
Потом он пригнулся, и она его поцеловала. Губы у нее были, как сладостный сон, как самая мягкая подушка, и она все держала и держала его ниже, будто боялась, что если отпустит — он отскочит, как согнутая ветвь дерева. И как будто это была и не Форелька вроде, но и не фантом, не шабнак, не разнаряженный червь — губы-то были нормальные. Глаза он закрыл от неожиданности и теперь боялся раскрыть: будто если раскроет, в свадебном платье будет Исидор, и Стах застрянет с этим мороком на ближайшие часов десять. А когда он все-таки раскрыл, это была Лара. Не Форелька, а Лара.
— Скажи, — открыл он рот, глупо, как рыба, — а ты правда за меня выходишь?
Глаза у неё засияли злобой.
— Стах, не глупи! Весь город собрался — и это я еще не правда за тебя выхожу?
«Весь город» — было мощно. Весь город обычно собирался на свадьбы Хозяек — хотя не Стаху было знать, он-то увидел только одну. И прежде, чем спросить:
— Так это значит, ты теперь Хозяйка? — он оглянулся по сторонам, и вместо всего города вдруг был ковер. Стах поднялся на четвереньки, потирая подбородок. По часам было два — то ли дня, то ли ночи. Локтям было больно.
Стах влез на кровать (черт, господи, спина!), уселся у стены и принялся думать. Форелька, господи. И Исидор в свадебном платье. Но все же в первую очередь Форелька. И весь город. Нет, черт, ну не мог же быть весь город, это же нелепо… Хотя Форелька была такая красивая…
Потом Стах встал и побросал пару вещей в сумку: скальпель, пару пачек антибиотиков, до чего дотянулся. Нужно было немного сухарей и запас воды. Обязательно выменять вяленого мяса. В первую очередь, когда у него пройдёт спина, надо было дойти до Сабурова и попросить разрешения на выезд из города. На войну он бы точно его отпустил.
Если сон был вещий, для Лары он не означал ничего хорошего.