Work Text:
Герман Орф вошёл в зал собраний Инквизиции, держа в руке письмо. Темный конверт с бордовой государственной печатью был ещё не вскрыт, но содержание и так было ясно – Власти не могут больше ждать. Пришло время разрешать неразрешаемое.
Орф взмахом ножа разрезал конверт, пробежался взглядом по каллиграфическим строчкам на гербовой бумаге и произнес таким тоном, будто зачитывал приговор:
— Горхонск.
По залу пробежал шепот. Марк Карминский по привычке пригладил рыжеватые волосы и нахмурился. Об эпидемии было известно мало. Разве что то, что лекарства от неизвестной болезни нет, распространяется зараза быстро, и вообще этот город сам по себе – уравнение с несколькими неизвестными и парочкой иррациональных чисел, которые не давали покоя.
— Сколько? – несмело подал голос кто-то из дальнего угла зала, видимо, надеясь, что решать задачу можно будет коллективно. Точно так же, как два года назад решали начинающийся в Столице мятеж со всеми вытекающими: забастовки, тайные общества, опасно близко подбирающиеся к власти, легко достающееся революционерам в руки оружие на фоне войны и прочее, прочее, прочее… Тогда действовать надо было крайне точно. Марк подумал, что в тот раз в одиночку точно не справился бы. Не видел мирного и быстрого решения, пусть и был главным — хотя, скорее, ответственным. Как за успех, так и за потенциальный провал…
— Один. Поезд сегодня ночью, время тянуть некогда.
Присутствующие переглянулись. Срочные приказы приходили нередко, обычно по задачам, связанным с Армией, но на целый город… Собственный опыт Карминского позволял с уверенностью сказать, что для таких задач хорошо бы взять подготовку, хотя бы пару дней. Из них восемь часов требуются на теоретическое изучение вопроса – тут и история города, и огласка вопроса в нынешних новостях, и архивные документы о схожих делах за последние двадцать пять лет. Двенадцать часов на тайное изучение обстановки вокруг – близлежащие города и местная пресса в первую очередь. И сутки на тайное пребывание в городе – это в первую очередь общение с гражданами с целью “допроса в неформальной обстановке”, анализ настроений, всевозможных слухов и обстоятельств проблемы, уже с возможностью личного свидетельства. Оставшиеся два часа — на составление подробного плана действий с учетом непредвиденных обстоятельств и возможных помех.
—Добровольцы есть?
Этот вопрос считался риторическим – даже если они находились, Орф как глава Инквизиции обычно самостоятельно выбирал наиболее подходящих кандидатов. Хотя исключения и случались, они были довольно редки.
Руку не поднял никто.
— В таком случае, все свободны. Карминский, Манн, вас я попрошу остаться. Ах да, и вас тоже, Лилич.
На последней фамилии он как-то нехорошо улыбнулся.
Дождавшись, пока все уйдут, он жестом пригласил троих сесть и, выдержав паузу, начал зачитывать текст письма. Атмосфера становилась всё более гнетущей. Карминский слушал невнимательно, пытаясь просчитать, к чему клонит Орф. Невыполнимая задача – не новость. Подготовка в этом случае, пожалуй, не нужна – и без того известно, что ничего не известно. Манн известен радикальными методами – он решит, конечно… выжжет полгорода как виновных, и песчанке будет нечем кормиться? Не то, все не то… Сам Орф способен навести порядок без жертв, но сунется он в степь, как же, дождёшься… Без него отдел встанет, он не может подвергать Организацию такой опасности.. Опасности. Ну конечно.
Марк незаметно взял Аглаю за руку и почувствовал, как она сжала его ладонь в ответ. Боялась, значит, а ведь внешне всегда казалась такой невозмутимой, такой серьёзной. Всегда она такой была, никому своей слабости предпочитала не показывать,, и только Марк видел ее разной. Замечал, как она кусала губы, чтобы сохранять спокойный вид. Как она слегка улыбалась, убирая в карман конверт – и вовсе не государственный, обычное письмо от кого-то. Как она смотрела ему в глаза — не пронзая насквозь, а осторожно касаясь сердца. Как однажды пришла на собрание, а в уголках глаз почти блестели слёзы.
— Задача ясна? Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, на западный фронт для подавления диверсантских настроений распределяется…инквизитор Манн.
Он кивнул, взял заранее подготовленную папку с картами, документами, прочими бумагами и вышел. Удивительно, как сам Карминский не обратил на неё внимание — хотя если быть честным с собой, на фоне Горхонска война его волновала мало, а на фоне Аглаи не волновал и Горхонск.
Словно услышав его мысли, Орф хищно ухмыльнулся и продолжил всё тем же нейтральным тоном:
—Для решения эпидемии в Горхонске направляется инквизитор…
Пауза тянулась, тянулась, казалась невыносимо долгой, мысли превращались в концентрированное ожидание, в горле встал липкий комок страха….
— Лилич.
Фамилия кнутом просвистела в воздухе. Повисла гнетущая тишина. Аглая неестественно выпрямилась и крепче сжала руку Марка.
—Имеются ли у кого-либо возражения?
Очередной вопрос был задан будто бы в пустоту, но Карминский не мог не заметить пристальный взгляд Орфа. Он будто вгрызался в грудную клетку, ломал ребра и приковывал к месту. Марк умел скрывать чувства, но сейчас ему казалось, что весь он виден как под микроскопом. Говори не говори свои возражения, и так все ясно. Приговор Аглаи окончателен и обжалованию не подлежит. Во рту пересохло, он хотел было что-то сказать, но не сумел.
— Если возражений нет, то Карминский отправляется вслед за Манном, на северо-западный фронт. И кстати, Марк, отпустите уже Лилич.
Внезапное обращение по имени пронзило его электрическим током. Он отдернул руку и опустил взгляд, как пристыженный школьник. Аглая оставалась спокойной, но ее пальцы сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь.
— Ad impossibilia nemo obligatur, – шепнул он ей, чтобы хоть как-то успокоить. Именно эту фразу она однажды приписала ему в конце письма, совсем давно, когда он впервые оказался на грани провала и уже выбирал между петлей и позорным дезертирством. И все-таки вышел тогда сухим из воды, доказал тогда себе и им, что для человека такой должности нет ничего невозможного.
Аглая грустно улыбнулась. Редко она так снимала маску, только когда ей было нечего терять.
В груди сжалось от этой улыбки. Уж лучше час смотреть в глаза Герману Орфу, уж лучше пройти через десять допросов, чем чувствовать себя… вот так.
— А, а можно я вместо Лилич? А ее, ну, на фронт… Ну пожалуйста…
Вышло совсем уж нелепо, и Марк мысленно обругал себя. Тряпка. Не смог вовремя рот открыть. В первом классе и то смелее был, когда с училкой спорил, а сейчас расклеился, когда надо в руки себя взять.
— Похвальное стремление, Карминский, даже во многом благородное. Интересно, откуда у вас внезапно взялся такой энтузиазм, – протянул Орф.
На ум пришёл шаблонный ответ о стремлении решать невозможное, доказать собственную полезность, что-то совсем уж возвышенное о государстве… Нет, нет, и еще раз нет. В такое он сам бы не поверил. Господи, ну почему в голове ни одной нормальной мысли, и только колокольным звоном билось о стенки черепа единственное слово: Лилич, Лилич, Лилич…
— Не можете объяснить? Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Вы свободны, Карминский.
Он почувствовал, как смотрит на него Аглая, и не смог заставить себя взглянуть ей в глаза еще раз – в то, что это последняя возможность, мозг верить упрямо отказывался. Он не глядя взял папку с делом со стола, развернулся и вышел. Тяжело хлопнула дверь, словно ставя печать на приговоре.
Марк прошёл по слабо освещенному коридору и вышел на улицу. На душе было мерзко. Он пытался успокаивать себя тем, что решение Орфа было готово ещё до того, как он распечатал конверт, что вся эта сцена нарочно подстроена, чтобы ткнуть его побольнее – вот, мол, в душу к другим когтями лезешь, а если к тебе так? – но непохоже это было на обычную прививку от лишних привязанностей. Скорее уж на ампутацию. Ну и так и надо, со злостью думал Карминский. У инквизитора вместо сердца должен быть металлический счётчик, ржавчину с которого полагается регулярно хоть кислотой чистить, хоть наждачкой скрести, если не берёт. Лишь бы не было ничего лишнего, мешающего, заражающего… Как своевольная Лилич.
Звучала эта речь хорошо, пафосно, хоть в печать пускать и на следующем собрании зачитывать в назидание будущим поколениям. Вот только легче от неё не становилось.
Карминский не глядя опустил руку в карман плаща и достал пачку сигарет. Зажигалки не оказалось – пришлось просить у случайных прохожих. У первого не оказалось, второй послал в пешее эротическое, но курить хотелось страшно, и он упорно останавливал каждого, кто проходил мимо. Наконец в темноте вспыхнул огонек, Марк затянулся и закашлялся. Ментоловые курила только Аглая.