Work Text:
Кажется, ее особенно и не охраняли – куда денется. Во всяком случае, когда Артемий, устав от уговоров, схватил ее за предплечье и потащил прочь из Собора, Аглая, поскальзываясь в луже крови, заметила тело лишь одного исполнителя, которому не посчастливилось встать на пути Гаруспика. Спустя несколько минут за спиной прогремел первый залп. Обернуться страшно. Только идти вперед еще страшней.
Порывы встречного ветра толкали в грудь, шептали приказ – вернуться и сгореть, согласно воле Властей. Тяжелые низкие облака, обагренные отблесками пожара, давили на плечи, напоминали о неотвратимости ее участи. Высокие травы тянули к земле, где и суждено ей упокоиться. Власти, пусть и занятые погребением города, не были готовы отпустить провинившуюся игрушку. Как она сама – ослушаться прямого приказа. Их гнев тянул ее назад. Только воля Артемия была сильнее, и Аглая следовала за ним слепо. Наутро же степь окрасилась в цвета крови и пепла.
Аглая привыкла считать себя стойкой, но степь выматывала ее. И дело не в том, что даже в самом истощенном бунтом или стихийным бедствием городишке ее всегда ждали свежезаваренный кофе и чистые простыни. Тусклый осенний пейзаж ничуть не отличался от мест, что они миновали часы и дни назад: тот же низкий пожелтевший кустарник, клоки высохшей травы, редкие валуны. Даже солнце, едва видимое за желтушной дымкой, светило вполсилы. Артемий утверждал, что по весне степь окрашивается яркими цветами. Нужно лишь дождаться, когда проклюнутся первые ростки, а талый снег побежит веселыми ручьями к низинам. Проверять не хотелось. Аглая была убеждена: они ходят кругами и ни на шаг не продвинулись с той ночи, когда горел Город и плакала кровью Степь. Встретят они весну – белыми костями, обглоданными мелким зверьем, укутанными сухими стеблями, а в черепах совьют гнезда полевки.
Аглая чувствовала себя обузой. Тело ныло от непривычной нагрузки, и каждый шаг требовал величайшего усилия. Отдых нужен был все чаще, и, опускаясь без сил на землю, она думала, что не сможет подняться вновь. Проваливаясь в кротовую нору или путаясь в высокой траве, кляла себя за то, что предпочитала проводить вечера за пыльными книгами вместо длинных прогулок. Артемий тоже выглядел усталым, впрочем, не более, чем в день их первой встречи. Он сидел ссутулившись, опершись на колени и опустив голову, но Аглая думала, что один он мог бы идти весь день без отдыха. Ровно через четверть часа он поднимался, расправлял плечи, будто стряхивал усталость, и вел ее дальше, вглубь степи.
Когда они наткнулись на покинутую стоянку кочевников, Аглая было ободрилась. Очевидный факт, в который после дней в городе было почти невозможно поверить – за его пределами жизнь идет своим чередом. Но Артемий лишь бросил: «Пойдем». И видя, как он беспокойно оборачивается в сторону, куда ушли степняки, на ходу проверяя заряд карабина, Аглая почувствовала, как возвращается утихшая под грузом усталости тревога. Вряд ли до степняков успели дойти слухи о Служителе, бросившем свой народ умирать сиротами в огне и лихорадке ради кровавой ведьмы. Но в этих местах неосторожное слово или хорошие сапоги могут стоить жизни. Теперь в тихом гуле степи Аглае чудились слова чужого языка, в шорохе крыльев взметнувшейся птицы – шелест инквизиторской формы, а далекие валуны оборачивались мрачными фигурами исполнителей. И завидев вдали очертания незнакомого городка, она не сомневалась, что с каждой стены будет смотреть ее собственный портрет с обещанием хорошей награды.
Но спустя годы Аглая вспоминала другое.
В уюте счастливого дома ей грезились терпение и нежность, с которыми Артемий подхватывал ее, готовую упасть, сдаться и сгинуть. Как принимала жестяную кружку с горьким отваром, казавшимся слаще меда оттого, что травы собраны знающими руками для особенного человека.
Как подул свежий ветер и болезненная желтая пелена спала, освободив бескрайнее небо и звезды, носившие имена быков.
Как Артемий признался: “Степь проклинает нас. Но я найду место, где травы безмолвствуют. И научу их песням о тебе”.
Как он наклонился, чтобы коротко коснуться сухими обветренными губами ее губ и, смутившись от собственной дерзости, зашагал к загорающимся огням города. Уже ночью, уносясь прочь в пустом вагоне товарняка, прячась от пронизывающего ветра под одним одеялом, Аглая вернула поцелуй. И впервые за долгое время провалилась в сон без Властей и кошмаров.