Work Text:
Что-то щекотное побежало по переносице. Роланд лениво мотнул головой — даже руку поднимать не хотелось, но щекотка повторилась, и он сморщился, отмахнулся — и услышал тихий смех над ухом. Приоткрыв один глаз, он увидел над собой личико озорного эльфа в обрамлении ярких волос. В руке эльф держал одуванчик. Роланд, пусть и сонный, не мог ему не улыбнуться.
— Не надо… — попросил он, но эльфов бесполезно просить о пощаде: одуванчик мягко коснулся переносицы. Роланд попытался перехватить его, но не тут-то было — пальцы поймали воздух, над ухом снова раздалось хихиканье. Он вздохнул и открыл глаза.
Солнце, солнце омывало их со всех сторон — они отдыхали в тени пышных сиреневых кустов, в зелёном свечении, в благоухании; тяжёлые гроздья покачивались над головой. Оливье лежал рядом, уткнувшись лицом в скрещённые руки; его чёрные волосы рассыпались по плечам и спине, и стоило только чуть двинуть рукой — и Роланд мог бы коснуться его бока или пропустить между пальцев гладкую прядь. Неподалёку стояла корзинка для пикника, а дальше сверкала и переливалась Сена, пёстрая от прогулочных лодок, от мужчин и женщин в праздничной воскресной одежде. Роланд всё это пил, как измученный путник, припавший к пустынному оазису — и солнце, и близость дорогих людей, и мирную, идиллическую картину, ведь только вчера всё было иначе…
Только вчера вечером они — промёрзшие, вымотанные до предела — вернулись с задания в Альпах, где несколько дней загоняли банду вампиров, и теперь наслаждались законным выходным и тем особым чувством, которое бывает, когда заканчиваешь тяжёлое, но хорошее дело и наконец-то можешь после него отдохнуть. Да, отдых!..
— Ты разве не хочешь смирно полежать? — поинтересовался Роланд, щурясь от игривых солнечных лучей, прыгающих между колышущихся веток. Астольфо снова потянулся к нему одуванчиком; Роланд попытался поймать цветок — тщетно, слишком хорошая реакция у маленького охотника.
А ведь он — двенадцатилетний — впервые оказался на таком долгом и сложном задании. Самый младший в двух отрядах — кроме него, был только ещё один пятнадцатилетний мальчик, но всё же между пятнадцатью и двенадцатью огромная разница, первый — уже почти юноша, второй — совсем ещё ребёнок, — он ни словом, ни действием не запросил снисхождения. Так же, как и все, терпел длительные переходы; так же, как и все, лазил по пещерам; так же, как и все, вставал на дежурство ночью. Причём Оливье ещё предложил было не будить в первый раз, потому что даже взрослые охотники были изнурены тяжёлым днём, но Роланд сказал, что Астольфо потом им этого не простит. Поэтому единственной привилегией маленького охотника было то, что в краткие часы сна он мог свернуться под боком у него или у Оливье. Но ни единой жалобы, ни единой слезы!..
И вот теперь они — взрослые — лежали без сил, а он, кто, казалось бы, должен был теперь спать без задних ног, был полон энергии. Редко на него нападал такой озорной стих; куда чаще он напоминал маленького взрослого, чем ребёнка, как сейчас.
Именно Астольфо, проползя в одну пещеру ходом, по которому никто из взрослых не смог бы пройти, вывел наружу с десяток детей, которых вампиры держали в плену. Когда он вернулся, на его светлом плаще виднелись брызги крови, и перепуганный Роланд опустился перед ним на колени, чтобы найти рану — но Астольфо, хмурый и сосредоточенный, сказал: «Это не моя кровь». Несмотря на серьёзный вид, взгляд его светился торжеством.
Может, именно поэтому сейчас на него нашла такая непривычная игривость.
Роланд улучил момент и попытался сграбастать его в охапку: даже разошедшийся Астольфо, если уложить его рядом и обнять, успокаивался, как пойманная в ладони птица — или, как выражался более прозаически настроенный Оливье, как взятый за шиворот котёнок. Замирал под рукой, утыкался лбом в плечо или в бок, сворачивался клубком и так лежал.
Но сначала его надо было поймать. Роланд, уставший, да ещё вдобавок сонный, двигался не так быстро, как обычно, и Астольфо ускользнул от его рук в последний момент — ушёл в сторону перекатом, на мгновение вынырнул из тенистого сиреневого убежища и очутился на солнце, которое облило его золотом с ног до головы. Тут же вернулся обратно: одному, видимо, было скучно. На этот раз зашёл с другой стороны и уселся рядом с Оливье, скрестив ноги, как маленький портняжка.
— Оставь меня, — загробным голосом сказал Оливье, не поднимая головы. — Я старый, я хочу отдыхать!
Астольфо смешно наморщил острый нос:
— Тебе двадцать четыре.
— Я думал, в твоём возрасте это считают старостью.
— То есть ты думал, что я глупый? — опасным тоном спросил Астольфо, склонившись к нему поближе.
— Боюсь, ты навлёк на себя кару, — заметил Роланд, переворачиваясь на бок и подпирая щёку ладонью, чтобы удобнее было наблюдать.
— Мне всё равно. Я умер.
Астольфо только фыркнул и принялся перебирать его волосы, потом начал заплетать косу. Под руку ему попалось соцветие сирени; немного подумав, он начал подбирать такие же маленькие цветки и вставлять их между чёрными прядями.
— Интересно, почему надо мной он издевается, а с тобой обращается, как с принцессой? — засмеялся Роланд.
— Я б дал тебе пинка за принцессу… — невнятно откликнулся Оливье. — Но так лень…
Астольфо вскинул на Роланда длинные ресницы-стрелки, заулыбался, снова вернулся к своему занятию. Солнечные лучи скользили по его плечам, по волосам и по бледному лицу, а порой на секунду касались щеки, как будто ласково целовали — и тут же скрывались за листьями сирени. Роланд смотрел на него и Оливье — и впитывал, впитывал всем собой — их, и сирень, и лучи, и весь этот солнечный, спокойный, мирный день, и чувство такой огромной любви, что казалось, она не поместится даже в его большом сердце.