Archive of Our Own

Хонджун замечает ломаные линии на своей шее где-то в середине весны. Он не уверен, когда метка проступила — может, ночью? — и сначала его сонный мозг вообще не способен её осознать.

Он заканчивает чистить зубы и умывается, стараясь не обращать внимания на странное пульсирующее ощущение где-то в затылке. Умывается ещё раз, и, когда рука скользит по шее, натыкаясь пальцами на участок горячей кожи, игнорировать больше не получается.

Это его метка — место, где его впервые коснётся его соулмейт.

Его соулмейт… В обозримом будущем Хонджун, видимо, должен кого-то обнять? Вот прямо чтобы кожа к коже? Он не в восторге от этой идеи на самом деле, но решает пока об этом не думать. Наверняка это произойдёт даже не при первой встрече, если он позволит кому-то быть к нему вот так близко и касаться его шеи. Успокоить себя не выходит, и Хонджун накрывает метку ладонью, поддавшись желанию спрятать её, будто новоявленный соулмейт уже поджидает его за дверью и готов накинуться прямо сейчас.

Метка под левым ухом, ближе к плечу, и пока это просто набор линий — острый угол вверх, такой же угол вбок и как будто потерявшаяся наклонная прямая. Хонджун думает, что линии выпуклые, но нет — они не ощущаются иначе, чем остальная кожа, только немного горячее.

Он подавляет желание найти водолазку, когда выходит на завтрак.

Родители и Бумджун замечают сразу, и вот они искренне рады, а сам Хонджун до сих пор не понял, что чувствует. Словно он всё ещё не проснулся окончательно.

— Я думаю, тут у тебя звезда, — говорит брат после придирчивого изучения. — Кстати, а это что?

Он ловит Хонджуна за руку и заставляет повернуть ее локтем вверх — и там что-то вроде цепочки. Треугольные звенья прямо над локтем, так, что самому Хонджуну было безумно сложно её рассмотреть, и сколько времени он проходил с этой меткой, он даже не может представить. Не то чтобы у него была привычка рассматривать свои локти.

Это стандартно, думает Хонджун, под неудобным углом вывернув руку, чтобы посмотреть на вторую метку. Или — первую? Почему-то он уверен, что она была первой. Две метки — самый частый случай, какой только может быть. Куда чаще, чем зацикленные друг на друге соулмейты с одной разделённой меткой, как, например, у его родителей, или чем три и больше.

Постепенно он привыкает к этим меткам. Они перестают восприниматься как что-то чужеродное и навязанное, кажутся просто следами на коже.

Никто не пытается, как в романтических дорамах, повиснуть у него на шее, чтобы совместить их звезду.

Через полтора года Хонджун просыпается от того, что отлежал себе правую руку — и пытаясь в темноте с едва разлеплёнными глазами размять её, чтобы разогнать кровь, он понимает, что что-то не так.

Да, рука онемела.

Вот только кожа под его пальцами горячая — от запястья и до плеча, до шеи. Хонджун проводит ладонью несколько раз, а потом до него доходит.

Это... метки?!

Это целая прорва меток!

Еще одна ломаная линия, но не с такими острыми углами, как его первая замеченная метка, — между локтём и запястьем.

Витиеватая кривая на ладонь выше локтя, как будто кто-то упражнялся в каллиграфии прямо на коже Хонджуна. Небольшой круг прямо на плече, поверх выступающей ключицы.

Он рассматривает это богатство в ванной, каким-то чудом едва ли не телепортировавшись туда, и решает осмотреть себя всего, просто на всякий случай.

Ломаная линия, такая же, как на руке, обнаруживается прямо под пупком, заставляя его недоумевать, что это может значить и как можно соприкоснуться так.

И ещё один круг, будто мишень, впечатан в солнечное сплетение.

Пять, в ужасе понимает Хонджун, пересчитывая новые рисунки на своей коже.

Что это такое? Что он — такое? Как может быть так много... Ему кажется, что это неправильно, несправедливо, как будто с его душой что-то не в порядке. Словно он сам — что-то странное.

Он ловит себя на том, что обводит контуры незаконченной звезды в надежде, что это может успокоить — хотя, конечно, до их встречи в метке нет никакой эмоциональной связи. Никакой поддержки, которую он мог бы получить.

Или — наоборот — он мог бы получить ужас и отвращение. Примерно то, что чувствует сам, разглядывая себя в зеркале.

Что он скажет этой... этому... тому, кто обнимет его в будущем? Прости, у меня есть ещё шестеро в листе ожидания?!

Почему-то его семья относится к его меткам гораздо проще, чем он сам.

— Это ведь правильно, — говорит мама, заставляя его пить свежезаваренный чай прямо на кухне — ему пришлось сделать вид, что он проспал завтрак, и выйти, когда отца и брата уже не было дома. — Тебя должны любить как можно больше людей!

— Разве это так работает? — На третьей чашке Хонджуну уже не так хочется плакать, как было ночью, когда шок переполнял его с головой. — Я просто... их так много!

— У твоей прапрабабушки было пять соулмейтов, — мягко говорит мама. — Это значит, что у тебя большое сердце, милый, вот и всё.

У него горят уши, так что Хонджун решает сбежать в свою комнату с ещё одной чашкой в руках, прежде чем мама успеет сказать что-нибудь ужасно смущающее снова.

Она посмеивается, словно его семь меток — это что-то милое. Приятное. Повод быть счастливым.

Не клеймо.

Брат считает, что его метки — это круто и повод для гордости, но хотя бы не пытается на своей точке зрения настоять. Он выкраивает время, чтобы чаще оставаться с Хонджуном вдвоем и заниматься чем-нибудь вместе или даже просто — подольше поговорить.

Хонджун не выдерживает в середине одного такого разговора, потому что в очередной раз накрывает ощущением неправильности. У него и так есть замечательные близкие люди, куда ему ещё — столько?

— Почему это просто не можешь быть ты?! — Он не сдерживается, перечеркивая весь их спокойный обмен репликами про новый проект Бумджуна.

Брат, пойманный врасплох, замолкает ненадолго.

— У близких родственников не бывает меток. — Улыбка у него немного грустная, и Хонджун сам чувствует слёзы, подступающие к глазам, потому что это просто несправедливо.

Так же несправедливо, как быть заклеймленным таким количеством меток, что пальцев одной руки уже не хватает, чтобы их сосчитать.

— Но я ведь и так у тебя есть, — продолжает Бумджун.

Это немного примиряет с рисунками на коже.

Через год, когда на всё той же многострадальной правой руке вылезает ещё один круг, на этот раз на запястье, Хонджун просто смотрит на него секунд пять, мысленно регистрируя восьмую метку, и возвращает взгляд к монитору, чтобы в очередной раз обновить почту.

Не то чтобы он ждал, что ему реально ответит хоть кто-то из небольшого списка компаний, когда посылал своё письмо — нажав кнопку «Отправить» только спустя несколько недель после того, как закончил его писать, успев от нервов расчесать себе шею и предплечье почти до крови.

Эта идея пришла к нему так же, как большинство его меток: где-то во сне, одним озарением, наложившись на его мечту о славе. Он хочет, чтобы его творчество имело смысл — про карьеру айдола он задумывается после того, как проступила вторая группа меток, будто подтолкнув его к этому решению.

Ему кажется, что так будет проще найти такую толпу людей. Мысленно Хонджун представляет их, как неоформленные кляксы, висящие на его правой руке. Ещё год назад он чувствовал их, как гири, но сейчас они наоборот словно помогали его рукам шевелиться.

На восьмой метке Хонджун говорит, что хватит ждать ответа. Он не рискует повторять ситуацию с многостраничным изложением идей, так что просто просматривает доступные агентства и успевает побывать на паре кастингов, прежде чем ему звонят из KQ.

Человек на том конце провода представляется как Иден.

При личной встрече он протягивает поклонившемуся Хонджуну руку, и тот, замешкавшись, не сразу соображает протянуть свою в ответ.

Иден ждёт.

Он выглядит спокойным и каким-то... заземленным, и Хонджун сам успокаивается довольно быстро, когда проходит первый шок от того, с кем он разговаривает.

И от того, что у него не просят спеть или станцевать.

От того, что Иден говорит с ним — ну, не как с равным, но так, будто Хонджун и его креативный замысел стоят внимания и времени.

Хонджун ждёт критики, но Иден замечает, что у него отличные идеи. То, что способно выделить новую группу из сотни таких же, дебютировавших одновременно. Конечно, концепт нужно отредактировать и, возможно, что-то поменять, и быть очень осторожными в первом альбоме, но KQ заинтересованы в том, чтобы это воплотить.

У него нет гарантий, что всё получится.

У него нет гарантий, что у них будет группа. Что у этой группы выйдет первый альбом.

У KQ нет базы для работы с трейни, но есть несколько музыкальных продюсеров и хореографов, которым, возможно, будет интересно взяться за новый проект. Есть директор, который согласен это финансировать.

Вообще, это похоже на сон, думает Хонджун, щипая себя за запястье.

— Кое-кому из нас слишком понравилось твоё письмо. — Иден, глядя на него, трёт свое собственное запястье, сдвигая часы, так что становится виден силуэт птицы, расправившей крылья, на его коже. — Такому же любителю воображать.

Он улыбается каким-то своим мыслям — или, может, хлопнувшей двери, — потому что у зашедшего в кабинет заспанного человека в мятой майке и накинутой на плечи толстовке такая же птица на предплечье.

— Маддокс, ты все проспал, — Иден смотрит на него... тепло, так, что Хонджуну хочется провалиться куда-нибудь от неожиданного смущения, а ведь их метка — золотистого цвета, самая распространённая, самая удобная для индустрии, просто очень тесная дружба. — Это Ким Хонджун, это он написал то письмо.

Маддокс просыпается мгновенно, присвистывает и широко улыбается Хонджуну, выпутывая из своей кудрявой спутанной челки очки, чтобы нацепить их на нос.

— Кажется, я знаю твоё любимое аниме. — Это звучит без насмешки, скорее как приглашение разделить тайну, как знак, что он действительно внимательно изучил идеи Хонджуна и что тема борьбы пиратов за свободу ему тоже очень понравилась. — Кстати, я, пока читал твое письмо, думал, что летающий корабль подойдет лучше плавающего!

Иден выгоняет их из кабинета, выдав Хонджуну папку с документами и махнув рукой, когда Маддокс спрашивает, можно ли ему забрать «нового друга» в студию.

«Новый друг» не успевает осознать, что происходит, но тоже кивает в ответ на предложение — Маддокс направляет его по запутанным коридорам, придерживая за локоть, шагая слишком быстро, и Хонджун цепляется за его плечо, пытаясь немного притормозить.

Из под его пальцев будто вырывается статическое электричество — подушечки жжёт, и жжёт руку там, где сжимаются горячие пальцы Маддокса.

Там, где его — скорее всего — первая метка.

Треугольники, соединенные в цепочку.

— Ауч! — восклицает Маддокс, внешне совсем не удивленный. — Я и забыл, как это ощущается! Идём-идём!

Он тащит Хонджуна дальше, словно ничего не произошло и Хонджун не замер, обескураженный, на долгое мгновение. Словно Маддокс... Разве он не должен был сразу всё почувствовать?

Страх вперемешку с предвкушением.

Деятельная болтовня Маддокса успешно забивает это всё.

Они рассматривают метку — напоминающую песочные часы — уже в его студии.

— Часы, — задумчиво говорит Хонджун, чувствуя, как остатки тревоги, страха быть непонятым и сделать что-то не так отступают на самые границы его сознания. — Может, нам нужна машина времени?

— Машина времени на летающем корабле! — соглашается Маддокс.

Он тоже в предвкушении. Он тоже рад их общей метке. Хонджуну. Его идеям. Возможности придумывать что-то необычное вместе.

Маддокс любит музыку. Собак. Свою работу.

Его эмоции гудят на расстоянии вытянутой ладони — и Хонджун с глубоким вздохом позволяет себе к ним прислушаться.

От метки снова расходится статическое электричество — Маддокс вздрагивает, но тут же понимающе кивает.

Получится или нет — главное, что Хонджун знает: он уже не один на своей дороге к мечте.

Метка на шее нового трейни — нежно-розовая буква Y, небольшая и аккуратная, выглядит очень естественно. Особенно когда Юнхо улыбается, чуть наклоняя голову, и розовые линии под его правым ухом проступают еще чётче. Ничего не выглядит чужеродным.

Хонджун думает, что мог бы завидовать — звезду у себя на шее он на всякий случай прячет под слоем тонального крема или под воротниками. Даже если бы эта метка уже была активирована, Хонджун не уверен, что ему хватило бы смелости её показывать. Он уже под взглядом индустрии, нет нужды тащить на суд публики кого-то ещё, тем более — соулмейта.

Вместо зависти Юнхо вместе со своей меткой, со своим уверенным присутствием в тренировочной вызывает у него ответную улыбку.

Первые дни они говорят только о музыке, но Хонджун начинает гадать, как выглядит его соулмейт. Представляется идеально-милая девочка, потому что у идеально-милого Юнхо должен быть кто-то подходящий ему.

Или мальчик, исправляет Хонджун свои мысли, когда оказывается, что, несмотря на свой мягкий вид, Юнхо умеет быть упрямым и стоять на своём, и он бы не стал ничего прятать, кто бы ни был его соулмейтом.

Юнхо касается метки, когда думает, что его никто не видит, и спустя пару дней начинает откровенно тосковать. Он рассказывает Хонджуну про своего соулмейта — это все-таки мальчик. По словам Юнхо — милый, неловкий, не всегда умеющий подобрать правильные слова в разговоре и постоянно витающий в облаках. По обмолвкам Хонджун добавляет в это описание «забитый» и «с проблемами в школе» — и вспоминает себя. Как в школе он казался себе ещё меньше, ещё ниже в попытке уйти от чужих взглядов, закутавшись в очередное безразмерное худи как можно плотнее, чтобы никто не мог рассмотреть ни что у него на коже, ни, тем более, что у него внутри.

Хонджун представляет кого-то своего роста, только куда более мягкого и тихого.

Минги, на шее которого уже знакомая Y, смотрит на Хонджуна с еще большей высоты, чем Юнхо, и рэпует словно чужим голосом — грудным и глубоким, будто этот голос принадлежит Минги из будущего, где он уже врос в свои широченные плечи и длинные конечности.

Они ужасно милые вместе, особенно когда сидят после тренировок друг у друга на коленях, обнявшись так, чтобы совместить метки. Наверное, как-то так они и сидели, когда эти метки проявились.

Хонджун задумывается о том, чтобы бросить всё и сбежать, когда вот это вот... соулмейтство начинает переполнять тренировочную. Но — у него уже есть Маддокс и их чат, полный идей, которых хватит лет на пять, зарисовок песен и даже первых миксов. С парочкой провалившихся друг в друга младших Хонджун как-нибудь справится.

Пару недель спустя — или с прихода Минги прошел уже почти месяц? Хонджун за работой теряет счёт времени — их ждут на вокальной тренировке. Нежелание туда идти витает в воздухе, такое явное, что Хонджун, не долго думая, хватает младших за шивороты и пытается оттащить их друг от друга. Минги и Юнхо синхронно отмахиваются, Юнхо цепляется за предплечье, ладонь Минги вслепую пластается по животу — а пальцы Хонджуна мажут по их загривкам.

По коже пробегают мурашки, дыхание перехватывает, и там, где его касаются чужие руки, вспыхивает яркая, короткая боль, уже знакомая, но от этого не менее ощутимая.

Хонджун замирает.

Минги с Юнхо тоже.

Юнхо понимает первым — сильнее оттягивает воротник на Минги, чтобы посмотреть, а Хонджуну видно и спину Юнхо тоже, и он помнит свои незаконченные метки на запястье и под пупком, ломаную линию, как какой-то график со множеством вершин.

Теперь на линии появляются маленькие звездочки, будто это — какое-то созвездие. Их метки тёмно-синие, как вода в глубоком водоеме.

Хонджун позволяет этим двоим задрать на себе футболку, чтобы сравнить рисунки на своей руке и на животе. Он… удивлён и обрадован одновременно, а еще — в ужасе, что теперь надо следить за своими руками, и хорошо, что их спины будут особо не видны, а ещё у него вдруг появляется робкая надежда, что он понял природу своих меток. Но Хонджун отбрасывает её раньше, чем успевает к ней присмотреться.

Почему-то его трясет. Он ловит на себе тревожный взгляд Юнхо — тот накрывает «свою» метку на руке Хонджуна ладонью, а потом обхватывает его запястье и тянет на пол, к ним с Минги.

Потому что они тоже волнуются и им тоже надо бы немного перевести дыхание, прежде чем они вёе-таки отправятся к преподавателю вокала.

— Это же хорошо? — застенчиво спрашивает Минги, когда они с Юнхо запихивают Хонджуна между собой и обнимают с двух сторон. — Ты классный, хён! Наша с Юнхо метка, конечно, круче… — он вскрикивает, потому что, даже будучи зажатым гигантами, Хонджун способен впечатать локоть ему под рёбра.

— Если хочешь, мы будем прятать, — предлагает Юнхо во второе ухо. — И ты же знаешь, что это просто… что она... ну, эм, мы… нам достаточно…

Они с Минги краснеют оба, и до Хонджуна доходит очень много информации, которую он не хотел знать о своих… соулмейтах. Он очень, очень, очень надеется, что вот эти вот их эмоции, из-за которых их собственная метка розовая, они смогут направлять только друг на друга.

Хонджуну очень не хочется проверять.

На тренировку он тащит эти два помидора за уши, радуясь, что его самого румянец уже отпустил. Но он краснел исключительно, исключительно от злости!

Сан — самый старательный танцор из всех, кто когда-либо топтал паркет тренировочной, но получается у него из рук вон плохо.

Проблема с Саном в том, что он, вообще-то, вроде бы не планировал быть в первом ряду перфоманса — а потом движения увлекли его сильнее пения. Или дело в том, что петь у него получалось сразу и ему не хватало вызова?

Хорошо ещё, идею про себя рэпера Сан отпустил довольно быстро — смотреть на это было очень сложно, а ведь Хонджун был уверен, что это у него в первый месяц всё было ужасно.

В качестве горы, на которую нужно залезть, Сан выбирает движение.

Его импровизация полна силы и энергии, рубленных и отрывистых движений, и это больше похоже на поединок, чем на танец.

Сан борется с собой и себе проигрывает, громко и эмоционально, и за час с небольшим успевает раз пять посидеть в разных углах, кутаясь в толстовки с головой и искренне страдая.

Потом Сан вытирает слезы, встаёт и продолжает. Он задерживается после тренировок обычного класса, чтобы посмотреть, как занимается продвинутый, и после остаётся тоже — потому что Юнхо слишком добрый.

То есть, Хонджун чувствует, что Юнхо действительно нравится возиться с Саном, и, видимо, это передаётся по связи, потому что в итоге Хонджун начинает задерживаться вместе с ними (и Минги, конечно, тоже).

У Юнхо, оказывается, бесконечный запас энергии и терпения, и даже странно, что на них с Саном ничего не проступает.

Однажды Сан не остаётся на их тренировку, и его отсутствие ощущается очень сильно. Тройное беспокойство бьёт по Хонджуну всё сильнее, хотя он старается держать лицо.

Ему не нравится, как Юнхо смотрит на свой телефон после тренировки. Потому что Сан не отвечает на сообщения и звонки, а ещё потому что это не Хонджун позвонил ему первый.

Он не уверен, что у него есть какой-то план. Ему просто становится неуютно, когда они остаются только втроём. Скорее всего, у него не получается обмануть Юнхо, когда он бормочет что-то про то, что принесёт всем кофе, и выскальзывает из тренировочной.

По задней лестнице идти дольше, но на ней обычно куда меньше народа, так что Хонджун выбирает её — и что-то слышит, едва ступает на лестничную площадку.

Что-то, от чего у него по спине бегут мурашки.

Сан?

Он не уверен, что то, что он слышит, можно назвать рыданием — настолько это тихий, сорванный звук, и Сан никогда раньше так не звучал, настолько... отчаянным.

Первый порыв Хонджуна — уйти и оставить его одного с его печалью, а потом он понимает: Сан здесь уже несколько часов. А если он заметил, что уже не один? Хонджун мотает головой, выбрасывая трусливые мысли из головы.

Сложно сделать первый шаг вниз, как будто ступеньки, ведущие к Сану, могут обжечь или ударить током — но после второго, третьего, четвертого шага Хонджун только ускоряется. На третьем пролете становится видно напряженную спину сжавшегося Сана — услышал шаги? — и на последних ступеньках Хонджун паникует, тут же пытаясь взять себя в руки, пока паника не унесла его дальше.

Метка Юнхо на его руке пульсирует неожиданным успокаивающим теплом.

— Санни? — Хонджун останавливается на ступеньку выше той, где сидит Сан.

Тот пытается сжаться ещё сильнее, шмыгает носом и утыкается лбом в колени. Когда Хонджун садится рядом и наконец-то может посмотреть на него не со спины, Сан похож на шар из нервов и слёз, и если его неправильно коснуться, он может лопнуть. Хонджун чувствует, что у него дрожат руки. Чтобы собраться с мыслями, он сжимает ладонью метку Юнхо. Успокаивающее тепло с нотками беспокойства приходит еще раз, и это так... непривычно, и приятно, и почему-то Хонджуну кажется, что он сам вот-вот расплачется.

Но сначала нужно помочь Сану.

Мысли немного приходят в порядок — он не знает, насколько дело в метке, а насколько в нём самом.

— Иден после музыкального прослушивания сказал, что у меня нет слуха, — тихо говорит Хонджун.

Сан вскидывает голову и смотрит на него с приоткрытым ртом. Или ему сложно дышать носом, Хонджун не уверен. Он в ответ пожимает плечами.

— И чувства ритма, — продолжает он, глядя на то, как Сан пытается вытереть лицо рукавом толстовки. — И голоса, кстати, тоже нет.

— Но ты же? — Сан машет ладонью — мокрый рукав чуть не прилетает Хонджуну в лицо, он едва успевает увернуться.

— Я проводил тут часов по двенадцать. — Хонджун обводит рукой пространство вокруг. — Мне было легче, я был один, все хёны и нуны были готовы со мной возиться. Но я правда не умел почти ничего, только придумывать истории.

Он поднимает руку выше, чтобы накрыть ладонью песочные часы. Маддокс занят, но связь отзывается его улыбкой, и Хонджун находит в себе силы продолжать.

— А ты и так в более выгодных условиях, — он несильно подпихивает Сана локтем, и тот шипит в ответ. — Что? С голосом и ритмом у тебя всё в порядке!

Возможно, он всё-таки ошибся где-то в своих словах, потому что глаза Сана снова наполняются слезами — а потом он с неожиданной силой швыряет себя Хонджуну на колени, и приходится обнять его, чтобы не свалился.

Юнхо находит их несколько минут спустя, наверняка почувствовав, что нужна его помощь.

— Мы сходили за кофе, — говорит он, переступая с ноги на ногу, будто не может стоять спокойно. — Пойдемте, тут неуютно.

Они пытаются повторить сегодняшний танец несколько раз — после того, как умывшийся Сан возвращается из туалета, после того, как заканчивается кофе, но собранности не хватает. Когда музыка останавливается, Юнхо, Минги и Сан просто валятся на пол вокруг Хонджуна, и ему очень хочется упасть тоже, но сегодня он особенно сильно чувствует свою ответственность.

Ну... чувствует себя воспитателем в детском саду. К этому примешивается и ещё какое-то ощущение — дежавю, что ли?

Хонджун пробует поднять Сана — тот неожиданно тяжелый для своего мелкого тела и отказывается принимать вертикальное положение.

— Оставь меня, хён, я бесполезен, — стонет Сан, на этот раз, к счастью, с ненастоящими слезами в голосе. А когда у Хонджуна всё же получается поднять его на ноги, Сан тут же начинает заваливаться вбок.

Его локоть прилетает в солнечное сплетение, прямо под задравшуюся майку — Хонджун в ответ пытается уцепиться хоть за что-то, прежде чем они валятся на пол уже вдвоём.

Минги со смехом аплодирует, и Хонджун перенаправляет в его сторону вспышку статического электричества, угнездившуюся в его солнечном сплетении — там, где проступает очередная метка.

Сан удивлённо моргает — раз, другой, третий, — прежде чем сжать Хонджуна в объятиях, почти не позволяющих вдохнуть.

Он дрожит — и на его животе слева, там, где всё ещё осталась лежать ладонь Хонджуна, прямо под его пальцами проступает вписанный в круг треугольник.

Наверное, думает он, пытаясь выкрутиться из цепких рук Сана, это было неизбежно.

...возможно, с момента, когда он впервые остался помочь Сану с тренировкой.

— Наконец кто-то, кто прямо вижуал, — громко шепчет Юнхо, пока Иден уводит нового трейни, чтобы показать остальное пространство, пообещав потом привести на тренировку.

Хонджун без особого энтузиазма пытается заслониться плечом.

Они с Маддоксом ночью обсуждали, с какими идеями надо выходить на Идена для первой песни, а лучше сразу и для первого альбома, и Хонджуну больше хочется спать, чем знакомиться, даже если он и рад, что их становится больше.

А еще Минги сейчас начнет ныть, что это он тут должен быть в глазах Юнхо «прямо вижуал», и Хонджун заранее пинает его в бедро.

В общем, новый трейни возвращается в тот момент, когда в хаотичную драку на полу они втянуты втроём. Сан подбадривает всех сразу, на удивление благоразумно — с другого конца тренировочной.

Хонджун занят тем, что пытается отцепить от себя руки Юнхо и спихнуть с ног Минги, который его держит, чтобы Юнхо было удобнее кусать, но чужое присутствие он все равно замечает. Хонджун успевает подумать, что вот сейчас-то «прямо вижуал» от них и сбежит — но тут ему удаётся пинок, так что он возвращается мыслями в драку.

Он не сразу понимает, что кто-то выдергивает его из рук Юнхо, и путается в ногах, будучи не в силах удержать равновесие, падая прямо на своего спасителя.

Тот болезненно стонет, и, возможно, уже пожалел о своём участии.

Надо извиниться и поблагодарить за помощь, мелькает в голове, когда сверху с победным воплем приземляется Юнхо, и Хонджуна с размаху утыкают в шею их нового трейни.

Он вспоминает имя одновременно с тем, как шею колет пробуждающаяся метка.

— Ох, — удивленно-восторженно выдыхает Сонхва под ним.

Юнхо что-то понимает — наверное, они оба схватились за шеи, — потому что он отпускает Хонджуна и аккуратно ставит их обоих на ноги.

Хонджун открывает рот, чтобы извиниться — за себя самого, за поведение остальных, но не успевает: Сонхва смотрит прямо на него, и слова застывают в горле.

В его глазах тоже будто зажигаются звёзды. Хонджун никогда не думал, что кто-то будет смотреть на него так, словно он — просто лучшее, что случилось в жизни этого человека, но Сонхва смотрит, прямо сейчас, и звезда на его шее мерцает золотом из-под пальцев. В его случае она оказывается ниже, чем у Хонджуна, так что лучи задевают ключицу.

Хонджун с силой проводит ладонью по своей, размазывая тональник. Оставить звезду, связавшую его с Сонхвой, спрятанной сейчас — просто неправильно.

— Наша все равно круче, — бубнит со спины Минги. Юнхо смеется и бросается к нему, и дальше Хонджун старается не прислушиваться.

— Спасибо, — говорит он Сонхве, протягивая руку для настоящего рукопожатия. — И добро пожаловать! Прости, что у нас тут... так.

Ему хочется от души наорать на Юнхо, потому что... потому что эта метка всегда была немного особенной. Хонджун пытался найти в ней спокойствие ещё задолго до этого дня.

Хотелось получить её тоже как-то по-особенному. Ладно ему: может быть, он в чём-то провинился в прошлых жизнях, и поэтому отражения его души теперь — не имеющие представления о личном пространстве, громкие и бесцеремонные. Но ведь Сонхва, наверное, хотел для своей первой метки что-то особенное, и за это Хонджуну хочется извиниться еще сильнее.

Но Сонхва сжимает его ладонь обеими руками и продолжает смотреть в его лицо, всё ещё — как будто Хонджун ему эту звезду достал с неба прямо на глазах. От этого немного неуютно, но в то же время Хонджун ловит себя на желании расправить плечи и выпрямиться. Если он будет занимать больше места в пространстве, ему достанется больше сияющего взгляда от Сонхвы.

К счастью — или наоборот — в этот момент к ним подскакивает Сан, и Сонхва наконец моргает и переключается, а Хонджун может перевести дыхание.

Он проводит пальцами по своей шее, по привычке, выработанной уже годами, и в этот раз метка отвечает.

Сонхва отвлекается от своего разговора уже с Юнхо, поворачивает голову, и Хонджун видит его улыбку.

Чувствует его улыбку, как тёплое прикосновение.

Хонджун надеется, что его собственная улыбка в ответ ощущается тоже — как что-то приятное.

Ёсан двигается и выглядит так, словно готов дебютировать хоть завтра и украсит собой любую группу, и что он забыл в маленькой тренировочной KQ, вообще непонятно.

— Извини за нескромный вопрос, но ты уверен? — Хонджун, как лидер, просто обязан спросить.

— Уверен, — кивает Ёсан. У него немного отрешенное выражение лица, но взгляд живой и заинтересованный.

И метки обращают на себя внимание.

Активированная на левой скуле фиолетовая корона — и рядом с ней красноватое родимое пятно, с которого корона перетягивает взгляд. И ещё одна, неактивированная метка, на правой скуле, но там точка такая маленькая, что это может быть и простая родинка. Хонджун поздно понимает, что пялится слишком долго.

Ёсан, наверное, к такому уже привык — судя по тому, как его улыбка становится чуть более натянутой.

— По мне сложно сказать, но я готов идти на риск, — Ёсан поводит плечами, будто скидывая с них что-то. — Я хочу дебютировать. Хочу выступать. Хочу, чтобы моя группа стала успешной.

Это звучит очень серьезно, и так, будто Ёсан говорил это много раз — может быть, даже самому себе.

Хонджун кивает, потому что это совпадает с его собственными планами.

— Как минимум, мы должны дебютировать, — говорит он, стараясь вложить как можно больше уверенности.

Ёсан скептически хмыкает в ответ, а потом тихо смеётся, глядя на вытянувшееся лицо Хонджуна, который не находит в ответ ничего лучше, кроме как шлепнуть его по плечу.

Ёсан вписывается. Он стоически переносит всплески шума («Мой соулмейт тоже очень громкий, я привык!»), с одного разговора сходится с Сонхвой, а потом загорается концептом, стоит Хонджуну рассказать немного об их будущих песнях. Это здорово, потому что никто, несмотря на общий интерес, не начинал выпытывать у Хонджуна мельчайшие подробности.

Он показывает Ёсану черновики, слушает его рассуждения — про то, что бы он хотел от своего персонажа или, может быть, от истории, — и в итоге тащит к Маддоксу, чтобы придумать и записать для него особую роль.

Вот тогда Ёсан забывает про свою отрешенность. Хонджун даже немного беспокоится, с какой охотой Ёсан выдает придуманные страдания для себя самого, — и тот наверняка замечает.

Они возвращаются в «своё» здание из студии вместе, и Ёсан рассказывает про семью и условия, на которых ему разрешили стать трейни. И что он хочет, чтобы родители всё же поняли, как для него важна музыка.

Хонджун прекрасно знает, как выместить на других людях раздражение, но с положительными эмоциями ему сложновато, так что в итоге всё, что он может придумать — это прислониться плечом к плечу Ёсана.

Он слышит, как Ёсан хихикает от этого.

— Я в порядке, правда, не переживай! — говорит он, когда Хонджун не отстраняется. Тяжело вздыхает — и остается на месте сам.

Хонджун не смотрит на Ёсана, но прислушивается — еще один вздох, потом шуршание одежды, а потом его руку обвивает чужая.

Ёсан успевает закатать рукав, а Хонджун и так в футболке — и Ёсан прижимает свой бицепс к его, там, где над локтем идет изящная, но не очень понятная линия.

Хонджун дергается от очередного ощущения статики, пробежавшейся по телу, и вздрагивает, когда от этой линии разбегается ещё множество, пока на его руке — и на руке Ёсана — не проступает длинное птичье перо.

Ёсан выглядит очень довольным, будто решил сложную задачу с первого раза.

— Сколько теперь у тебя меток? — задумчиво говорит он, проведя пальцами по своему перу. — Звезда... Я... А остальные?

— Они тоже. И есть ещё неактивированные, — честно отвечает Хонджун, почему-то смутившись.

Как будто он вернулся в прошлое, где боялся, что его будут осуждать из-за количества его соулмейтов, только теперь он боялся, что один из этих соулмейтов не оценит набор остальных.

Но Ёсан просто кивает с задумчивым видом.

— Тебя не глушит фоном? — уточняет он, явно безотчётным жестом потянувшись к метке-короне на своей щеке. — У меня одна, и то он иногда столько эмоционального шума генерирует... — он прерывается, чтобы поморщиться. — А у тебя моя, получается, уже пятая?

— Шестая, одна из моих не в группе. Я чувствую фон, но... мне нужно сосредоточиться, потянуться в ответ, чтобы различить что-то громкое. — Хонджун знает, что метки помогают наладить эмоциональную связь, читал про то, как это помогает во всяких опасных профессиях, но его собственные беспокоят его не сильно. Сложнее всего, конечно, иметь дело с Саном и его эмоциями, но с остальными Хонджуну повезло. Он не первый соулмейт Маддокса и тот, кажется, контролирует, что отправляет Хонджуну; Минги и Юнхо слишком зациклены друг на друге, а Сонхва... Их метке еще слишком мало времени, звезда проступила меньше недели назад, и Хонджуну хочется верить, что они достаточно хорошо владеют собой.

Что ничто не помешает им работать.

Он так же безотчетно, как Ёсан, обводит свою метку и спохватывается, когда вдруг чувствует что-то не своё. Что-то мягкое, ненавязчивое, будто взгляд со стороны, осторожный и деликатный — Сонхва проверил, что там с ним.

А еще помимо этого Хонджун чувствует чьё-то веселье, но его источник стоит рядом, улыбаясь очень довольно.

В ответ на вопросительный взгляд он показывает на корону на своей скуле.

Он же не мог специально прикоснуться к Хонджуну, когда понял, что у него такой же незаконченный узор на руке, чтобы как-то... отомстить своему соулмейту за громкий белый шум?

Веселье, доносящееся от Ёсана, становится ещё более бурным, даже если его лицо остается довольно спокойным.

— Теперь мой переход даже и не выглядит рискованным, — говорит он, и улыбка вдруг становится лукавой. — Придется придумать что-то другое, а то как же я без риска?

У Хонджуна есть немного нехорошее предчувствие, но следующие несколько дней проходят спокойно, и он расслабляется. И не то чтобы он мог что-то сделать с лукавым настроением Ёсана.

Ёсан неожиданно предлагает Сану порепетировать вместе особенно сложный кусок танца от хёнов — потому что больше не с кем. Юнхо с Минги ушли «за кофе», но, судя по наглухо захлопнувшимся связам, занимаются где-то в укромном месте совсем другим.

Сан смотрит в ответ на это предложение так, будто Ёсан какая-то добрая фея, а циничное чувство юмора, которое иногда у него прорывается, ему подкинул его первый соулмейт. И, конечно же, с энтузиазмом тащит Ёсана в середину тренировочной.

Хонджун со вздохом заставляет себя склониться над расписанием занятий на следующий месяц — чем раньше получится закончить, тем быстрее он сможет присоединиться к тренировке.

Сонхва тихо вздыхает рядом. Его почему-то беспокоит график, в котором Хонджун существует уже несколько лет, и они успели поспорить, потому что Хонджун обнаружил четыре неучтенных часа на отдых в своем расписании и немедленно перекинул их в студию Маддокса.

Ладно. Возможно, четыре часа можно заменить на три.

Конечно Сонхва возражает, и они спорят уже из-за двух часов. Почему-то в последнее время они часто пикируются вокруг какой-то ерунды, пока оба не срываются на смех.

В этот раз спор приходится прервать раньше — из-за вскрика с танцпола.

Ёсан и Сан с одинаково удивленными лицами смотрят друг на друга, держась — ну, да, Ёсан за свою скулу, а Сан трогает себя под глазом, там, где у него была не родинка, как оказалось, а неактивированная метка, а теперь — как будто синяя слезинка.

— Как вы умудрились так столкнуться?! — Хонджун подскакивает к ним первым.

— Хотел рассмотреть поближе, — бормочет Сан. — Запнулся.

Потом он выдает разочарованный вопль и падает на спину, раскинув руки, — и это, наверное, уже к тому, что у него так и не получился танец, а не к тому, что у него теперь есть еще одна метка.

Ёсан тянет длинное «оооох», закрывает лицо руками и тоже ложится.

На другом конце комнаты начинает надрываться его телефон — очевидно, план повеселиться над первым соулмейтом за счет нового пошел куда-то не туда. На второго нового Ёсан явно не рассчитывал.

— На этом, пожалуй, и всё, — говорит Иден. На этот раз он лично приходит в музыкальный зал. — Это наш будущий основной вокал, Чхве Чонхо. Относитесь к нему нормально, он, всё-таки, младше вас всех.

За ним следует очень серьёзный парень с тяжёлым взглядом из-под чёлки. Этот взгляд на его круглое лицо будто пересадили от человека, который был старше Чонхо минимум в три раза. Когда Иден говорит про «младше», взгляду добавляется лет пятьдесят, и он направлен Идену в затылок так, что это выглядит даже угрожающе.

Впрочем, потом Чонхо моргает и с не впечатленным видом смотрит на них, собравшихся у стены в привычную кучу, из которой выделяется только Ёсан, сидящий поодаль, — обычно его втягивает ко всем остальным еще не подошедший сейчас Сан.

— Давай, иди полапай его. — Юнхо вешается Хонджуну на плечи со спины, как огромная тяжеленная драпировка, и шепчет эту свою ерунду. Как будто шоу «Ким Хонджун приобретает новую метку» в последнее время набрало еще больше популярности.

— Отлично, раз мы завели нового младшего, теперь ты иди всем за водой! — радость Минги не очень длительна, потому что Чонхо пристально на него смотрит, а потом сжимает кулак.

Минги кусает себя за язык с такой силой, что больно даже Юнхо и Хонджуну, а Чонхо, очевидно, прочитав что-то на его лице, тут же теряет к нему интерес.

Он поет проникновенно, до мурашек, и это, пожалуй, и правда последний кусочек пазла, думает Хонджун, показывая Чонхо сырой черновик их первой песни. Не первая версия, но не далеко от неё ушло.

Тот хмыкает от названия, но молчит — наверняка исключительно потому, что ещё не определился, может ли в свой первый день подкалывать лидера за любовь к аниме. Хонджун и без всякой метки чувствует, что эта черта скоро будет преодолена.

Почему-то это его даже не беспокоит.

Где-то через неделю он дает Чонхо послушать сведенный вокал, и тот удивленно распахивает ресницы и наконец-то выглядит на свои почти семнадцать.

— Это я? — переспрашивает он, снимая один наушник.

Они в студии Маддокса, потому что сводить что бы то ни было Хонджун пока не имеет ни права, ни опыта, но ему просто показалось, что голоса Чонхо и Юнхо должны хорошо наложиться друг на друга. Так что решил попробовать, тем более что микс для музыки у него уже был.

— Ты очень крут, — с искренней гордостью признаёт Хонджун, похлопывая Чонхо по плечу, как делал уже не раз, и ничего не происходило.

Но сейчас Чонхо поднимает руку и неловко хлопает его в ответ, так, что попадает больше по запястью — и тут же ойкает и вздрагивает, его плечо каменеет под пальцами Хонджуна. Его голое плечо — потому что в студии жарко, и он разделся до футболки.

На запястье Хонджуна с привычной короткой вспышкой боли прорисовывается компас — стрелка в круге.

Чонхо задумчиво хмыкает — его пальцы продолжают сжимать руку Хонджуна, без угрозы, словно ему нужно ещё немного времени, чтобы осознать их метку. Хонджун пока не может понять, что он чувствует. Точно ли все в порядке? Может быть, его сомнения слишком громкие — Чонхо наконец отмирает.

— Красиво, — он поднимает на Хонджуна довольный взгляд, только не совсем понятно, про метку это или про песню, но Хонджун на всякий случай соглашается сразу со всем.

Неожиданный новенький не собирается представляться. Он едва дожидается, когда Иден оставляет их одних, безошибочно находит взглядом Ёсана и открывает рот.

— Попался, коварный изменщик! — От обличительного крика звенит в ушах.

На левой скуле у новенького уже знакомая фиолетовая корона.

Он обводит взглядом их всех семерых, как коршун, и, если честно, первым делом Хонджуну хочется хорошенько его треснуть. Он знает, что не один в этом желании, и если что, Чонхо придержит их жертву.

— М-м, это Чон Уён, мой соулмейт, — говорит Ёсан, который, на самом деле, искренне рад, и только поэтому Хонджун может сдержаться.

Особенно когда Уён переходит на еще более высокие децибелы с криком «Кто он?!» и бросается на шею Ёсану, добавляя вопль про то, что он никому Ёсана не отдаст.

Сан ставит ему подножку в последний момент. Просто вытягивает ногу на пути Уёна, так что это даже не подножка, а пинок какой-то.

Это, вообще, очень странно. Сан при виде Уёна как будто завис, хотя, казалось бы, он должен быть раздражен не меньше Хонджуна с Чонхо, но нет, он просто смотрел, как зачарованный. И проснулся, только когда Уён вдруг оказался рядом с ним, — и несмотря на то, какая неловкая попытка выходит у Сана, Уён запинается.

Колени у них сталкиваются с неприятным треском, но оба хватаются не за коленные чашечки, а за ноги над коленом, там, где соприкоснулись первым делом, очень удачно совместив прорехи на драных джинсах.

Причем оба держатся за чужую ногу.

Хонджун закрывает лицо руками и стонет, потому что ему кажется, что возможные проблемы прямо сейчас умножились буквально на глазах.

Ёсан набирает воздуха в легкие и выдает на пределе своих возможностей, и выходит у него ещё более мерзко и режуще, чем у Уёна:

— Сам ты коварный изменщик!

— А ты ещё кто? — уточняет у него Уён, чуть повернув голову.

Они с Саном продолжают держаться за ноги, касаясь друг друга ещё и лбами. Ёсан захлебывается праведным гневом (и восторгом). Юнхо давится от смеха, впечатленный Минги ощущает себя зрителем дорамы (и чувствует свое превосходство над ними всеми с их кластерами меток, когда у него самого их всего две — к сожалению, он слишком далеко сидит, чтобы можно было его пнуть за эти глупости).

— Я бы вот его... — бормочет себе под нос Чонхо, пытаясь бороться со своим раздражением от всплеска еще более громкой, чем обычно, активности, и прежде, чем Хонджун успевает сказать ему, что не стоит сдерживаться, вмешивается Сонхва.

— Никаких драк, — напоминает он. Чонхо закатывает глаза, но подчиняется.

— И тебе тоже нельзя! — говорит Сонхва уже Хонджуну, и на всякий случай, наверное, берёт его за руку.

Так-то не то чтобы Хонджун собирался прямо сейчас кого-то бить... и Сонхва должен это знать, но его прохладные пальцы сжимаются сильнее, так что Хонджун просто выбрасывает из головы все лишние мысли и поворачивает ладонь, чтобы они могли переплести пальцы.

Его восьмая метка не проступает так долго, что он уже думает, что это не Уён. Они успевают побывать в Америке, вернуться, записать свой первый альбом, слетать в Марокко — и хотя Уён постоянно где-то рядом, они будто не совпадают нужной фазой.

Может быть, им и не нужно? Хонджун с удивлением обнаруживает спустя пару недель, что Уён в отличие от Сана или Минги понимает человеческие слова и спокойные разговоры (угрозы, впрочем, до него тоже доходят достаточно быстро). А ещё они, оказывается, разделяют увлечение фотографией. Уён, показывая свою камеру и отснятые кадры, выглядит неожиданно смущённым и уязвимым, и после этого Хонджун уже не может относиться к нему, как к чужеродному элементу, ворвавшемуся в их уже собранную команду.

Уён завоевывает и остальных, даже Чонхо постепенно свыкается с его присутствием, но на всякий случай старается выглядеть максимально угрожающе.

Перед первым перфомансом на людях их колотит всех, и Хонджун собирает свою группу в один тесный кружок, притиснув к себе Сонхву и Уёна, как самых нервных, и говорит им что-то, что потом никак не сможет вспомнить, потому что сам тоже ужасно волнуется.

Но он начинает «восемь — одна команда», и они подхватывают на полуслове. До выхода на улицу Хонджун ерошит Уёну волосы и думает о том, что у того вообще-то и так есть аж два соулмейта, могли бы и успокаивать сами (на самом деле, он знает, с каким трудом Сану удается держать себя в руках, и видит, как нервно улыбается Ёсан, тревожно переводя взгляд с одного своего соулмейта на второго, не в силах решить, должен ли он к ним подходить сейчас и справится ли).

Уён в ответ утыкается лбом ему в плечо и выдает то ли стон, то ли рычание, разочарованный собой и своей боязнью публики, и Хонджун продолжает гладить его по затылку, надеясь, что его неловких движений хватит.

Он добавляет слова, потому что времени остается не так уж много.

В конце концов, Уён один из их основных танцоров. Ужасно талантливый. Неудивительно, что хёны-хореографы прислушиваются и позволяют ему самому придумывать какие-то движения. И при этом они с Юнхо умудряются ещё и помогать всем остальным во время тренировок и после них!

Что-то удаётся донести — Уён отлипает от него, немного расслабляясь, а потом забывает занервничать снова, потому что им пора выступать.

Последняя метка проступает незаметно для них самих, на самом деле, — высоко на шее Уёна, на плече Хонджуна там, где ключица переходит в плечо. Вообще, прореха на его наряде была в другом месте, но тут, видимо, съехала, и он сам не обратил на это внимания. Маленькая фиолетовая мишень, которую они не замечают ещё пару дней, пока Сан не обнаруживает на Уёне неучтенный символ, и вопли про коварного изменщика не повторяются в третий раз.

Хонджун начинает собирать чужие эмоции не сразу. Может быть, с первых съемок какого-то клипа, на котором они уже были действительно — одним целым. Может быть, с первого концерта, на который они вышли.

Иногда ему кажется, что в самом начале это был какой-то перелёт, из того времени, когда у KQ не было денег на бизнес-класс для них, и они все оказывались рядом так, чтобы можно было дотянуться и взять другого за руку или поспать друг у друга на плечах.

Сначала это точно было тесное пространство самолета или автобуса, более спокойные разделенные эмоции — единение, общность, усталость, удовлетворение, счастье.

А потом он начал ощущать это перед концертами, перед общими съемками — их общее спокойствие и восторг, уверенность и тревогу, удовольствие и предвкушение, яркое, незамутнённое счастье. Все их закушенные губы и сжатые кулаки. Все улыбки и переглядки и перемигивания.

Ему бы хотелось сказать себе из прошлого, чем на самом деле оказались его метки. Что не кто-то заклеймил его — что восемь самых близких ему людей, разделяющих его идеи, его мечту, на самом деле помогли ему обрести крылья.