Work Text:
Чем ближе небольшой отряд приближался к твердыне Тол-ин-Гаурхот, тем с большей охотой Финрод уходил в леса от жаркого костра, разводимого при каждом ночлеге. Ему всё казалось, что языки пламени лично к нему присматриваются, тянутся, обвивают цепями руки и горло — жгут, жгут, жгут нежную кожу. Он вставал, улыбался рассеянно своему отряду и пропадал в тишине и темноте леса — там, где с небес на листья деревьев стекали звёздные лучи, и ласковый прохладный ветер целовал его запястья; там, где тишина ластилась к ногам, обнимала и бережно, словно младенца, укачивала государя.
Финрод садился на мох, прислоняясь к стволам деревьев, и молчал, а шум ветра в высоких кронах нашёптывал ему слова — или, вернее, только ощущения слов, что-то, чему суждено было стать песней, что-то ещё не написанное, что-то никем не сказанное. И Финрод плакал — но запоминал.
Всё это пригодится — он точно знал, что пригодится, и потому не спешил с этой новой песней, не торопил её. Мелодия и рифмы придут в своё время, придут, как только потребуются, потому что таков его рок.
Но как же ему не хотелось умирать!
Днём он бежал чуть ли не впереди всего отряда, легко, невесомо касаясь травы, бежал вперёд и вперёд и наслаждался лёгкостью своей поступи, свежестью воздуха вокруг, бурлящей и гомонящей жизнью. Он видел её везде: в пении ли птичьем, в копошении ли червей под листвой… И ему начинало казаться, что до сих пор он и не жил вовсе — будто пил всё это время древнее доброе вино, а только теперь, до последних глотков дойдя, понял, насколько же оно вкусно было и приятно.
По ночам Финрод плакал.
Он сидел под деревом, и из-под закрытых век его текли слёзы. Листья шептали ему слова, а Финрод спрашивал их в ответ: «неужто я теперь умереть должен?»
Листья смущённо затихали на минуту, а затем продолжался их настойчивый шёпот.
«Если бы только так страшно не было» — думал Финрод.
«Всё не зря» — упрямо говорили листья; с ними молча соглашались звёзды.
Но этих неслышных иному уху бесед так мало было государю! Совершенно не доставало их, чтобы утешить страхи. Так проходили, один за одним, дни. Финрод чувствовал, что тает; тает, словно солнечный свет на закате, всё тише и неувереннее становится. Он бы, может, так и превратился в лёгкий золотистый ветерок…
— Мой государь, — раздался одним из вечеров робкий неуверенный голос. Финрод открыл глаза, хотя мог собеседника узнать и без этого: эльфы говорят совсем не так, как люди, пусть даже самые благородные.
— Какой я теперь государь, — мягко улыбнулся Финрод и указал рукой на возвышение корня близ себя.
— Мой государь, — упрямо повторил Берен, на этот раз делая ударение на первом слове. Он потоптался ещё немного рядом, но всё же сел рядом с Финродом.
— Что-то тревожит тебя, человече? — голос Финрода почти не дрожал, но даже в тусклом звёздном свете были, конечно, заметны слёзы на его лице.
— Мне показалось, что это вас что-то тревожит, — выпалил Берен на одном дыхании. Будто ему стоило больших трудов набраться смелости, чтобы такое сказать.
— Меня? Пожалуй… Лучше и не думай об этом.
— Мне казалось, государь, вы назвали меня своим другом, — нахмурился Берен, — у людей принято с друзьями делить и радости, и печали. Вы отказались ради меня от королевства, пошли со мной в поход, который может для всех нас стать последним; не думаете же вы, что я этого не понимаю, или что мне не тягостно знать, что моя любовь может стать причиной вашей смерти? Если б я только знал, что так всё выйдет… Я бы в Нарготронд никогда не пошёл, — тихо закончил он.
Финрод вновь улыбнулся — на этот раз уж точно от всего сердца — и вытер со щёк влажные дорожки.
— Видно, такова моя судьба, — мягко ответил он и положил свою ладонь на крепко сцепленные в замок напряжённые пальцы Берена, — не печалься о ней, когда придёт время. Лучше послушай меня и запомни: враг — не только то, что снаружи. Моргот имеет над нами столько власти, потому что в каждом из нас есть его частица; в каждом из нас есть то, что ему подвластно. Это не делает нас хуже… Мне хотелось бы, чтобы ты помнил об этом, когда… Ты увидишь.
Берен кивнул, нахмурился непонимающе, и вновь осторожно спросил:
— Так вас… Вот это гнетёт, государь? Что нет совершенного добра среди людей и эльфов?
— В некотором смысле, — отозвался Финрод и замолчал, задумчиво глядя на серебристые блики луны, запутавшиеся в ветвях ивы.
Какое-то время эльф и человек сидели тихо, погружённые в раздумья.
— Вы светлы, — почти прошептал Берен, — не как остальные эльфы, а гораздо теплее. Я помню, как вы встречались с отцом, и помню, как к вам тянулись все, и как я сам тогда тянулся и хотел рядом побыть — помню. И никогда не было, чтобы вы уставали от людей вокруг. А теперь вы всех избегаете, словно к смерти готовитесь. Государь, если вы знаете, что там вы погибнете — не нужно идти со мной! О смерти, тем более, о смерти бессмысленной, я бы никогда не осмелился вас просить. Я ждал совета, припасов; ждал доброго слова в дорогу, да быть может того, что вы меня отговорите… Но не ваших слёз же!
На сердце у Финрода окончательно потеплело. Отчего-то хриплый и взволнованный голос Берена подействовал на него успокаивающе. Отчего-то он понял вдруг: всё идёт так, как должно быть, и он идёт именно туда, куда идти должен, идёт к старому другу — или ко врагу, не так уж важно; столько общего и столько различного в глазах этого друга-врага будет, что не имеет значения, как его назвать: суть не изменится. Он шёл туда, где его уже ждали.
На самом дне чаши жизни остались последние глотки, но Финрод вдруг понял, что только благодаря уже выпитому они кажутся такими желанными и сладкими.
Он тихо рассмеялся от облегчения, и звёздные лучи будто засмеялись вместе с ним.
— Не печалься, Берен из рода Беора. Ты добудешь свой камень, не знаю как, но добудешь; а меня проводишь к моей судьбе, вот и всё. Мне нужно идти вперёд. И я рад, что позвал меня в этот путь мой друг.
— Теперь вы говорите совсем загадками, и раньше-то ничего ясно не было, а теперь и подавно, — проворчал Берен, но радость Финрода была столь заразительна, что он невольно заулыбался.
— А что тут понимать, — беспечно махнул рукой государь и вскочил на ноги, — много ли от ночи осталось? Нам нужно спешить!
…до Тол-ин-Гаурхот оставалось три дня пути, и костра маленький отряд больше не разводил. Скрылись и звёзды — небо затянуло чёрно-серой пеленой. Эльдар со страхом осматривались по сторонам, и Берен всё тише и тише становился, всё с большим страхом глядел вокруг. И только Финрод, как прежде, чуть ли не летел вперёд — будто ждал встречи с кем-то, кого не видел очень, очень давно.
И чёрные ворота вражьей крепости открылись для него так радушно, словно тоже не могли дождаться этой встречи.
А затем песня, которую так долго шептали ему листья да звёзды, наконец родилась. И не было для менестреля большего счастья, чем её звуки, столь мучительно зревшие в душе.