Work Text:
Над городом витал какой-то совершенно не понятный Инголдо запах. Похожий он разве что на компостных кучах слышал. Даже не гниль: смесь крови, железа, мочи, пота и чьей-то рвоты. Различив последний запах в общей какофонии, он с трудом подавил собственный позыв и поспешил к распахнутым – какое издевательство над телерийским гостеприимством! – воротам.
Белый, совершенно белый, что чайка над водой, город теперь был покрыт чёрной грязью и кровью. Инголдо старался не присматриваться к тому, что видел, и всё же взгляд выхватывал отвратительно чёткие и яркие картинки. Он даже хотел бы видеть здесь доблестных защитников, павших в неравной схватке. Но видел только разрубленные пополам тела, переломанные, неестественно выгнутые конечности, неясного происхождения лужи каких-то жидкостей на каменной мостовой – кто бы мог подумать, что в эльфийских телах подобное есть.
Инголдо всё же вырвало – он даже к стене отойти не успел, так и согнулся пополам посреди улицы, тяжело дыша и опираясь на собственные предательски дрожащие колени. Вокруг было тихо. Удивительно, страшно тихо. Как будто перебили всех – а он, Инголдо, остался. Остался среди мешанины фрагментов тех, кто когда-то ходил, говорил, плясал и пел, и ясно вдруг понял, что его тело – такое же, такое же грязное, хрупкое и такое же ужасающе смертное. Оно состоит из тех же жил и сосудов, таким же нелепым мешком будет валяться однажды на пыльной улице какого-нибудь города...
Дикий, немелодичный вопль прорезал тишину. Инголдо вздрогнул, собрался и даже руку на меч положил, когда вдруг понял: плачет женщина. Оплакивает, должно быть, кого-то – брата, сына, любимого, да какая разница! Он с омерзением отдёрнул руку от клинка, губы задрожали. Словно её крик ударил по нарыву на сердце Инголдо, и из него наконец полился гной вперемешку с кровью – необходимый этап выздоровления.
И всё же он не смел осквернять своим сочувствием её скорбь – особенно после того, как сам чуть не обнажил меч. Инголдо несколько минут стоял выпрямившись, сжимал и разжимал кулаки, а затем развернулся и побежал...
...и вдруг понял, что кто-то положил ладонь ему на плечо. Инголдо вздрогнул.
– Финдэ, да что с тобой, наконец, такое? – рассеянно спросил тёплый голос брата, – то с Элу, теперь тут... Почему ты ему ничего не ответил? Разве мы виноваты в бойне, которую устроил Феанор? Финдэ? Ты так считаешь?
Инголдо тяжело вздохнул.
– Какая разница? – тихо спросил он. – Какая разница, что я об этом думаю? Там – не виноваты. Но сколькие умерли! И наше участие… Да какая разница? Скорбь – и есть скорбь.
Айканаро покачал головой.
– От тебя же не скорби просили. А рассказать…
– Невозможно об этом рассказать, – ответил Финрод, глядя при этом куда-то в сторону, – у меня бы не получилось. Кано ещё смог бы, наверное, а я – нет, никак.
Инголдо качнулся вперёд, обнял брата и уткнулся ему лбом в плечо.
– Опять ты разнежничался, твоё величество, – шутливо упрекнул тот, бережно обнимая Инголдо, – и кто из нас старший, а?
– Давай ещё про честь рода начни, – буркнул в ответ Инголдо и вытер мокрые от незаметно накативших слёз щёки, – может, хоть твои речи меня проймут наконец, дядюшка будет доволен.
Айканаро засмеялся.
– Ну это вряд ли. Уж если Элу тебя словами не задел, чтобы ты взъярился – куда мне до синдарского красноречия!
Инголдо фыркнул, напоследок крепко прижал к себе брата, и отстранился.
– Тонкости дипломатии нолдор не ведомы, это мы уже видели. И не раз ещё поплатимся, вот увидишь: будет время и моё молчание всем покажется вершиной искусства.
Айканаро хотел было возразить что-то насмешливое, но заметил задумчивый взгляд брата – и смолчал. Только пожал плечами: менестрели. Чего от них ждать.