Work Text:
Раз-два-три. На стенах казематов тень пленника – неясно размытая; тень не одна – фигуру эльфа освещают три Сильмарилля из короны, три точки, отбрасывающие прямые лучи, три тени, почти наложившиеся друг на друга, дают одну тень с расплывающимися контурами.
Слова кружатся в подземельях, и каждую ночь появляются новые, смешиваются со старыми, рождают ещё один вымесел. Слова-слова-слова – языки змей, главное оружие, острые, как кинжал, горькие, как яд.
…когда я украл Сильмарилли, их яркий свет жёг мою ладонь и не давал уснуть. На третий день я положил их в коробку и лёг спать. Мне приснились три камня, и сказали, что желают быть в моей короне, освещая страдания попавших в мои руки…
Мелькор смеётся – тихо шелестит звуками о камни. Ему ни к чему грубые инструменты Саурона, он работает с куда более тонкими материями. Сложно поверить, если судить по поступкам, но мысли эльфов устроены не в пример сложнее их тел. Мелькор собирает поступки своих пленников на нитку, они стучат друг о друга, и ожерелье, собранное из них, оказывается отброшено в тёмный угол, лишая эльфа возможности перебирать их, как чётки, отбирает память, отбирает возможность определять себя через действия.
А что такое воин без поступков? Остаётся рой слов, бесполезных и лёгких, как бабочки, и Мелькор этих бабочек вылавливает, берёт за лёгкие тонкие крылышки и безжалостно сминает, а чтобы в бедной маленькой головке не становилось слишком пусто – он говорит, и его слова, как дрессированные змеи, проникают в сознание, заполняют свободное пространство, смешиваются и притворяются – своими.
…когда я украл Сильмарилли, они жгли мою ладонь, и жгли всё, к чему прикасались, жгли ткань и металл, и только старую корону, сделанную ещё до появления Древ, они не могли расплавить. Тогда я сам вставил их в неё, и пальцы мои горели до костей, но теперь каждый мог любоваться светом, и он не вредил моим подданным…
Пленники тоже со временем сходят с ума и начинают хохотать. Их никто не пытает и не мучает намеренно, всего лишь – переделывает, меняет, вкладывает нужные мысли, а затем отдаёт прежние поступки.
Вопреки расхожему мнению, орки и эльфы убивают совершенно одинаково, и значит воина определяют вовсе не его поступки. А с мыслями Мелькор работать умеет. Не нужно здесь пламени и экспрессии Саурона, полезных на поле боя, но в общем-то нелепых и в чём-то забавных, приводящих к попыткам делом доказать что-то тому, кто привык пропускать дела мимо сознания. А мысли Саурона – и без того как на ладони, и до тех пор, пока эти мысли Мелькора устраивают…
…когда я ушёл из Валинора, то затосковал по свету звёзд в ночи, и пожелал всюду носить с собой напоминание о небесах, от которых отказался – ради того, чтобы поддерживать равновесие. Они хранят свет во тьме, как я храню тьму в ярком сиянии дня, они – звёзды, сияющие во мраке, я – туча, тенью скрывающая день…
Последние узлы завязываются в сознании пленника, бабочки-мысли возвращаются на место или рассыпаются чёрным пеплом. Среди них есть его мысли, и есть те, которые подарил ему Мелькор, есть правда, есть ложь, есть яд, отравляющий его душу, и удушающая смесь луговых трав с затхлым воздухом казематов.
Последние петли наброшены, спицы шустро затягивают узел.
…когда я ушёл из Гондолина, то узнал, что есть Мелькор, и Мелькор должен войти в Гондолин, и тогда я спасусь и Идриль спасётся, Мелькор должен войти в Гондолин, и тогда жить буду я и Идриль…
Какая мысль – правда, какая – ложь?
Какая принадлежит Мелькору, какая – эльфу?
Кого предавать можно, кого – нельзя?
Швы положены так хорошо, что едва ли кому-то под силу найти границу. Мелькор улыбается, глядя в глаза пленнику, и вопреки расхожим легендам, улыбка его не похожа на чей-то ночной кошмар. Мелькор улыбается. Кому, как ни ему знать: ответы на вопросы не важны. Важно, чтобы дошёл посыл.