Work Text:
Дворцовый слуга бережно затащил в кабинет супрема здоровенную доску, закутанную в ткань. Третьего дня Вальтер велел подновить один из самых старых портретов — верно, его и возвращали на место. Он не обратил бы внимания на возню с укрывавшими предмет тряпками, но обряженный в черно-белую ливрею слуга громко объявил:
— Ваше Сиятельство, развратная картина!
Вальтер Придд в своей жизни видел множество странных вещей и полагал, что в состоянии отличить подлинник Коро от подделки, а неловкую мазню подмастерья — от творения признанного мэтра, однако увиденное повергло Спрута в недоумение. Он отметил высочайшее мастерство, с которым был прорисован контур, тонкие мазки и невероятную глубину сложных цветов, однако разобрать, что происходит на полотне, не сумел. Вежливо поклонившись, слуга выскользнул за дверь, оставляя супрема наедине с множеством вопросов, роившихся в голове.
Это было очень странно.
Убедившись, что разгадать смысл картины — «развратной картины», что немаловажно — не удастся, герцог Придд решил заняться делами поважнее, чем...
— О, герцог, вы поддались новым веяниям? — вероятно, у господина тессория были иные дела к господину супрему, но загадочный предмет искусства, установленный аккурат возле двери, полностью поглотил его внимание. — Что ж, у вас отменный вкус! Достойных мастеров, работающих в жанре холтийского кубизма, очень мало. Родовые цвета, хм-м-м, писали на заказ?
По мнению Вальтера Придда, картину действительно писали специально для него, однако имя человека, щедро заплатившего за это надругательство над холстом и красками, только предстояло выяснить.
— Это подарок, граф, — невозмутимо отозвался супрем, едва отрывая взгляд от бумаг. — Вы, полагаю, весьма увлечены этим направлением в живописи?
— О, что вы, ни капельки, — Леопольд с достоинством пригладил аккуратно остриженную клином рыжеватую бородку с изрядной долей седины, — ментор, которого я нанимал своим сыновьям, считал, что за этой школой будущее. Спустя годы я удивлен, что он оказался прав.
— Очень жаль, — Вальтер ни единым жестом не выдал своего интереса, — автор не подписался, а я хотел было заказать у него парную работу.
Если точнее, Вальтер хотел затолкать автора в самую дальнюю камеру Доры и клещами — никаких палачей с лишними ушами, только собственноручно — вырвать имя заказчика картины. «Развратной картины» с гербовыми цветами Приддов, Леворукий и все его кошки! Что ж, возможно, ментор Манриков сумеет опознать руку мастера — увлекшись этими мыслями, супрем чуть было не упустил суть разговора с тессорием и лишь в последний миг удержался от того, чтобы подписать заботливо подсунутый приказ о сокращении расходов на собственное ведомство. Вот же фламинго подколодный, все просчитал!..
— Ох, какой разврат! — кансилльер испуганно отшатнулся, картинно хватаясь за сердце, — герцог, не ожидал от вас подобной... непристойности!
Знал бы старый больной человек, как сильно не ожидал эту самую непристойность сам Вальтер. Однако от него не укрылось то, что граф Штанцлер безошибочно опознал в картине нечто предосудительное — не был ли он одним из тех, кто приложил руку к её созданию?
— Это подарок, — зачем-то уточнил он, внимательно наблюдая за тем, как кансилльер старательно бледнеет и задыхается, в притворном ужасе выпучивая глаза и хватая воздух ртом, — не думал, что за ним может скрываться что-то предосудительное.
— Ваш... сын... наследник... немыслимо, — продолжал лепетать Штанцлер, тыча пальцем в какие-то кружочки, — это точно... его зад!
— Простите, где? — все же пришлось подняться из-за стола и подойти поближе к предмету искусства, старательно пытаясь рассмотреть среди кубов и полукружий упомянутую часть тела — Джастина или кого бы то ни было.
— Родинки! Точно как у графа Васспарда, — просипел кансилльер, пятясь в коридор, — мои соболезнования, герцог... такой позор...
Ничего не пояснив, граф Штанцлер пулей вылетел из кабинета, оставив супрема наедине с еще одной неразрешенной загадкой: откуда старый больной человек знает, какие родинки украшают зад его старшего сына? С трудом подавив желание немедленно продолжить разговор в Багерлее, Вальтер заставил себя вернуться к делам.
Дурные предчувствия сбылись — вскоре после таинственного визита кансилльера в кабинет потянулась вереница ценителей холтийского кубизма, задниц и даже поэзии. О том, что в картине можно разглядеть ещё и содержание, Вальтер не задумывался до тех пор, пока нелегкая не принесла в его кабинет брата её величества.
— Какой драматичный сюжет, — задумчиво протянул Ги Ариго после театрального вздоха, — запретные отношения, порицаемые чувства... Художник столь тонко подчеркнул эту разницу в положении наивного юного Марка и его жестокосердного возлюбленного... Изумительно... и очень трагично. Герцог Придд, вы не уступите эту картину мне?
— Простите, граф, но я уже велел слугам как можно скорее организовать доставку этого шедевра в Васспард, — холодно отозвался супрем, внимательно наблюдая за очередным знатоком искусства. — Как понимаете, этой картине место в фамильном замке. Герцогиня будет в восторге— любимый сюжет на стене, к примеру, бальной залы.
— О, эрэа Ангелика увлечена имперскими мотивами? — по тому, как стремительно взлетели вверх брови Ги, Вальтер предположил, что на картине, развратной, кошки ее дери, картине, какая-то несусветная мерзость. — Мое почтение, история Марка и Лакония действительно одна из самых трогательных, к тому же каждому было бы лестно заполучить полотно, написанное с самого Первого маршала.
Не успел Вальтер расспросить, в каком месте холста располагается герцог Алва, как граф Ариго вспомнил о неотложных делах и откланялся. Про себя супрем предположил, что с Ворона могут быть списаны некие полукружия в центре картины: однако при всем желании опознать в надкусываемой химерой с родинками Джастина заднице именно Ворона мог далеко не каждый. Список людей, которых следовало арестовать и допросить с особым пристрастием, разрастался, однако он ни на шаг не приблизился к разгадке — кто и зачем прислал ему эту картину.
— Ох, герцог, я пришла выразить свои соболезнования, — её величество была, как всегда, прекрасна в неизбывной печали. Безупречная игра, эрэа Рокслей бы поучиться: так и впилась глазами в проклятое полотно, будто собралась по памяти воспроизводить похабщину в своем альбоме. — Сначала эти омерзительные слухи... теперь эта... живопись. Герцог Алва не мог просто развратить вашего сына, ему вздумалось швырнуть непристойную связь вам в лицо! Ах... Ангелике не стоит этого видеть, материнское сердце не выдержит!
— Прошу простить, ваше величество, не имею чести знать, о какой связи вы говорите, — что-то премерзко заскребло внутри, будто в предчувствии разгадки — но Вальтер Придд слишком долго занимал свой пост, чтобы поверить королеве. Право слово, что это за интрига, если имена заговорщиков приносят на блюдце. — Герцогиня ни разу не упоминала о подобных слухах.
— Ах, Ангелика... святая женщина, — Катарина заняла кресло напротив стола, обмахиваясь услужливо поданным веером, — она не верила, хоть я и предупреждала, как жесток Ворон! Подумать только, он взял Джастина прямо на столе кансилльера, среди бумаг...
Что ж, это могло быть оправданием того, что почтенному графу Штанцлеру известно о родинках... но не объясняло, ведь, если бы все было так, как утверждала королева, упомянутые изъяны на коже были бы прикрыты герцогским телом. Однако Катарина была настолько убедительна, что Вальтер на мгновение ей поверил.
Выпроводив королеву, он понял, что не может находиться в одном кабинете с этим загадочным произведением искусства, о котором весь дворец знает больше него. К тому же бесконечная череда поклонников кубизма, гайифщины и сплетен изрядно отвлекала от бумаг: явись к нему тессорий сейчас, он вполне подмахнул бы его паскудную писульку не глядя. Однако прогулка в парке не принесла желанного умиротворения.
— Я говорил, что нужно нанять настоящего художника. Отец не разберет в этой картине ничего, — недовольный голос сына застал герцога Придда врасплох. Мысленно сделав заметку напомнить наследнику о правилах приличия, запрещающих разговаривать так, будто командуешь битвой с соседнего холма, Вальтер отступил в густую зелень и прислушался.
— В том и замысел, друг мой, — судя по насмешливому тону, Ворон был чем-то очень доволен, — только не вздумайте сказать генералу, что его навыки вас разочаровали. Леонард превзошел себя!
— О, мне всего лишь пришлось дорисовывать пятна... и я до сих пор не уверен, что изобразил их в надлежащем месте, — Вальтер похолодел, осознавая, что сын на самом деле приложил руку к этому кошмару.
— Это не имело значения, Хустин, — подумать только, картину действительно прислал герцог Алва! Но Джастин... Зачем ему нужно было так позориться? Недопустимо, возмутительно, весь двор... — главное, что ваш отец увидел всех, кому претит наша дружба. Впрочем, королева была искренне удивлена, что кто-то воплотил ее замысел раньше нее самой.
— Катари... До сих пор не верю, что она способна пасть так низко, — разочарованно вздохнул Джастин, — и ради чего?
— Полагаю, супрем разберется с этой загадкой лучше нас с вами, — фыркнул Алва, — главное, что Леонард справился раньше, чем юное дарование ее величества. Подумать только, огромное полотно, подражание Коро... не узнать нас там можно было бы лишь в темноте.
Первый маршал со своим порученцем — выдрать бы его как следует, чтобы знал, как за спиной отца развратные картины у Манриков заказывать! — ушли слишком далеко, и продолжения беседы Вальтер уже не слышал. Впрочем и этого было достаточно. Пожалуй, придется согласиться на предложение тессория сократить расходы на ведомство — в обмен на художественный дар его сына.
Триптих на классические сюжеты — великолепное украшение кабинета супрема, не то что какие-то там старинные портреты.