Work Text:
— Никогда бы не подумала, — говорит Сакико, улыбаясь, — что вернусь в Токио на вертолете. То есть, мать с отцом богаты, да, но не настолько же!
Полутьма такси смазывает ее черты. Мы могли бы взять обычную машину, предложил Такеюки сразу. Прокатиться по шоссе. Иккацу говорит, это помогает — но Сакико затянула его на заднее сиденье ближайшего кэба и, целуя его в нос, объяснила, непривычно рационально: ты всегда водишь в экс-брейне. Все равно что автопилот. Если так, то в чем разница?
Потом она добавила:
— И вообще, не смей скрывать от меня лицо! Я и так почти его не вижу.
Хотя, так им даже удобнее. Сакико откидывается к окну и утыкается подбородком в стекло, как ребенок. Последние полчаса они едут от военного аэропорта, там, где почти не проложено труб, и свет заглядывает внутрь салона лишь несмело. Бетонные поля и сады развалин у обочины дороги прячутся под толстым слоем снега, покрытого замерзшей коркой. В Токио теперь всегда белое Рождество.
— Смотри! — вдруг вскрикивает она, меняя тему. — Там звезды! Сто лет не видела звезд!
— Разве? — Такеюки хмыкает. — Ты уверена, что это не спутник? Или полицейский коптер?
— Нет! — протестует Сакико, и её голос пронзительно искренен. — Посмотри сам. Когда еще такое увидишь?
Россыпь звезд в малайзийской ночи, хочет сказать он. Небо над опустевшим после эвакуации Сингапуром. Метеоритный дождь в Брунее, когда они отвоевывали линию экватора. Ни одного облака над заливом, вертолет острым прорезанным силуэтом по черной ткани, вспышка, разрывающая мир пополам.
— И правда, — бросает он, задумчиво и не сразу. — Звезды. Настоящие.
Сакико смеется. Она стаскивает со ступней шпильки, кидает их на пол машины. Закидывает босые ноги ему на колени, и Такеюки чуть отодвигается к окну. Старый город позади: теперь только эта маленькая мрачная полоса, а потом блеск Токио разгонит все, что приходит во тьме.
— Прости, — говорит она через время. Её голос входит в тишину, как пуля в висок. — Я так соскучилась, что не знаю, куда себя деть. Хочу рассказать тебе сразу обо всем. Я писала, что Соун?..
Такеюки останавливает ее.
— Не прикуси язык. Расскажешь мне все дома. Еще успеется.
В подтверждение он улыбается Сакико, но улыбка выходит нелепой, жалкой ухмылкой. В почти полной темноте, в смутном свете луны, красящем её кожу синим, она отвечает ему такой же. Нелегко поддерживать эту дурацкую шараду.
Такеюки считает до трех: ему не нужно экс-брейна, чтобы предугадать будущее.
А потом они целуются.
Им приходится остановиться, когда они въезжают в Синдзюку. Флуоресцентные краски вывесок и экранов высвечивают все таким, какое оно есть наяву, врываются — насильственно — в их удобный сумрак, и они больше не могут скрываться от правды. Рот Такеюки наполняется горечью. Он сглатывает, а потом сглатывает снова: это нервное.
Сакико отсаживается к своему окну и расчесывается ладонью. Бледные в неоновых огнях пальцы проходят свозь ее волосы. Они больше не ложатся именно так, как надо. Какая жалость. Снова менять шампунь.
Кэб останавливается у их дома. В окне на втором этаже еще горит свет, хотя уже почти полночь. Что из них за родители, думает Такеюки и поправляет Сакико выбившуюся прядь. Так вот на что она жаловалась. Потом он тянет руку к её груди и застегивает верхнюю пуговицу на блузке, выглядывающей из-под незастегнутого пальто. Он старается не трогать её кожу, хотя не признался бы в этом и перед расстрелом.
— У тебя ширинка расстегнута, — с веселостью бросает Сакико, и Такеюки краснеет в сумраке жилого района. — И как бы мы объясняли это Соуну? Твои родители так скучали друг по другу, что обжимались, как подростки, прямо в машине?
— Он ребенок. Он не понял бы.
— Пока тебя не было, он успел повзрослеть. Он многое понимает.
Такеюки знает, что это не должно было звучать укором, но что-то колет у него между ребрами. Точно не болезнь сердца: с его-то великолепной формой.
Двери их дома запрограммированы на Сакико: целиком и полностью. Нужны ее отпечаток пальца, ее образец голоса, ее манера походки. Сканер радужки чуть зависает, жертва нехватки времени на ремонт, и долго пытается угадать, это глаз Сакико или нет.
По всем косвенным данным он решает, что да.
— Соун! — кричит она, еще не взойдя по лестнице. — Погляди, кого я привела!
Соун старше, чем в последний раз, когда он его видел. Выше — тоже; надо будет измерить рост через пару-тройку дней. И больше похож на него — только глаза у него от матери. У него заспанное лицо, и он глупо моргает, пока не видит его, едва поспевающего за Сакико с её нечеловеческой прытью.
Такеюки подходит к нему, медленно, и опускается на колено, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
— Я, — говорит он, — твой отец. Твой папа.
— Я знаю, — говорит Соун. — Мама мне все показала. У неё есть ваше фото на папирусе.
— С Рождеством, Соун.
Соун — сын, которого он еле знает, — смотрит на него прозрачным взглядом из-под черных ресниц. Такеюки ожидал другого. Не знал, чего именно, просто другого. Но это именно то, чего он заслуживает: ребенок, для которого он — всего лишь сон ближе к полуночи.
— Но Рождество еще не наступило, — говорит он. — До него еще двадцать минут.
— Хорошо. Тогда — с наступающим Рождеством!
Такеюки подхватывает его на руки (и тут же едва не жалеет — восьмилетний ребенок тяжелее, чем он предполагал) и спускается с ним по лестнице. Сакико смеется им вслед: смотри не урони! — прежде чем побежать, все с той же скоростью, за ними.
У них нет ни праздничного ужина, ни подарков (отослав Соуна за бокалами, Сакико шепчет Такеюки: я купила ему новую VR-программу, ту, про побег из храма с ловушками, давай скажем, что это от нас обоих). Жалкое зрелище: два взрослых человека, не сумевших устроить праздник для ребенка. Но, когда Соун возвращается, глаза Сакико горят так, как будто это Рождество — в порядке вещей.
— Знаешь, что нам надо сделать, чтобы ты всегда помнил папу? — спрашивает она. — Даже если он решит снова уехать сражаться с мертвецами на много-много лет.
Соун качает головой.
— Создать андроида с его внешностью? — спрашивает он робко, и Сакико едва не сгибается пополам от смеха.
— Сфотографироваться, — объясняет она. — Будь так добр, принеси мой фотоаппарат из спальни. Я хочу снять нас всех втроем. Это чтобы мы никогда не забывали, что мы семья.
Когда Соун уходит снова, Сакико наклоняется к уху Такеюки еще раз. Её дыхание холодно.
— У меня, наверное, нет для тебя подарка, — говорит она. — Прости. Я везла его в багаже. Думала, вдруг мы не сможем уехать в срок.
— У меня тоже, — признается Такеюки в ответ. — Я даже не планировал быть дома на Рождество. Просто не думай об этом. — Он обнимает её за плечи. Сквозь ткань рубашки это не так странно. — Знаешь, Рождество ведь еще не наступило. Давай подумаем об этом, когда проснемся завтра.
Сакико смеется. В последние несколько дней она научилась занимать смехом любую паузу, но почему-то это больше не кажется пугающим.
— Обязательно, — говорит она.
А потом щелкает вспышка.