Work Text:
Леон ненавидит себя.
Свою трусость, свою слабость, свой абсолютно испортившийся характер, свою неспособность перестать тянуться к бутылке при любом случае.
Леон ненавидит зеркала.
Он не видит в отражении человека. Кого угодно, но не человека.
Леон ненавидит ночь.
Ночью его мучает всё, что держится подальше днём, все кошмары, что приходят к нему, все воспоминания.
Каждую ночь его затягивает в бесконечный хоровод из крови, страданий и сражений, коим была его жизнь.
Смерть родителей, самый настоящий чёртов апокалипсис в Раккун-Сити, с которого, на самом деле, и начался крах его жизни, Южная Америка и "Хавьер", Лос Иллюминадос, Гарвардвилль...
Список длинен, смертей и того больше.
Мёртвые окружают Леона ночами. Стоят вокруг, тянут к нему свои лапы.
Леон смотрит на свои, покрытые кровью до плеч, руки, и не понимает, где грань между ним и тем же Вескером или Саддлером.
Леон ненавидит.
Леон ночами пьёт, пьёт беспробудно, швыряя бутылки в стены, в пол, куда угодно, лишь бы разбить.
Ему кажется, что ещё одна миссия – и он тоже разобьётся.
Леон ненавидит своё руководство, которое не желает отпускать его или вообще убить.
Какая, к черту, полезность, если он абсолютно нестабилен?
Леон ярится, материт Ханниган, рычит на всех новичков, которых ему иногда поручают тренировать, а потом рыдает по ночам, громя свою служебную квартиру в бессильной ярости и горечи, вспоминая свой отряд, и то, что ему пришлось сделать с ними, вспоминая Раккун-Сити, вспоминая всё снова и снова.
Леон ненавидит.
Леон не строит планов, потому что всякая миссия для него – последняя. Он не планирует чего-то определённого, потому что надеется, что не выживет.
Леон никого к себе не подпускает. Старается, во всяком случае. Потому что незачем. Всё равно все умрут – а он опять останется один.
Леон пьёт, но не курит. Он не переносит запах табака. Странно, иногда думает он. Но лучше одна зависимость, чем две. Или не лучше. Было бы две – умер бы быстрее.
Леон ненавидит.
Леон стоит на балконе. А рядом Крис. Он всегда оказывается рядом, даже если Леон не признаёт, что ему кто-то нужен.
А встретились они всё-таки немножко случайно. Именно их двоих направили на совместную конференцию ООБ и АПБ. Хотя из них обоих такие себе ораторы. Оба больше по оружию. Вот и ушли на балкон. Стоять рядом с бумагомарателями, не знающими, что значит сражаться с биооружием, не знающими, как выглядит апокалипсис в мегаполисе, не знающими ни крови, ни запаха гниения, ни запаха пороха, не хочется.
Крис курит. Леон морщит нос, но молчит. И отпивает из фляжки. А потом молча протягивает Крису.
Тот принимает. Тоже молча. С ним, в общем-то, молчать даже уютно. Хотя бы потому что молчанием ничего не испортить. А словами портить Леон – мастак.
Так и стоят. И почему-то ночь вокруг не кажется такой уж плохой. Леон сваливает всё на лёгкое опьянение.
Леон ненавидит...
Леон ненавидит свою хрупкую мясную оболочку.
Адреналин вытекает из его тела, как из разбитого сосуда, пока они с Крисом и Ребеккой летят на базу. И к концу полёта перед глазами звёздочки от боли сверкают.
Рука нещадно ноет. Кажется, это вывих. Ну, чай не мальчик уже, о стекло и плитку биться с такой силой. Ариас этот ещё, схватил, как игрушку какую, Леону даже на миг тогда показалось, что он все рёбра ему переломал. Голова тоже болит. А ещё над бровью порез. Чёртово стекло.
Ребекка спит. Её мгновенно вырубает, стоит ей только сесть на сидение.
А Крис предлагает вправить руку. И смотрит на запекшуюся кровь у брови. Леону от этого взгляда неловко. Слишком обеспокоенно смотрит Крис. Будто ему и правда не плевать.
Леон ненавидит, когда к нему прикасаются. Но боль слишком сильна, и угроза повреждения нерва слишком очевидна. Он соглашается.
А потом матерится, уткнувшись неосознанно в плечо Рэдфилда, чтобы не взвыть от тошнотворной боли. Руку Крис, кстати, вправил. А потом держал в объятьях до тех пор, пока Леона не перестало трясти от болевого шока.
Леон... ненавидит, да?
Леон снова утыкается в плечо Криса. Только вполне осознанно. И плачет.
Впервые плачет так. Так... тихо.
Шепчет сорванным голосом бессвязные мольбы. Он устал. Устал, очень устал. Он больше не может так, он больше не хочет так.
Крис держит его. Не отпускает. И его рокочущий низкий голос, который звучит около уха, обещает, что всё будет хорошо.
Леон не может поверить, но хочет, очень хочет.
А потом Крис приподнимает его лицо за подбородок и целует. Мягко, осторожно, но этого хватает, чтобы сердце Леона на миг остановилось, а потом снова запустилось в бешеном ритме.
Леон... не может ненавидеть.
Ничего не становится хорошо по щелчку пальцев. Так бывает только в детских сказках.
Леон всё ещё ненавидит себя.
И зеркала.
И ночь.
И алкоголь он тоже ненавидит, и пьёт гораздо меньше. А Крис гораздо меньше курит, и оба этих обстоятельства – итог долгой борьбы. Совместной.
А планы он всё ещё не умеет строить. Этим занимается Крис. И Леон делает всё возможное, чтобы быть там, где Крис запланировал.
Леон – всё такой же израненный. Надломленный. Но с ним рядом Крис. Теперь всегда рядом.
И теперь Леон точно знает, что не разобьётся, как те бутылки из-под виски, которые он швырял в стены в пьяном отчаянии.
И ненависти становится меньше.
А становится больше чего-то тёплого. Такого же, как взгляд Криса. Как его улыбки. Как его, всегда такое большое на Леоне, чёрное пальто.
Леон любит.