Work Text:
…оборвавшись на полуслове, Ацуши словно покаянно вжимает голову в плечи и опускает глаза. Куникида его не винит, как не винит никто в агентстве, но теперь прошлое понемногу проникает в щели ранее запертых на семь замков дверей, и это проливает свет на многие вещи. Например, на чужое отчаяние. Или на чужой страх. Или на наивную слепую самоотверженность, от которой в чистом остатке, если присмотреться, остаётся лишь жертвенность.
Ацуши сильный мальчик, он хочет жить. Но он не умеет жить. Это его и ломает.
— Значит, он не ненавидел тебя? — осторожно спрашивает Танизаки, и Ацуши моментально становится меньше, едва не сжимаясь в клубок, и плечи у него дрожат как от тщательно сдерживаемых рыданий. Дазай протягивает руку, чтобы погладить его по спине. Но едва ли этот жест успокаивает хоть кого-то из них.
— От этого не легче, — выдавливает Ацуши, и в глотке у него что-то булькает. Куникида знает, как тяжело рассказывать о прошлом, ещё тяжелее — открывать другую перспективу на известные вещи, узнавать что-то новое о людях, о которых уже выстроил своё представление, но самое жестокое среди всего — становиться свидетелем правды после многолетней лжи. Честно: от этого не легче.
— Директор по-своему любил тебя, Ацуши-кун, — мягко произносит Дазай, круговыми движениями поглаживая спину Ацуши — и только Куникида, возможно, замечает, как плечи Ацуши начинают дрожать сильнее, словно его вот-вот накроет очередная волна истерики.
Дазай, может, и гений сыска — ему впору тягаться с Рампо, но как чтец человеческих душ — он тот ещё бездарный идиот. Поэтому Куникида даёт ему подзатыльник и отгоняет подальше от пацана, занимая место рядом с Ацуши на кушетке. Он всхлипывает.
— Почему любовь должны быть такой жестокой? — Вместе с плечами дрожит и его голос, срывается, надламывается, и Куникида действует быстрее, чем успевает подумать: хватает ладонью за затылок и вжимает лицом себе в грудь. Рубашка мгновенно становится мокрой.
— Зачем мне такая любовь, если мне было больно?! — Взрывается Ацуши, цепляясь за рукава, за спину, запястья, и Куникида сильнее сжимает ладонью его затылок. — Зачем мне такая любовь, если вся моя жизнь была ложью?!
— Но разве это не была ложь во благо, Ацуши-кун? — интересуется Дазай, и в его словах ни капли раскаяния. Голос лёгок и беззаботен — и Куникида не уверен, что это правильный подход к пацану, потому что Ацуши замирает под его руками — и всхлипывает резким икающим звуком.
— Вы не понимаете, вы не…
— Всё в порядке, не слушай этого придурка, — тихо говорит Куникида, бросив острый взгляд на Дазая. Тот, капитулируя, поднимает руки — но не убирает с лица своей мерзкой улыбки. Ну что за идиот. — Даже если он любил тебя, ты не должен любить его в ответ. Даже если он делал всё это ради тебя, ты не должен его прощать. — Он гладит его по голове, как мокрого продрогшего котёнка, считает дыхание, задевает большим пальцем слипшиеся от слёз ресницы. Ацуши сильный мальчик. Он хочет жить. — И запомни, Ацуши: не бывает лжи во благо.
Он хочет жить, а если не умеет — они его научат.