Work Text:
— Ну и, — вздохнул Сакура, устраиваясь на расстеленном пледе и ныряя под руку Нирея, чтобы дотянуться до корзины с сэндвичами, — какой во всём этом смысл?
Смысла, если честно, не было никакого, но капитан как всегда поставил их в невыгодное положение, и парни переглянулись, даже не зная, что ему ответить. Выручил, как и полагается вице-капитану, Суо.
— Это традиция, Сакура-кун, — ответил он, передавая смутившемуся от вежливых ухаживаний капитану бумажный стаканчик с тёплым чаем. — А традиции, как водится, надо соблюдать. Недаром охота на кленовые листья называется охотой: многие верили, что в самом алом листе живёт божество, которое поможет исполнить их желания.
Сакура поднял голову, внимательно посмотрел на своего зама — и обернулся к Нирею.
— Снова пиздит?
Среди рассаживающихся вокруг одноклассников прокатились смешки: резкие комментарии и откровенное недоверие Сакуры к словам своего вице-капитана стали притчей во языцех — и что ж, особое удовольствие доставляло, как возмущённо вытянулось лицо Суо: нечасто можно было стать свидетем того, как трескается его маска.
Нирей тоже не сдержал сдавленного смешка — за что получил очень обиженный (понарошку, конечно же) взгляд второго заместителя.
Нирей прочистил горло.
— Вообще, Суо-сан не совсем соврал. — Сакура склонил голову к плечу, не понимая, и посмотрел таким уязвимым взглядом, что у всех моментально заныло в груди. Нирей снова прокашлялся. — Ну… эта традиция довольно старая, ей около тысячи лет, и, ну, я не знаю всей истории, но сакральный смысл был в том, чтобы запечатлеть текучесть времени, её непостоянство…
— Это, конечно, всё поэтично, — вмешался Анзай, подтягивая к себе поближе другую корзину, в которую они сложили фрукты, и пиная развалившегося прямо на траве Куриту, — но чувак, будем честными: мы пришли сюда пожрать.
— Это у тебя бездонный желудок, придурок, — усмехнулся из-за его спины Таканаши и быстро сделал пару фотографий кружащихся в воздухе листьев. Для своей девушки, вероятно. — Мы пришли сюда не только пожрать.
— А ещё зачем? — спросил Сакура, уже жуя сэндвич. Все молча переглянулись. Теперь уже Суо не смог сдержать смешок.
— Любоваться, конечно. — И, естественно, не уточнил — кем.
Не то чтобы вокруг не было красиво. Деревья с конца предыдущей недели стояли уже багряные, пылали на солнце ярче, чем пожары, а в ночи казались зловещими, словно каждый лист напитался кровью. Сезон любования клёнами был в самом разгаре, и неясно, кто предложил идею с пикником всего класса, но все знали почему (просто один сварливый, но горячо любимый капитан сказал, что ни разу не был на школьных пикниках, — и разве могли они упустить такую возможность?), так что теперь они шумели, болтали, дурачились, пинались, пытались залезть в принесённые с собой корзины со съестным, но нет-нет — поглядывали на Сакуру: на его мягко прищуренные, сверкающие глаза, на едва заметную улыбку, на то, как вспыхивали алым падающие ему на голову листья.
Красный ему всегда изумительно шёл. Не тот красный, когда после боя его лицо было покрыто запёкшейся кровью. Но тот красный, когда Цубакино оставлял на его щеках смазанный след помады; тот красный, когда он заливался ярким густым румянцем от смущения или неловкости; тот красный, которым Кирю ради интереса накрасил его ногти; тот красный, которым он вымарался, когда во время барбекю они ненарочно устроили сражение помидорами, за что получили по шапке от Умэмии-семпая.
И вот сейчас. Красный — как кленовые листья, путающиеся в его взъерошенных ветром волосах.
Сакура запрокинул голову, опуская ресницы, — у всех от этого вида в томительном ожидании замерли сердца, — и мягко-мягко выдохнул:
— Красиво.
И никто не подумал о клёнах.