Work Text:
Город пытался считать ритм его сердцебиения, поймать частоту, чтобы подстроиться, быть с ним на одной волне, затянуть в свою паутину из обещаний и надежд — город был жадной тварью, поглощающей всех, кто бы в него ни ступил.
Сакура не поддавался. Он знал, что вылизанная обложка хранит за собой шершавые страницы, потому что не раз резал о них пальцы. Город громыхал, гудел, ревел, неистовый, звал к себе, звал в себя, раскрывался, как ядовитый цветок — но Сакура слышал его смрад даже отсюда.
На двухсотметровой высоте было трудно дышать. Даже сюда доносились звуки города, но из-за давления закладывало уши, кружилась голова, и если закрыть глаза, можно было представить, что ты один, что город не щерится тебе в лицо пульсирующим неоном, не вытесняет сердцебиение грохочущим битом, не липнет к коже сигаретным дымом.
А можно было не представлять.
Потому что он оставил всё — всех — позади. Потому что теперь ему некуда было податься, не к кому пойти, не было места, где он бы мог зализать раны, взять передышку, собраться с силами, чтобы снова вступить в бой. Да и битвы теперь не заставляли кровь кипеть, не приносили былого удовольствия — только боль, разочарование и горечь. Сражаться было не с кем. Сражаться было незачем.
(Ведь зачем сражаться, если больше некого защищать?..)
— Са-ку-ра! Я снова тебя нашёл. — Крепкие руки сжали в объятиях как в тисках. Сакура не пошевелился — не потому, что ему это нравилось, но потому что поощрение или отпирательство лишь раззадорят навязчивого в своей привязанности Эндо.
Впрочем, даже бездействие не оставило его равнодушным: он зарылся лицом в плечо, сильнее стиснул в объятиях — и навалился со спины, словно пытался поглотить Сакуру всем собой, втиснуть под кожу — и там оставить. Его обожание лилось через край — настолько, что соперничало с маниакальностью, и Сакура не знал, сколько ещё сможет выдержать.
— Котик опять гуляет по крышам? — вздохнул Эндо, так и не добившись никакой реакции, но сам не сдвинулся ни на миллиметр. Сакура попытался отпихнуть плечом хотя бы его лицо, но наглая морда, лишь считав намерение, ткнулась в шею, в ухо; зарылась носом в волосы на виске.
Сакура попытался отстраниться — тщетно — и вздохнул:
— Что тебе надо?
Эндо мгновенно оживился.
— Соскучился. Не думал, что тебя придётся искать по всему району. Уходишь и приходишь, когда тебе вздумается, гуляешь само по себе, никогда не звонишь, не пишешь… Обидно, знаешь ли. Между прочим, заведение кота не входило в мои планы, но что поделать, если ты такой хорошенький. Нашёл что-то интересное? Хочешь что-нибудь?
«Чтобы ты съебался».
— От тебя мне ничего не нужно.
— Са-а-а-акура, — плаксиво протянул Эндо — и в этот раз ткнулся носом за ухо, — ты всё ещё обижаешься на меня? Тогда позволь загладить свою вину. Я всё тебе дам, что бы ты ни попросил.
«Только посмотри на меня» осталось невысказанным — но Сакура услышал это в том, как срывалось и дрожало дыхание Эндо, в том, как он искал губами пульс на его шее, в том, как заполошно колотилось чужое сердце, заглушая рёв города.
— Всё мне дашь?
Эндо кивнул.
— Всё-всё. — И сжал так сильно, что стало трудно дышать.
— Тогда верни мне дом. Верни меня домой.
Эндо замер — и развернул Сакуру к себе лицом. В глазах у него пульсировал неон.
— Всё что угодно, — шепнул Эндо, обжигая дыханием губы, и Сакура уже знал: — Что угодно, кроме этого.