Chapter Text
— Ой, я думаю, это наш мэр.
— Рози, ну что ты несешь?
— Ну а что? — Рози кокетливо поправила парик и хихикнула. — Он тоже блондин, и да, с него как-то упал капюшон, поэтому…
— Да мы все знаем, что он блондин! — Айрис постучала ногтями по гримерному столику и вздохнула так, чтобы все поняли, насколько ей надоели эти разговоры. — Но с чего ты взяла, что это он? Мэр толстый…
— А наш мистер Х что, совсем не в теле? — влезла в их разговор Дейзи. — Лично я слышала, что это один из воротил с Уолл-стрит. Устал от своих бирж, сколотил состояние и…
— Дейзи, это чушь собачья. Ну какой из него воротила? — возразила Айрис. — Он же такой творческий, что ему цифры…
— Так, может, он разносторонний!
Это было, по-видимому, их любимой темой для обсуждения, и они могли развивать ее бесконечно. Только вот ничегошеньки они не знали. Совершенно ничего. Как такое было возможно, Дуалл решительно не понимал. Всегда, всегда человек, сколь бы тщательно ни скрывал свою личность, допускал оплошность — и уж такие наблюдательные особы, как местные королевы, должны были заметить.
Либо мистер Х оплошности не допускал, либо Дуалл спросил не у тех. Хотя поверить в то, что они не сплетничали об этом постоянно и что-то могло бы остаться скрытым, было еще сложнее. Мистер Х был повернут на конспирации: всегда в маске, всегда при помощнике, который озвучивал за него все слова, в старомодной мантии с капюшоном.
Вот, капюшон упал — и всеобщим достоянием королев стал цвет его волос.
— А вы уверены, что это не парик? — спросил Дуалл очевидное.
Айрис посмотрела на него скептически и навила на палец прядь собственного парика.
— Дорогуша, ну уж я-то, наверное, смогу отличить настоящее от подделки! У него седина пробивается. Кстати, ты выбрала себе псевдоним? Как нам к тебе обращаться?
Дуалл пожал плечами.
— Я не так уж хорошо разбираюсь в цветах…
— Ой, чушь! Все в них разбираются! — Рози обошла его кругом и зачем-то потрогала его волосы — еще не скрытые париком, не светлые, слава Богу, а вполне себе темные. — Ну вот какие тебе нравятся?
Дуалл снова пожал плечами.
— Да все подряд. У меня нет предпочтений. — Это было правдой, но еще он представил, как говорит: «Мне не нравятся розы», — и Рози тут же обижается на него.
Нет уж, в первый день, когда его только взяли, не стоило ссориться ни с кем. Дуалл подумал, что мог бы тут задержаться хотя бы на пару месяцев: не только потому, что мистер Х разжигал любопытство, но еще и потому, что он никогда еще не был драг-квин.
— Тогда мы сами тебя крестим, — сказала Айрис, осмотрев его с ног до головы. — Незабудка слишком длинна, хотя очень подошла бы твоим глазам… Калла?
— Нет, — возразила Дейзи, — Калла слишком жесткая. А ты кажешься мне гибкой.
— Может, Клео? — Рози поводила ногтями по ярко накрашенной губе.
— Я даже не знаю, что это такое, — признался Дуалл.
Рози рассмеялась.
— Это и не полное название. Я просто подумала, что клематис, но тоже неудобно. У нас есть рододендрон, Роди.
От воображаемых запахов воображаемых цветов кружилась голова — или, может быть, это было от вовсе не воображаемых тяжелых духов и облака пудры, поднявшегося, когда Айрис постучала по пуховке.
— Пусть будет Клео, — согласился Дуалл, хотя уже забыл полное название цветка. Рози расцвела.
«Ну и какая же ты, Клео, — подумал он уже ночью, — какая ты, покажись». Хорошее путешествие должно быть тщательно подготовлено, хорошая история — продумана хотя бы в общем смысле. Он усвоил это давно, еще после первой поездки, когда поехал всего лишь в Лондон и через неделю остался без денег и документов.
Ему тогда едва исполнилось восемнадцать, он терпеть не мог системы, отрицал ее яростно и бескомпромиссно; и система посмеялась над ним в ответ. Он многое вынес из того путешествия, и особенно ценил внутреннюю готовность к любому повороту событий.
Через пару лет, когда города Великобритании сменились другими странами, когда он понял, что не в силах задерживаться долго на одном месте, слишком жадный до опыта, когда простых путешествий стало мало — он придумал создавать себе нового персонажа на каждую поездку.
Система требовала своих жертв, и он редко нарушал ее правила, оставаясь в серой тени сумерек: да, у него был паспорт, было гражданство (двойное, здесь ему повезло), было настоящее имя. Он редко называл его, еще реже делился настоящей биографией. Обычно он сам придумывал себе имя, поскольку на вопрос «как вас зовут» невозможно было ответить «а как вы думаете» в большинстве случаев.
Поэтому изначально, когда он только познакомился с Рози, он назвался ей Джоном. Она назвалась Рози, и это очевидно не было ее паспортным именем; Дуалл уважал такой подход: не смешивай личности, не привноси в своего персонажа слишком много от другого — но и не отказывайся полностью.
Он поймал Рози у заднего выхода «Цветника», совершенно не имея понятия, что за цветник может располагаться почти в центре города и при этом не обладать окнами, из которых бы вываливались растения и ультрафиолетовый свет.
Вывески не было, только золотого цвета табличка у тяжелой двери, где было указано название — загадочно, хотя и не очень сильно; после джунглей Амазонии способности удивляться поубавилось.
Дуалл обошел здание кругом, не собираясь тут же ломиться через переднюю дверь; самое интересное всегда разворачивалось у входа для персонала. Иногда ему нравилось думать, что сам он был чем-то вроде обслуживающего персонала для жизни или Земли — и потому она допускала его к изнанке так легко.
Он знал слишком много черных дверей, но не стремился зайти во все. Только в самые интересные; интерес ему тоже подсказывала — или внушала — жизнь. Что-то дергалось внутри в такие моменты, и Дуалл понимал: вот оно. Пора.
У задней двери «Цветника» стояла большая темнокожая женщина, курившая тонкую сигарету из мундштука. Фонарей (из окон не проникало и капли света) не было достаточно, чтобы осветить ее полностью, но и того, что Дуалл разглядел, в целом было довольно: то ли проститутка, то ли стриптизерша, то ли косплеерша. Разгадка названия лежала настолько на поверхности, что Дуалл почувствовал к выдумщику презрительную жалость. Он бы прошел мимо, если бы внутри не дернулось — если бы он не всмотрелся внимательнее и не понял, что это мужчина. Сказать можно было в основном по кадыку.
— Не найдется еще сигареты? — спросил Дуалл.
Мужчина (женщина? Транс? У Дуалла было не очень-то хорошо с наименованиями) вздрогнул, переступив с ноги на ногу на высоких, но на удивление изящных каблуках. Вытащил откуда-то из выреза платья пачку и предложил Дуаллу вместе с зажигалкой.
— Надеюсь, вы не из посетителей… — не очень-то манерно произнес человек.
— Нет, я только приехал. В любом случае, я никому не скажу, — улыбнулся Дуалл, — если вы расскажете мне, что это за заведение.
Человек хохотнул, на этот раз манерно, и затянулся сигаретой.
— Сразу видно, что ты только приехал, милый.
— Это настолько известное место?
— О, одиозное. Все про него знают, но никто не может попасть. Райский сад.
— И вы в нем — цветы?
— И королевы, конечно. — По-видимому, цветочная королева захихикала снова.
Дуалл вспомнил, что ему стоит курить, и вдохнул ментоловый дым. Сдержав позыв кашля, он медленно выдохнул. Значит, королевы. Звучало, по меньшей мере, интересно — после Амазонии хотелось чего-то сугубо телесного, приземленного, и жизнь радостно предложила ему возможность. Оставалось лишь понять…
— Как сюда попасть?
— Ну, милый, я же сказала… Никто не может. Это место для богачей, а ты… — Королева оценивающе оглядела его с ног до головы. — Ты вряд ли потянешь, прости, это уж не говоря о том, что придется получить рекомендацию.
— Нет, я имею в виду, через эту дверь. — Дуалл указал на «только для персонала».
Королева залилась смехом.
— Быть драг, для начала. Но наш мистер Х берет только талантливых, так что… — Не договорив, она дернула плечом. Пепел с ее сигареты слетел Дуаллу на ботинки.
— Может быть, я шифруюсь. Так у вас есть местечко? Должен же я хотя бы попробовать.
Дуаллу не всегда удавались медитации, он вполне мог признать это. Частенько он улетал от предмета медитации в мысли, так или иначе к этому предмету подходящие — и все же бесконечно от него далекие. «Клео, — напомнил он себе, — мне нужна Клео, неважно, как я там оказался». По крайней мере, он уже давненько не раздражался на себя из-за этой особенности, и потому вернуться обратно было проще, чем заново успокаивать еще и эмоции.
Клео ускользала от него, рассыпалась тихими огоньками смешков по черному полотну. Дуаллу показалось, он гоняется за ней, неуловимой, по всему своему существу и никак не может поймать целиком. Тонкая рука с аккуратными ногтями, лодыжка, перехваченная ремешком туфли, летящий подол — утонченная.
Не такая кричащая, как Рози, не глупая, вроде Дейзи. Легкая, но не простая, опасная, но не вызывающая. Волнующая, но не провоцирующая — насколько это возможно для карнавальной культуры. В конце концов, тонкий стилет тоже может стать предметом коллекции, не все же смотреть на разукрашенные палаши.
Клео немного замедлилась от таких уговоров, и Дуалл успел разглядеть сложную прическу и умелый макияж. Она как будто остановилась, чтобы поправить ремешок у туфли, взмахнула руками, теперь в перчатках по локоть, и, разогнувшись пружиной, исчезла снова.
Ей нужна была какая-то изюминка. Что-то, что наполняло бы ее, делало из бездушной маски персоной, какой-то конфликт. Это заставило бы ее замедлиться, не улетать так быстро и высоко — кроме того, Дуалл понял, что мистеру Х нравились сложные партии.
А он-то и должен был оказаться основной целью Клео: Дуалл терпеть не мог, если его настоящее имя знал человек, про которого он не имел ни малейшего представления.
— Почему я не могу остаться, скажем, Джоном? Это ведь не совсем официальная занятость, — спросил он, когда ему предложили заполнить анкету.
— Из соображений безопасности.
— Какой безопасности?
— Мы гарантируем вам полную конфиденциальность, — произнес помощник за мистера Х, — ваше имя будет знать только владелец клуба и трое администраторов. Мы заботимся о вашей безопасности, нам необходимо знать ваше имя на случай, если с вами что-то произойдет и вы окажетесь в опасности.
Дуалл чуть не плюнул на всю эту затею. Насколько на самом деле ему было нужно становиться драг-квин, да еще в подобном заведении? Он мог бы просто купить платье и пройтись так по улице — острых ощущений он наверняка получил бы до конца года.
Собеседование прошло на удивление легко: его попросили станцевать что-то, надев туфли на каблуках. Как-то раз он на спор научился ходить по горлышкам бутылок — после этого высокие, но устойчивые каблуки казались весьма удобной обувью.
— Ваше имя никак не будет использоваться, если вы будете оставаться на связи и предупреждать об отсутствии. Если вы не выходите на связь в течение суток после пропуска, мы считаем, что с вами произошел инцидент, и пытаемся вас найти.
— И часто происходят такие… инциденты?
— Это простая мера предосторожности, — сказал неожиданно сам мистер Х. Из-за плотной маски его голос звучал глухо и все равно искажался до неузнаваемости — зачем только нужны были эти игры с помощниками, которым он озвучивал свои реплики? — Этот клуб и его королевы — моя попытка исправить несправедливость мира. Я знаю, с чем сталкиваются люди, и не хочу, чтобы мои королевы остались без помощи в необходимый момент.
Сутенер, читающий душеспасительные речи, был безусловно интересной фигурой — и теперь он знал и лицо, и имя Дуалла, а сам Дуалл знал только то, что мистер Х был либо ханжой, либо блаженным (второе, впрочем, вряд ли: не мог же он делать верхние комнаты «для приватных выступлений» исходя из библейского принципа «и пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»).
Последняя мысль по проторенной дорожке привела Дуалла к католической школе, из которой он частенько сбегал в детстве, и Клео вдруг вырисовалась так ясно, будто ее осветило полуденное солнце.
Вот чего не хватало ей — веры. Пусть святая блудница и была замызганным чернилами архетипом, на жизнь она перекладывалась легко и приятно, и Дуаллу было бы интересно поиграть в такую игру.
Клео не совсем блудница и не совсем святая, она же и не совсем человек — только отголосок, у нее нет плоти и крови, у нее нет истории кроме той, что придумает ей Дуалл. Ее имя порождено не им, так пусть и история станет народным творчеством, пусть королевы венчают ее, на царство или на скитание, разница совершенно незначительна.
Для нее он купил с утра серое пальто вместо собственной мембранной куртки и нашел католический собор. В магазине при храме уже Клео, а не Дуалл выбирала себе четки: она, будто стесняясь, смотрела на розарий из лазурита, так хорошо оттеняющий ее глаза, но взяла более дешевый, с не очень крупными деревянными бусинами.
Ей было не так-то просто смириться с мужским телом; она ворочалась внутри, ершилась, не находя даже небольших грудей, переживала и горбилась.
«Ну же, — сказал ей Дуалл, — ты не можешь горбиться, ты должна быть гордой женщиной».
Когда они вошли в собор, месса уже почти достигла своей кульминации, и священник начинал проповедь. Дуаллу не было дела ни до священника, ни до его слов, хотя, возможно, он и говорил хорошо и складно; Клео же вся затрепетала и сжала в руках только что купленные четки до того крепко, что дерево застонало.
Ей, только появившейся, нужен был какой-то якорь, проводник, наполнивший бы ее жизнью и светом, раз уж сам Дуалл решил отойти в сторону и посмотреть, что из этого выйдет. Клео еще плохо управлялась с врученным ей телом, и Дуалл то и дело подменял ее — вероятно, что и на репетициях в клубе он вынужден будет танцевать сам.
На собеседовании у него спросили, почему он желает работать в «Цветнике».
— Это очень красивое место, — сказал он, накручивая на палец не такой уж длинный локон собственных волос. Он не успел срезать их по прилете из Амазонии — и хорошо сделал, поскольку в клубе кудряшки до плеч, делавшие его почти женственным, пришлись как нельзя кстати. — И королевы, кажется, гордятся тем, что работают здесь. Я бы тоже хотел гордиться.
Вранье враньем, но для Клео это должно было стать правдой; в конце концов, руководство клуба было уверено, что он уже выступал в качестве драг-квин, пусть и в меленьком городишке Великобритании. И выступала там, конечно же, Клео — единственный факт биографии помимо приходской школы, который он вверил ей.
Дуаллу всегда было интересно, могут ли его персоны жить отдельно, понимают ли они, что созданы им — и если не понимают, то как воспринимают его нашептывания? За Глас Божий? За внутренний голос? Кем был он для них, существовавших ограниченное время на ограниченной территории? Дуалл никогда не перевозил персон с собой из страны в страну; первый раз, в Тибете, он даже устроил нечто вроде обряда погребения, закопав у подножия Кайласа ритуальные дары и разведя костер из намка, созданный под дату рождения Динго (да, с именами у него всегда было не очень-то хорошо, но первую попытку можно было себе простить).
Клео пока не задумывалась над этим; ей хватало того, что она не может принять Причастие, не исповедовавшись перед мессой. Она была еще совсем юна, почти призрачна, хотя с необычайным проворством схватывала если не все, то многое. Знания о католичестве, эти ошметки из детских воспоминаний Дуалла, она впитала в себя за ночь; переварила их, обратив в собственную плоть. Для того, чтобы напитаться кровью, ей не хватало страсти — но «Цветник» должен был дать ей это не далее как через пару часов.
Она уже разрывалась противоречиями, металась, не понимая, как примирить в себе веру и род занятий, который предоставил ей Дуалл, задавалась вопросами, неизмеримо живая; она была, быть может, живее многих людей, хотя и вмещала в себя так мало.
Она уже начала действовать, не оглядываясь на Дуалла: пока он занимался собственными размышлениями, месса подошла к концу, и Клео двинулась со своего места у дверей вперед, к алтарю. «Ну и куда бы мы шли», — подумал Дуалл, не препятствуя, впрочем, ее попыткам.
Она приблизилась к небольшой толпе, собравшейся подле священника, и для начала послушала их разговоры: благодарили за проповедь, спрашивали, когда можно крестить ребенка — обычные разговоры в храме, ничего особенного, но Клео ловила их жадно, захлебывалась ими, будто действительно тосковала по Дому Божию и общине. Она не могла перенять подобное у Дуалла: занявшись стиранием личной истории, он не помнил даже лиц родителей, не то что друзей и знакомых юношества.
Но для нее они будто воскресли, и тоска — по дому, по общине, по семье — разрослась в ней бамбуковой рощей, остро и полно. Волна мурашек разлилась по Дуаллу, затрагивая все его существо. Из этого могла получиться интересная история, подумал Дуалл, когда Клео уже дождалась своей очереди и подошла к капеллану.
Тот встрепенулся, расправляя плечи, и улыбнулся сдержанной мягкой улыбкой.
— Я раньше не видел вас в нашем приходе, сын мой?
— Нет, падре, — ответила Клео, резко опустив взгляд. — Я приехал только на днях, и мне хотелось найти местную общину…
Ей было очевидно сложно общаться, ощущая себя женщиной в мужском теле — но тут уж Дуалл ничего не мог поделать, ей придется разобраться с этим самой и не прибегая ни к каким операциям. Дуалл заботился о своем теле и всегда пристально следил за тем, что творят с ним персоны.
— Приятно видеть подобное рвение. Меня зовут Кристофер, и я один из трех служителей здесь.
Он протянул руку, и Клео неуверенно пожала ее, поднесла к губам.
— Кле… — Дуалл, осознав, что не продумал этот момент, быстро поправил Клео ценой лишь маленькой заминки: — Клемент.
— Какое редкое и осмысленное имя[1], — заметил Кристофер, — впрочем, все имена наполнены смыслом, просто мы не всегда считываем их значения. Приятно познакомиться, Клемент. Вы придете на вечернюю мессу?
Клео помрачнела внутренне; так прозрачное утро подергивается завесой тумана.
— К сожалению, не получится, у меня работа.
Кристофер покивал, улыбаясь, и отступил на шаг. Клео отчаянно вытянула руку вперед.
— Падре, скажите, что делать, если ощущаешь себя не тем, кем тебя видят? — выпалила она чересчур громко, и ее голос эхом отразился от стен.
Священник не торопился с ответом. Он постоял, возможно, и впрямь размышляя — или, по крайней мере, создавая подобный вид, поскольку ответ его казался плодом работы куда более долгой и кропотливой.
— Мы все подвержены грехам и порокам, дитя мое, — начал он медленно и довольно обстоятельно, — они застят наш взор с одной стороны, а с другой — не дают проявляться в нас искре Божьей. Разве кто-то из нас, обычных грешных людей, может похвастаться чистым и незамутненным взглядом? Только Бог и видит нас настоящими, со всеми нашими стремлениями и помыслами. Мы ничего не можем сделать с чужими глазами, но можем посмотреть на обратную сторону, можем просить Бога проявляться через нас, не позволяя порокам заслонять свет, и тогда душа наша будет чиста перед Ним. Бог создал каждого из нас уникальным, и в наших силах позволить этой уникальности проявиться, очистить ее от наносного. Это довольно сложный вопрос и еще более сложный путь, но, надеюсь, мои слова немного помогут тебе.
Рука Клео опустилась еще в середине его речи; поскольку Дуалл как раз мог читать в ее душе как на ладони, он прекрасно видел, как она успокаивалась — то ли от его слов, то ли от размеренного приятного голоса. Сам того не ведая, священник сослужил Дуаллу отличную службу: он уже мог видеть, как складывалась в Клео аккуратная, довольно милая с виду картинка, что выступлениями в драг-клубе она позволяет Богу проявляться через нее.
Возможно, он поторопился, оценивая ее ум; дурочка в этой истории тоже неплохо вписывалась, у Дуалла не было предубеждений.
За неделю в клубе Дуалл не выяснил ничего про мистера Х. Вообще-то, он и должен был стать основной целью Клео, но — проблемы персон, обладающих слишком большой свободой — ее мистер Х особо не интересовал. Она относилась к нему с некоторым трепетом, впитывала в себя его идеи для номеров, боялась его разочаровать, но и только-то. Она не шла с ним ни на какой контакт, ее даже не интересовало, кто скрывается под маской: раз мистер Х выбрал проявляться так, то это было его право, может быть, и ниспосланное Всевышним, и Клео не хотела и не могла мешать его проявлениям. Вот так она думала, милая королева.
Несправедливость страсть как хотелось исправить: если уж мистер Х знал имя Дуалла, то было бы только честно, если бы и Дуалл знал его имя. Играть, видимо, предстояло вдолгую, но кроме того — мистер Х не допускал оплошностей, по крайней мере, за эту неделю. Он почти всегда ходил вместе с помощником, который озвучивал за него все фразы; вообще помощники были единственными сотрудниками «Цветника», лица никогда не прятавшими.
Клео только через неделю репетиций и подгонки костюма было позволено выступить перед публикой.
Конечно, никто не предлагал ей сразу сольный номер или ведущую партию: ее задачей было, прости Господи, танцевать канкан вместе с еще тремя королевами, как будто они были в кабаре. Дуалл успел насмотреться разных выступлений драг-квин в сети, с безумно сложными костюмами, кричащим эпатажем и не менее кричащей манерностью — но в клубе была какая-то другая концепция.
От этой концепции за милю разило то ли ретро, как в случае с этим канканом, то ли дремучим метамодернизмом. Что хотел сказать мистер Х номером, где Рози, медленно разоблачаясь, читала стихи о розах разных эпох, было для Дуалла полнейшей загадкой.
Поначалу он представлял себе атмосферу навроде оргии из особняка в «С широко закрытыми глазами»: налет мистики, полубнаженные королевы, посетители в масках — может быть, что и какие-то ритуалы, почему нет. Дуалл предпочел не испытывать разочарование и отмел его в сторону, заодно попеняв себе на ожидания. Он собирался открываться новому, впитывать его, а не переживать из-за собственных порушенных иллюзий.
Клео не пропустила ни одной утренней мессы за это время, и только грубое вмешательство Дуалла не дало ей рассказать Кристоферу, где и кем она работает. С другими священниками прихода откровенничать ее не тянуло; чем ее так заинтересовал именно этот (кстати, блондин, как и еще один падре, как и четыре прихожанина — фокусы внимания не переставали Дуалла восхищать), сказать было сложно.
Но она ловила каждое его слово на проповеди и после многократно перечитывала Евангелие, пытаясь проследить не самый очевидный ход мысли — Дуалл отдавал гибкости его ума должное, но Клео… Клео была, можно сказать, влюблена, и это всего за две мессы и один короткий разговор.
В понедельник они пришли впервые, и в четверг после мессы она сказала:
— Падре, я очень стараюсь не грешить, но грех окружает меня, и я поддаюсь ему, как будто что-то меня толкает.
— О каких грехах мы говорим? — ожидаемо спросил падре, и тут-то Клео собралась на-гора рассказать ему про клуб.
Дуалл резко отстранил её от тела, нарушив собственное правило невмешательства (как ещё Клео могла развиться, если не действуя самостоятельно?), и сказал вместо неё, пытаясь попасть в её тон:
— Прелюбодеяние. Я много думаю об этом, и меня гнетут эти мысли, я чувствую вину и начинаю впадать в уныние.
Падре отвечал что-то, но ни Дуалла, ни Клео это толком не интересовало: вмешательство было слишком грубым, Клео не могла его не почувствовать — и теперь с ужасом думала, что одержима. Дуалл бы посмеялся над такой иронией, но прямо сейчас было не до смеха: Клео так отчаянно цеплялась за тело, так дралась за него, что Дуалл с трудом удерживал контроль.
Ни одна предыдущая персона не вела себя так, ни одна не пыталась вступить с ним в схватку — да ещё и назвать его демоном. Дуалл не был особо привередлив в том, как его именовали, но прозвучало даже обидно.
«Может, хоть бы дьявол?» — подумал Дуалл, возможно, излишне направлено.
Обычно он отделял себя с персоной чем-то вроде мембраны так, чтобы он мог видеть ее, а она его — нет. Но в целом ни одна из них (а Клео была уже шестой) никогда и не пыталась уловить его мысли. Стараясь оставаться немного сбоку от тела, он не впервые перехватывал контроль, иногда еще более резко. Клео же не только смертельно перепугалась — она разозлилась и еще услышала его. Вот же черт.
«Для дьявола ты слишком часто поминаешь черта, демон! — возопила она, слава Богу, не вслух. — Изыди именем Всевышнего!»
Что в этот момент могло отражаться на его/ее/их лице и что обо всем этом подумал Кристофер, осталось неизвестным. Дуалл только надеялся, что тот не ждал никакого ответа.
«Это мое тело, я не собираюсь из него уходить», — сказал ей Дуалл.
«Нет, мое! Изыди!» — тут она попыталась вспомнить молитву для экзорцизма, и Дуалл немного развеселился.
«Да Господи Боже мой, — пробормотал он, — вот, видишь, будь я демоном, мог бы я тут Его поминать? У нас нет времени на эту фигню, твой священник сейчас точно что-то сделает».
«Изгонит тебя, вот что он сделает», — вовсе, кажется, перестав соображать от страха, гнула свое Клео.
«Он никого из нас не изгонит. Ни тебя, ни меня, ни весь зоопарк, который тут иногда появляется, он не из христианства возник».
Это было, конечно, той еще тактической ошибкой. Теперь Клео начала думать в сторону того, что Дуалл — какой-то языческий злой дух. Он бы вырубил ее сейчас, но она не поддавалась всем его попыткам, а ее эмоции так и вовсе сносили его в сторону от тела, настолько они были физически проявленными. Дыхание все учащалось, да и сердце начинало сбиваться с нормального ритма.
«Клео, ты сейчас тело вгонишь в панику. Ты священника своего пожалей, ему вообще-то через четверть часа Поклонение Дарам совершать, а ему вместо этого что, в больницу тебя тащить?»
— Клемент, Клемент, что из моих слов так взволновало вас? — Священник сжал их руку так сильно, что Клео попросту пришлось отвлечься от Дуалла.
Как удачно. Кристофер начинал действительно нравиться Дуаллу. Хотя он и старался идти по пути освобождения от привязанностей — но вторая, такая точечная и точная, помощь подряд не могла не располагать. Он словно бы видел Дуалла и играл с ним заодно.
— Я безумно сожалею, но не слышала ваших слов, — Господи, кто-то должен был объяснить Клео концепцию лжи во благо, — мне просто показалось вдруг, что я одержима.
Кристофер от неожиданности выпустил их руку, и на его лице явственно проступило недоумение.
— Что именно… Почему вы так решили?
Судя по тому, как он сбился, Дуалла он все же не видел — а было бы, безусловно, интересно поговорить со священником, который мог замечать больше физической оболочки.
— Что-то подталкивает меня к греху — и сейчас заставило сказать не совсем то, что я намеревалась, — потупив взгляд, призналась Клео. — И после… Я не знаю, мне кажется, я сейчас разговаривала с этим чем-то, хотя оно утверждало, что не демон.
— Вы можете поговорить об обряде экзорцизма с отцом Джеймсом, — немного помолчав, ответил Кристофер, — но мое мнение в этом вопросе несколько отличается от ортодоксального.
— Да?
Кристофер с готовностью кивнул.
— Да, мне кажется, что мы слишком боимся ответственности и потому перекладываем вину на демонов, считаем, что одержимы — я не отрицаю, что существуют случаи, когда это так и есть, но зачастую это не столько темные силы подталкивают нас к поступкам, сколько наши собственные противоречия. Есть дьявол, Писание недвусмысленно говорит о нем, есть некоторое количество чертей, возможно, но… наши противоречия порождают многих мелких бесов, Клемент, и мы одержимы этими бесами, покуда противоречия в себе не разрешим, вот такой подход мне близок. Я ни в коем случае не подталкиваю вас принять именно мою позицию, наоборот, мне было бы интересно послушать и ваши размышления об этой теме.
Сейчас Дуаллу захотелось занять тело вовсе не из-за бездействия Клео (она уже начала думать, конечно же, стараясь переложить его слова на их довольно уникальную ситуацию), но из простого желания разговора. Только снова воевать с ней за контроль так в лоб было глупо — да и время уже поджимало.
— Спасибо, падре, — только и сказала Клео, не выходя из глубокой задумчивости, — ваши слова…
«Очень полезны», — додумал за нее Дуалл.
Два дня прошли в относительной тишине. Клео решила пока принять слова Кристофера на веру и потому отчаянно пыталась подогнать все произошедшее к собственному внутреннему противоречию. Дуаллу, вообще-то, тоже было о чем подумать — например, о собственных противоречиях и том, откуда это взялась такая бойкая персона, за которой сначала пришлось гоняться, пытаясь облечь ее в плоть, но которая спустя всего неделю стала настолько самостоятельной, что ее невозможно было оторвать от собственного тела.
Дуалла это настораживало; Клео совершенно точно не была какой-то подключкой или злым духом: уж этого он в Амазонии навидался, да и в Тибете приходилось сталкиваться. Она совершенно не походила структурой на эти плохо организованные, ведомые только голодом сущности. Очень даже наоборот, организована она была прекрасно, и не сегодня, так завтра у нее должен был возникнуть вопрос про документы — Дуалл, конечно, хранил паспорт и кредитку в потайном кармашке рюкзака, предпочитая расплачиваться везде наличкой, но случись какая оказия…
Ни одна другая персона не вступала с ним в такой тесный контакт; он вытаскивал их из себя, как кроликов из шляпы, наблюдал, а после впитывал обратно, присваивая их опыт и эмоции. Они все были им, он был всеми ними — и намного большим. Две церемонии кряду он искал ответ на вопрос, кто же он такой, и не удовлетворился ни одним: никакие ярлыки и слова не могли описать его сущность, вместить его целиком. И не тело, и не душа, и не человек, и не бог, и не космос, и не атом; он становился всем этим сразу и поочередно, осознавая себя на десятке уровней бытия сразу.
В конце концов он решил, что это один из тех вечных вопросов, на который не существует однозначного ответа. А то и вовсе никакого — не в этом мире, слишком материальном и слабом для столь тонких и мощных вещей. Он мог лишь исследовать себя, чем и без того занимался с юношества, и продолжать в том же духе. Амазония только убедила его в правильности собственного пути.
И теперь вот, с ним случилась Клео, которую он пока не мог ни познать, ни найти действительных ее корней внутри себя — только чувствовал, что они уходят куда-то в непроглядную глубину, питают ее полнее и ярче, чем он мог бы сделать осознанно. Как развеять окружающую источник Клео тьму, не используя ни услуг шамана, ни каких-то веществ, Дуалл не очень-то представлял. Он бы, может, нашел здесь ДМТ[2] или что-то подобное, но для этого ему нужно было заполучить обратно собственное тело.
Тело сейчас тряслось от вины и страха, сжимая до ломоты в суставах четки: королевы в гримерке просвещали Клео насчет верхних комнат.
— Дорогуша, да на тебе лица нет, — заметила Айрис даже сквозь слой все еще не смытого грима (репетиция сегодня проходила вместе с примеркой образов), — ты что, никогда таким не занималась?
— Да, милая, отпусти ты свои бусики. — Рози подсела к Клео поближе и потрепала ее по плечу. — Здесь прекрасные условия, даже когда Кевин на смене.
— Что-то не так с Кевином? — спросила Клео, еще сильнее вцепляясь в четки. Дуаллу показалось, что крест скоро вспорет кожу; вроде бы христианскому Богу после Нового Завета кровавых жертв приносить было не нужно.
— Не так! — Айрис фыркнула. Она была здесь самой опытной, и вместе с Рози они считались королевами королев. По какой причине они взяли Клео под свои крылья, Дуаллу оставалось только гадать. — На самом деле, дорогуша, он все еще не так плох, как мой первый сутенер… Да и в целом лучше большей части, просто местные правила ему не по душе, и он не любит, когда кто-то из нас нажимает красную кнопку.
— О да, я как-то нажала, сладу с ним потом не было, как же он заебал! — Рози произнесла ругательство в нос с очень смешным акцентом, и Клео послушно хмыкнула. Может, ей и впрямь стало чуточку смешно. — Он ничего не может сделать, мистер Х терпеть не может, если кому-то из нас причиняют вред, но начинает мстить по мелочи, и… Ай, он просто бесит. Ты все равно можешь ее нажать, лучше Кевин, чем тебя накачают чем-то или порвут.
Клео заиндевела снова, как с ней происходило каждый раз, когда речь заходила о сексе. Самому Дуаллу было все равно, с кем трахаться, если это происходило безопасно. Что же это за часть у него такая, непорочно-монашеская, уж не в Амазонии ли за время целибата он подцепил ее себе?
Королевы продолжали трепаться про выходки Кевина, забыв на время свой просветительский порыв. Рози вспомнила о нем первой.
— Так о чем это мы? Ах, точно, милая, они редко просят что-то особенное, серьезно, обычно их вполне устраивает минет, — сказала она и прервалась, подозрительно сощурившись, когда Клео напряглась еще больше. — Ты же делала минет, крошка?
Дуалл-то минеты делал и мог бы передать Клео воспоминания об этом сразу… Если бы, черт побери, подумал. Клео помотала головой, всегда честная сверх меры.
— О Боже мой, ты вообще драг? — влезла в их разговор Дейзи; в неприязни к ней Дуалл и Клео сходились однозначно. Дуалл недолюбливал ее за глупость и зашоренность, Клео — за неприятные нападки.
— Ой, Дейзи, перестань, — отмахнулась от нее Айрис и снова повернулась к Клео. — Дорогуша, ну это точно нужно срочно исправить. Невелика наука, вообще-то, просто не пытайся сразу горлом насаживаться, а то подавишься, и будет некрасиво.
Клео чувствовала себя так, будто ее должно немедленно вывернуть. Она хотела убежать тут же, но перед ней стояла довольно объемная Айрис, а за плечи придерживала Рози. Дуаллу стало немного совестно, как будто он действительно толкал невинную монашку на страшное преступление.
— И обязательно надевай презик, детка, безопасность превыше всего!
— А я могу… — очень тяжело сглотнув (Дуаллу стало жалко собственное тело), тихо-тихо спросила Клео, — отказаться?
— Пф-ф… — Айрис постучала ногтями по бедру. — От лишней сотни? Если клиент покажет именно на тебя, то вряд ли. Но чаще они хотят просто кого-то, и тогда администратор выбирает из тех, кто свободен. Можешь попросить тебя не включать.
— Пожалуйста, — попросила Клео и все же выскочила на улицу, даже не смыв грим и не сняв парика.
По крайней мере, переоделась она до этого, опасаясь измять костюм, но и яркого макияжа хватало: офисные работники как раз торопились домой, улица была переполнена, и каждый второй счел своим долгом обернуться. Некоторые еще и выкрикивали вслед что-нибудь не очень лицеприятное. Ограниченные суки, подумал Дуалл, не успев трансформировать ни жалость, ни гнев.
«Они просто ограниченные суки», — попытался подумать он направленно, чтобы Клео услышала, но бушующие эмоции затмевали не только его, но и ее собственные мысли. Она содрала с головы парик, прижавшись к стене, вцепилась в него, путая пряди.
В таком виде она забежала в магазин, как будто бы там ее могло ждать спасение — схватила бутылку вина, совсем сумасшедшая, и Дуалл никак не мог сейчас остановить ее, захваченную виной, и болью, и злостью на себя, и стыдом; она бичевала себя и тело, только подхлестывая собственные эмоции. Дрожащими руками, уже толком не слыша ничего, отсчитала деньги, даже не потрудившись забрать сдачу.
«Эй, они вообще-то не казенные, чтоб ты ими разбрасывалась!» — крикнул ей Дуалл все так же безрезультатно.
Она стремилась домой, но даже не смогла заставить себя зайти в автобус. Пешком в нормальном состоянии отсюда можно было дойти минут за сорок; в ее же, когда она то срывалась на бег, то замирала, услышав чей-то злой шепот, только дьявол и мог сказать, сколько времени им понадобится. Такое уже не казалось ни шуткой, ни интересным приключением.
Слишком по-настоящему и никакого, черт побери, контроля: тело как послушная собачонка следовало ее мыслям, взрываясь реакциями. Клео свернула с широкой улицы в какие-то подворотни, стремясь уйти от косых взглядов. Снова прислонившись к стене, она попыталась открыть бутылку — и расплакалась, когда пробка не поддалась.
Клео сползла на колени, прямо в осеннюю грязь, сняла с шеи четки и начала молиться, беспрестанно всхлипывая. Парик мешался ей, и она надела его снова, теперь весь растрепанный и больше похожий на мочалку, чем на прекрасные белокурые локоны. Если бы Дуалл владел сейчас телом, он бы обязательно шлепнул рукой по лбу, но такой возможности ему все еще не предоставлялось.
Закоулок, в котором они оказались, был практически безлюдным, только какой-то подросток выгуливал собаку. Дуаллу в разум впивался молитвенный речитатив Клео, мешая нормально медитировать. Ему просто необходимо было восстановить спокойствие: хоть кто-то из них должен был мыслить трезво, и на Клео тут надежды не было никакой.
Только через полчаса она поднялась с колен и пошла, все еще перебирая четки (про бутылку она забыла напрочь), совсем не в сторону главной улицы. На этот раз Дуалл хотя бы успел трансформировать в себе отчаяние. Она петляла по узким переулкам, не следя за направлением, и Дуаллу пару раз удалось подправить ее поворот так, чтобы он приближал их к дому.
Кварталы сменяли друг друга, становясь все беднее; Клео по-прежнему не особо замечала обстановку, но по крайней мере успокаивалась. Теперь ей больше было стыдно за то, что она так грубо убежала от Рози с Айрис, к которым успела привязаться. Она вообще была на редкость привязчивой — очаровывалась быстро и тут же проникалась самыми добрыми чувствами. Впрочем, Дуалл пока не брался предположить, глубоко ли прорастают эти чувства за столь короткое время или они больше похожи на ряску.
Насколько тяжело будет выпалывать их после? Черт, когда он желал телесного приключения, он имел в первую очередь секс, китч и немного, только самую малость, конфликтов — он очень устал в Амазонии и хотел попросту отдохнуть. Только этим он мог объяснить собственное столь плохо сформулированное желание. И…
И Дуаллу стоило обращать побольше внимания на окружение, а не думать всякую всячину, потому что кто-то грубо толкнул их в спину. Клео споткнулась, попыталась выровняться, их толкнули снова, и Дуалл мог только помочь телу сгруппироваться, чтобы при падении не отбить колени. Четки порвались, крест сверкнул и звякнул глухо.
Сверху пьяно заржали, и Дуалл вскинул голову; Клео почему-то не мешала сейчас, а сидела тихо, как мышка.
Этих было двое, пьяных настолько, чтобы веселая злость начала выплескиваться из них, но не так, чтобы ноги подкашивались. Класс, подумал Дуалл, рывком поднимаясь. Его тело умело бегать достаточно быстро — если бы он только успел побежать.
— Куда это ты собралась, крошка? — спросил один, хватая его за пальто и после, почти сразу, за шею.
— Как куда? — глумливо заржал второй, поддевая крест носком ботинка. — В церковь же, молиться.
Дуалл знал, что в этих делах бесполезно сопротивляться, и потому не позволил телу дернуться; Клео, еще недавно так яростно атаковавшая его внутри, сейчас была парализована страхом, и только тусклый отсвет горя блеснул поверх ужаса.
Сопротивляться — только раззадорить их; значит, наоборот, наоборот, шокировать, броситься навстречу; Дуалл растянул рот в как можно более манерной улыбке и пропел:
— Мальчики, ну что вы, давайте я вам лучше отсосу? Хотите телефончик вот, деньги, у меня тут не очень много, но чем могу, чем могу…
Второй загоготал, но уже не очень уверенно, отступил на шаг — первый же хватку не ослаблял, потянул вниз за ворот.
— Такая жадная до членов, шлюха? А потом ходишь грешки замаливаешь, мразь?
Дуалл кивнул бы, если бы рука все еще не сдавливала шею.
— Именно, — сказал он спокойно и тут же понял, что ошибся.
— Ба, да ты что, парень? — Второй снова подшагнул ближе, хватанул пах и скривился, дохнув Дуаллу в лицо перегаром. — Блядь, это парень, с-сука, ну ты и блядь, а так сразу и не скажешь!
Первый, не отпуская шеи, вцепился в волосы, дернул — и выматерился, запутавшись пальцами в парике. Рука на горле чуть расслабилась, и Дуалл не стал ждать: вывернувшись, он побежал, на ходу расстегивая пальто и нащупывая в кармане ключи. Мудаки тоже бегали быстро, Дуалл слышал их шаги позади себя, все не отдалявшиеся.
«Это же мое наказание!» — Клео очнулась от паралича, попыталась остановить тело, но инстинкт самосохранения заодно с Дуаллом победили.
«Какое, нахуй, наказание? Это не наказание, это мудаки, и мне мое тело еще дорого».
«Это мое тело! И мои грехи! Если Богу угодно наказать меня, я не должна сопротивляться», — сказала ему Клео с каким-то совершенным отчаянием.
Она выбрала худшее время для теологического спора. Дуалл решил попытаться поговорить с ней позже и немного замедлил бег, осознав, что уже не слышит шагов позади. Клео билась о прутья его контроля так сильно, что тело начало пошатывать из стороны в сторону. Дуалл завернул за угол и подождал еще минут пять, напряженно вглядываясь в полумрак, и только потом вытащил телефон.
Не так уж долго они прошлындались: доходило девять вечера.
Клео злилась. Нет — она гневалась. Ее действия пока не могли вытолкнуть Дуалла, но она не переставала пытаться. Рука тряслась, когда Дуалл, отчаянно сжимая телефон, пытался ввести адрес. Кнопки прожимались не с первого раза, а укрепленный корпус чуть ли не скрипел, так сильно приходилось сжимать его. Ободранная ладонь болела.
«Я пытаюсь вытащить нас отсюда и привести домой», — попытался он миролюбиво, будто обращаясь к дикому животному. Может быть, она и была диким животным, питалась силой его тотема.
«Мне не нужно домой, мне нужно мое тело».
«Нам нужно домой, — возразил Дуалл, наконец справившись с адресом, — нашему, нашему с тобой телу нужен отдых после стресса».
«Нашему! — Клео захлебнулась возмущением и рванула тело снова на себя, на этот раз так сильно, что оно чуть не упало. — Кто ты вообще такой, чтобы заявлять подобное?»
Дуалл хмыкнул вслух.
«Ну, скажем, твой создатель».
Клео, конечно же, не поверила ему ни на грош. Он и не ожидал; уже то, что она говорила с ним, было прогрессом.
«Мой создатель там, наверху!»
«Может быть. А может быть, и нет — так мы ничего не решим, Клео. Дома лежит парочка доказательств, давай ты посмотришь их, а?»
Вообще, Дуалл никогда не собирался вступать в подобные переговоры с ней, как и с любой другой персоной. Только вот эта конкретная не могла быть развоплощена так просто, раз уж обладала силой достаточной, чтобы отобрать весь контроль. Может быть, документы ее убедят, и получится наладить какое-никакое сотрудничество.
Дуалл не ожидал, что Клео рванется снова именно сейчас — да еще как-то иначе, не напролом, а будто бы обтекая клетку. Тело радостно отозвалось, переметнувшись к ней. Только сейчас Дуаллу стало по-настоящему страшно.
«Хорошо, я посмотрю твои доказательства, — подумала Клео слишком довольно для персоны, только что разрываемой стыдом и гневом. Дуалл не успевал за ее чувствами. Они возникали из ниоткуда и уходили в никуда. — Уверена, они и яйца выеденного не стоят».
Маршрут, с таким трудом построенный на телефоне, сообщал, что нападение произошло практически у квартиры — и сейчас им предстояло возвращаться назад.
Дуалл отрастил себе эфемерный кулак и погрозил им воздуху, а после сумасшедше захихикал. У жизни, безусловно, было специфическое чувство юмора, но настолько жестоких шуток он не помнил давно.
Нужно было что-то решать с Клео, и как можно быстрее: Дуалл был уверен в собственном рассудке, пока все нити контроля были у него; вот уже два дня по нему где-то горько стенали психиатр и палата с мягкими стенами. Дуалл, быть может, и не отказался бы — если бы мог выйти когда только захочет. Какое-то время ему нравились темные ретриты, когда ни один человек не смел нарушить его покоя, и вместе с тем он мог путешествовать за границы материальности.
Клео была опасна настолько, что Дуалл позволил себе обмануться, запустил ситуацию, не желая прикасаться к ней — и теперь оказался перед необходимостью поглотить ее как можно скорее. Но «поглотить» означало «слиться», впитать в себя все, из чего она состояла, присвоить себе… Черт подери, Дуалл даже не представлял, что содержится в ней, кроме бешеной неукротимой силы; чем же станет он после слияния, не сойдет ли с ума, отхватив кусок настолько большой, какой не сможет проглотить?
Дуалл гордился своей логикой, осознанностью, изворотливостью — Клео была полной противоположностью. Господи, а если она не поглотится полностью, если сознание ее, слишком развившееся, так и останется с ним, продолжит бороться и отрицать? Мысли эти вызывали не страх, но инфернальный ужас; Дуалл не помнил, чтобы испытывал такое ни в Тибете, когда тело сдавалось от перегрузок, ни в Амазонии, когда дух его разрывало от сотни одномоментных процессов, и жизнь входила в него безжалостно и неотвратимо. Индия с Мексикой и вовсе казались ему детским садом.
Сейчас у него не было ни шамана, ни курандеро, ни гуру — только он сам и Клео, готовая искалечить тело из-за фантазии о наказании и чувства вины.
«И что мне искать?» — спросила Клео, заперев (о, слава Богам!) дверь квартиры.
«Может, я сам это найду?»
«Я не отдам тебе тело».
Дуалл счел за лучшее не спорить: ему нужно было не ссориться с ней еще раз, а вобрать в себя. Он знал, что мог бы просто сделать это прямо сейчас, не тратя лишних секунд, но тянул время. Будто это могло помочь ему справиться с собственным страхом и всеми ее чувствами.
«Залезь под кровать, достань оттуда рюкзак, да, вот этот, с кодовым замком… 397, теперь отогни подкладку, нащупай молнию, расстегни. Вуаля».
Клео вытащила паспорт, айди и пару банковских карт и глупо смотрела на них пару секунд — Дуалл решил не торопить ее, тихо наблюдая за перетекающими в ней чувствами. Она была красива, подумал он вдруг, пытаясь выйти за пределы страха, красива в яркости и чистоте чувствования; она не признавала никаких компромиссов. Ей все было мало — но так и Дуаллу вечно становилось тесно, он не мог остановиться, шел вглубь, вдаль и вширь. Ей было мало, но вместе с тем она могла привязаться к какой-то безделушке накрепко.
Сейчас она действительно горевала о четках, ей было любопытно и страшно открывать паспорт, а к Дуаллу она и вовсе испытывала сразу и благодарность, и раздражение, и какое-то странное, идущее, видимо, из той глубины, подозрение. Как будто Дуалл сделал ей что-то бесконечно давно, отринул ее, и теперь она и хотела бы довериться ему, но не могла позабыть. Он не мог вспомнить.
Клео наконец-то отложила в сторону карточки и открыла паспорт — все ее чувства вспыхнули так ярко, что Дуалл ослеп и оглох. Ему потребовалось достаточно усилий, чтобы приноровиться к разноцветному мареву; он бы хотел оградиться от этого…
Стоп.
Дуалл гордился своей осознанностью; может быть, пришло время пожинать плоды непомерной заносчивости. Он хотел оградиться от этого. Скорее всего, он и оградился, так ведь? Построил не стену, нет — стены слишком легко преодолеть. Он выкопал омут настолько глубокий, чтобы дна не было видно, и поместил туда застилающие разум чувства.
Чувства росли и ширились, подавляемые, но не подавленные, томились в омуте, обретая собственную плоть и сознание, отделенные от хозяина столь сильно, что забыли его совершенно. Да и был ли он хозяином, каким считал себя — настоящим, рачительным, заботливым, — или взбалмошным напуганным мальчишкой, неспособным справиться с самим собой? Как сейчас он не справлялся с Клео.
О Господи.
«Я тебе верю», — сказала Клео так, будто Дуалл убил ее.
Он ведь и убивал — пытался убить, уверенный в собственном принятии себя, не видящий то, что явно видел курандеро в Амазонии. Тот сказал: «Ты боишься своей силы, от того и в церемониях тебе так тяжело», — а Дуалл не поверил. Церемонии раскрывались еще несколько лет после, его предупреждали про это, но он не думал… Он не знал, что… Черт. Вот и вина.
«Прости меня».
«За что? Ты ведь хозяин», — откликнулась Клео, и Дуаллу почудилось в ее интонации все то отвержение, которое он сам создал — и которое она, в мудрости своей, простила, но не забыла.
«Пожалуйста, мы можем поговорить? Лицом к лицу».
«Здесь всего одно тело».
Дуалл резко оборвал и без того истончившуюся пленку, отделяющую их друг от друга. Сейчас, били внутренние часы, здесь и сейчас. Он пригласил ее следовать за собой — в тщательно и с любовью выстроенное внутреннее пространство, где всегда так удобно было выполнять практики.
Оно походило на комнату, но было создано внутри огромного дерева, и оттого потолка не было вовсе: если задрать голову, можно было увидеть звездное небо. Клео, в своем утонченном обличье и с четками на шее, немного поозиралась, а после устроилась на коленях, подложив под них одну из подушек.
Дуалл сел рядом в позе полулотоса, и она посмотрела прямо на него, подмечая, вероятно, различия с физическим телом. Ему всегда было удобнее находиться здесь в условно-телесном обличии, и он не стал изменять своей привычке.
— Ты хотел поговорить, — напомнила она.
— Да. Да, хотел.
— Мы могли бы договориться, кто и когда занимает тело.
Дуалл покачал головой.
— Почему нет? — Клео, до этого достаточно спокойная, напряглась; сейчас ее чувств не было видно так ярко, но Дуалл почти ощущал их. — Ты хочешь снова забрать его у меня?
Он видел: она готова была вскочить и драться, и она могла бы разнести все это пространство, и все дерево, выращенное с заботой, искривить и сложить пространство, словно лист бумаги. Он боялся ее.
— Я боюсь тебя, — озвучил он ей. — Я боюсь тебя и потому отринул тебя. Оторвал тебя от тела, не желая думать, что чувства и тело неразделимы…
Ее лицо искривилось от боли и ярости, и она закричала, вскакивая:
— Это ты! Ты отринул меня, ты ненавидел меня! Ты затолкал меня! Я взывала к тебе, а ты отмахивался от меня, как от… от… прокаженной, как от надоевшей игрушки!
Она кричала, и каждое слово ее попадало точно в цель; так и должно было быть, Дуалл знал. Она злилась, и Дуалл пошел за этой злостью, стискивая кулаки, позволил себе ощутить ее целиком. За злостью пришла боль, и Дуалл завыл, и не было никого, кто мог бы помочь ему, кто мог бы подхватить хоть часть — Клео бушевала, и это была его часть, это он бушевал, это ему было больно, и страшно, и одиноко.
Одиночество наваливалось на него, опутывало цепями — и эти цепи он почитал своими наградами, он, так стремившийся очистить личную историю, темнейший из странников, неуловимый и неузнанный. Остатками разума вспомнил темную ночь Амазонии, и любовь, и безопасность в руках самой жизни, и принес ее в эту злость и боль, и любовь сглаживала углы, позволяя чувствам проявляться, но не ранить.
— За что ты меня ненавидел? — всхлипнула Клео, когда злости не осталась места в любви.
— Я боялся тебя, — прошептал Дуалл снова, — я боялся, боялся…
— Я боялась тебя, — вторила ему Клео, и теперь он чувствовал, а не знал: они были единым целым.
Чувства и разум спорили в нем, и он неизменно выбирал сторону разума, обманываясь, что идет за чувствами.
— Я больше не боюсь тебя, — сказал он, и Клео покачала головой.
— Я чувствую, что ты врешь.
— Я больше не хочу бояться тебя. Я хочу принять тебя. Я принимаю тебя — вас. Вас принимаю.
Клео захохотала, запрокинув голову.
— Вот так просто? Хозяин, ты держал меня взаперти слишком долго, но из самого глубокого омута лучше всего видно звезды. Я знаю теперь больше, чем бы тебе хотелось.
— Ты знаешь больше, чем я.
— Неизмеримо.
— Я уважаю тебя. Я слышу тебя.
И Дуалл не врал: он слышал теперь. Он слышал и чувствовал — в ней были заключены все разочарования, и неудачи, и печали, которые он думал, что разрешил. Они все были здесь, и он принимал их теперь, чувствуя, как спаиваются обратно разорванные нити. Ему — или Клео — хотелось плакать, и он позволил себе слезы, он позволил себе слабость и свернулся на полу, подтянув к груди колени.
Клео обернулась вокруг него, прижавшись грудью к спине, и плакала тоже. Она позволяла ему опираться на себя, делилась щедро, и не было конца их горечи — но край ее был виден.
— Ты запирал меня, когда я кричала: опасно.
— Я был слепцом.
— Ты отмахивался от меня, когда я говорила: постой, посмотри, как красиво, остановись.
— Больше не буду.
— Ты бежал — ты думал, к себе, но прочь от меня. От себя.
Дуалл пьяно рассмеялся, разворачиваясь к ней лицом. Она была красива, будто друза аметиста. Он обнял ладонью ее щеку, свою щеку, погладил скулу.
— Теперь не бегу.
Она улыбнулась; от слез глаза стали совсем прозрачными, потусторонними. Он чувствовал усталость: и души, и тела, и чувств, и разума, — и позволил себе расслабиться. Баюкая Клео в объятиях — и позволяя ей баюкать себя в ответ.
Утро встретило его зудом в содранных ладонях, болью в шее и энергетическим похмельем — последнее было, конечно, наиболее сильным ощущением. Тело казалось тяжелым и неповоротливым, переполненным ошметками вчерашнего процесса, зато полностью и бескомпромиссно под его контролем.
Дошатавшись до ванной, Дуалл обработал руки, насколько это было возможно: кровь запеклась давным-давно, и пришлось сдирать корочку, чтобы антисептик подействовал. Шея пестрела синяками; в таком виде не стоило показываться людям, так что Дуалл потянулся за косметичкой.
Потом подумал еще и отложил тональник. Может быть, стоило сходить в полицию, особенно учитывая, что все это случилось неподалеку, и нужно было как-то себя обезопасить. Клео (чувства, конечно, но отучиться от имени было намного сложнее, чем привыкнуть) беспокойно заворочалась внутри.
Она говорила вчера, что это наказание, что нужно принять его — вот что на самом деле беспокоило Дуалла. С этим стоило разобраться как можно скорее: он точно знал, как играючи жизнь притягивает вероятности под его стремления; ходить ему с новыми синяками каждый день, если он не поймет причин и не освободиться от них.
И как-то это еще было связано с христианством. Дуалл нажал на веки кончиками пальцев и застонал. Он совершенно разучился жить самостоятельно, отдавая приключения на откуп персонам, вот такой он был идиот. Он так заигрался в кукловода, что забыл о том, как остра и сложна бывает жизнь; Клео, на самом деле, стоило поблагодарить.
Наблюдатель, прикрытый фиговым листком превосходства и забралом гордыни; теперь ему предстояло расхлебывать последствия своих предыдущих игр и как-то успевать проживать нынешнюю, полную обязательств, которые он не планировал нарушать прямо сейчас.
Никаких резких телодвижений неделю после процесса, все должно идти своим чередом, кроме его внутреннего мира, что значило: все же послушаться Клео и замазать синяки, собраться на службу, а после в клуб. Он подумал о том, чтобы не ходить в церковь, и его окатило одновременно виной и облегчением.
Сила чувств была такова, что ему пришлось сесть на бортик ванны и ухватиться за него. Может, поэтому он отказался от них? Он не помнил момента, когда решил закрыться от них, и это тоже нужно было выяснить.
Облегчения было несколько больше, чем вины, поэтому Дуалл, перекусив помидором, завалился обратно на кровать. Сверху на вину и облегчение навалилось еще и разочарование — что он не проснулся с ощущением эйфории от успешно завершенного процесса, что впереди маячило не новое приключение, а перебор паттернов поведения и поиски причин.
Кому только нужны эти причины, он ведь сделал все, что было нужно. Он попытался вспомнить что-то приятное из прошлых игр, но и то работало наперекосяк: он сразу начинал думать, сколько чувств подавил в тот момент, и расстраивался только больше — от собственной слепоты и глупости.
Дуалл провалялся, закутавшись в одеяло и жалость к себе, до двух; к трем его ждали в «Цветнике», и при мысли не ходить вины оказалось больше, чем облегчения. Застонав, он поднялся и потратил полчаса, чтобы замазать синяки. С руками такого провернуть бы не получилось, и он понадеялся на перчатки: пусть кружевные, но они должны были скрыть царапины. Не желая искушать судьбу, он вызвал такси прямо к дому.
— Боже, да на тебе же лица нет! — вскрикнула Рози, курившая у порога. — Милая, что случилось?
Она схватила Дуалла (а здесь он был Клео, не стоило забывать, что псевдоним никуда не делся) за руку, и он зашипел. Рози тут же развернула ладонь и охнула.
— Ты просто упала, или?..
Еще вчера Дуалл точно соврал бы: это было безопасно, и удобно, и не стоило раскрывать больше необходимого. Чувства молили о правде, и он прислушался к ним снова.
— У меня получилось убежать.
Рози выкинула наполовину недокуренную сигарету и аккуратно сжала его пальцы.
— Вот мудаки.
— Парик сорвали, это-то и спасло. Его теперь возместить придется?
Рози то ли всхлипнула, то ли засмеялась, и покачала головой.
— Он пал смертью храбрых, туда ему и дорога. Ты точно в порядке?
Дуалл открыл рот, чтобы сказать, что да, конечно, он в порядке — как было вежливо, и правильно, и подходило для смол-толка. Клео всегда плевать хотела на вежливость и не принимала смол-толков. Она руководствовалась исключительно искренностью, и потому изо рта не вырвалось ни слова; Рози оказалось достаточно молчания, чтобы понять все. Она покачнулась на каблуках и порывисто сказала:
— Мне так жаль, так жаль. Можно тебя обнять?
Дуалл кивнул, поразившись внутреннему отклику на такое предложение, и оказался в теплом коконе пышных оборок и мягких косметических отдушек. Какого-то черта захотелось еще и плакать; он пытался вспомнить, когда обнимал кого-то, с кем не занимался сексом, и не мог. Обостренными чувствами он ощущал чужое сочувствие, и желание помочь, и принятие — душа отзывалась искренностью, стремилась открыться еще больше.
Господи, ведь не только чувствами была Клео, верно? Она была слишком сложна для одних только подавленных чувств, слишком развита, слишком многогранна — она была душой.
Еще одно осознание так скоро после предыдущего ударило чересчур сильно; Дуалл задохнулся и поспешил отстраниться. Его замутило, и он наклонился, все не отпуская руки Рози, и постарался восстановить дыхание.
— Пойдем внутрь, дорогая, — прошептала Рози, — тебе лучше сесть.
Лучше было только лечь и не вставать до завтрашнего утра; но сегодня был его первый выход, и он не мог себе такого позволить — ни разумом, ни душой. Как мог он только отказаться от нее, жить столько лет практиками и не замечать ничего? Дуаллу было смешно и противно от самого себя. В очередной раз он попросил прощения сам у себя; стоило ли удивляться стремлению себя наказать?
Рози усадила его на кушетку в гримерке.
— Воды? Или чаю? Кофе, чего покрепче?
Участие ранило больнее безразличия — точнее, чем все, что он получил или мог бы получить вчера. Дуалл вцепился в карман пальто, где была припрятана Библия, и тихо попросил чаю — единственно потому, что его было дольше заваривать. В «Цветнике» не водилось пакетированного, мистер Х не экономил на напитках (он вообще, кажется, ни на чем не экономил).
Только Рози ушла, как он вытащил Библию и открыл на случайной странице; если душе зачем-то нужно было Святое Писание, он собирался выяснить, зачем именно.
«Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне»[3].
Дуалл обнаружил, что перечитывает строки вновь и вновь, находя в них какое-то своеобразное утешение; почти отповедь апостола звучала сейчас отображением его собственных чувств. Если он отринул их тогда же, когда бросил школу, то не было ничего удивительного в том, что душа так привязалась к ним. Ей нечем было питаться более, кроме как отрывками архаичной мудрости.
Далеко не сразу он заметил, что кто-то смотрит на него; только услышав резкий выдох, он обернулся, неловко прикрывая книгу раскрытой ладонью. Он ожидал увидеть Рози с чашкой чая — мистер Х стоял подле него. Его лицо было скрыто, ради разнообразия, гипсовой черной полумаской с бахромой по низу; из-за глубокого капюшона черты лица искажались, теряясь в тенях.
Сложно было сказать, куда он смотрит; даже когда он сел рядом, Дуалл все еще не мог разобрать. Мистер Х не говорил ничего, и Дуалл не знал, что сказать: после столь долгого молчания приветствие было бы неловким, а придумывать тему для светской беседы было бы и того страннее.
Спустя пару томительных минут мистер Х пошевелился и вытащил из кармана брюк простейший сотовый телефон, повозился с ним и повернул экраном к Дуаллу.
«Рози сообщила мне, что с вами произошел инцидент. Вы в состоянии сегодня выступать?» — было набрано в неотправленном смс на номер одного из помощников.
— Да, — ответил Дуалл, подавив совершенно дурацкий порыв ответить ему под стать, на своем телефоне. Он точно был продиктован не душой, а желанием поквитаться. — Да, я думаю, что выдержу.
Мистер Х снова повернул телефон к себе. Он печатал довольно медленно, не в последнюю очередь потому, что не собирался снимать тонких перчаток. Что он прятал так тщательно? Шрамы, еще какую-то тайну? Лицо Дуалл еще мог понять, но руки? В этом не было никакого смысла, не полагал же он, что кто-то здесь может пробить его по отпечаткам…
«Если вы уверены. Отдохните завтра и во вт, мне важно, чтобы мои королевы чувствовали себя хорошо».
Дуалл только кивнул, желая одновременно сдернуть с него чертову маску и вовсе уже не узнавать его личности: собственных теней сейчас было предовольно, чтобы разбираться еще и с чужими. Мистер Х встал, осторожно сжав его плечо — а потом вдруг наклонился и поцеловал Дуалла в лоб.
И вышел из гримерки, оставив Дуалла с раскрытой Библией и совершеннейшим, полнейшим недоумением.
Рози вскоре вернулась, осторожно придерживая поднос с чайничком и двумя чашками.
— Он всех в лоб целует? — уточнил Дуалл, когда она поставила все на столик.
Рози нахмурилась, а потом пожала плечами.
— На него иногда находит, да. Когда он не в венецианской маске, конечно, это было бы глупо.
— Да уж, действительно, — пробормотал Дуалл.
Узнать все же хотелось сильнее. Сутенер, который раздает отгулы направо и налево, утешает королев и борется за справедливость — а потом еще и целует в лоб. И разум, и чувства были солидарны в недоумении.
[1] Климе́нт (в католической традиции Клеме́нт) — мужское имя древнеримского происхождения. Клемент (лат. Clemens) в переводе с латинского означает «милосердный».
[2] Диметилтриптамин (ДМТ) — вещество, обладающее галлюциногенными свойствами. В малых количествах вырабатывается в самом организме в шишковидной железе (эпифизе) во время фазы короткого сна. Синтетический препарат ДМТ приобрёл широкую популярность в наркосреде.
[3] 1 Коринфянам 4:10-14