Work Text:
— Я действительно ненавидел тебя парочку раз, — сообщает Джейс. Его голос режется на восьмые ножом — как и огурец.
Виктор вздыхает. Ну, вот и начинается. Не его любимая часть существования — но его предложение.
— Хм, — говорит он.
— Передай помидоры, — Джейс щурится на разделочную доску. — Тебе не кажется, что с ней что-то не так? Может, оставлять мясо размораживаться было плохой идеей?
— Ненависть, — Виктор передает ему помидор, — сосредоточься.
— Верно. Очисть перец, пожалуйста.
Виктор отходит к другой столешнице. Переход — возвращение — к телу всё ещё ощущается странно. Как ощущается странно новообретенная способность самостоятельно ходить. Немного, редко — но ходить.
— Итак, я ненавидел тебя за то, что ты не хотел меня слушать, — Джейс щурится на помидор, — и почему у нас помятый помидор?
— Джейс, — терпеливо повторяет Виктор, — сосредоточься.
— Да-да, — небрежность Джейса раздражает, но время — учитель, проклятье, равнодушное нечто, — научило Виктора любить даже эту деталь. — Итак, иногда я говорил тебе что-то из разряда эй, Ви, пойдем вдвоём на это тупое собрание, и ты просто смотрел на меня этим тупым и вежливым взглядом. Я расстраивался.
— Тебе нравились все эти мероприятия. Тебя хвалили, — Виктор очищает сердцевину перца, — и ты был полезен.
Фраза неправильная, но её нельзя забрать обратно. Бровь Джейса дёргается.
— Да, я был полезен, — его тон сухой, но в плечах нет напряжения, — и я любил быть в центре внимания, но я хотел, чтобы ты был рядом со мной. Видишь ли, я говорил тебе, что хочу этого, ты и я, вдвоём. А ты упрямился и прятался. Зачем?
Жестокость вопроса вырывает стук тростью из Виктора. Он не злится — это просто заявление.
— Четырех достаточно? — спрашивает Виктор спокойно, и Джейс скашивает взгляд на перец. Потом кивает.
— Думаю, да. Кейт ненавидит перец, а Вай… ну, Вай съест один как раз.
— Хорошо, — Виктор откладывает перец в сторону, — и я не думал, что моё присутствие кто-то оценит. К тому же, мне нравилось работать в лаборатории.
— И это тебя убило.
— Меня убил ты, — замечает Виктор. По лицу Джейса пробегает тень — мышь в побеге от смерти, — но быстро исчезает.
— Тоже верно. Но ты обижался, что меня не было рядом, и каждый раз, когда я пытался тебе что-то объяснить, ты отмахивался. Ты не слушал меня тогда, и я немножко расстраивался.
— Это не ненависть. Ты будешь кофе?
На улице день, яркий и заливисто-золотой. Зелень — лето, свежесть, пышность — и высокое солнце.
— Да. Ладно. Но это распространялось на всё. Когда я сотворил с тобой… эту гадость, — голос Джейса искажается, хрипящая ненависть к далёкому и недостижимому, и неисправимому, — я просил тебя послушать, и ты отказался от меня. Так быстро.
Джейс щёлкает пальцами.
В груди Виктора становится тяжело и густо — будто жидкость, горячая и мерзкая, затапливает тело.
— Я не был собой.
— В тебе было достаточно тебя, — Джейс вытирает руки о полотенце. Его глаза спокойные. — Ты всё равно выбрал отказаться от меня. Уйти на зов магии, вместо того, чтобы остаться со мной.
— Ты бы ничего не исправил. Ты ненавидишь не меня за тот день, а себя.
Джейс молчит, пока роется в холодильнике. Виктор бросает взгляды ему в спину. Тишина пружинисто-приятная.
— Да, — соглашается Джейс в конце концов. Тихо, несчастно. — Но ты должен был остаться.
— Я не остался, — повторяет Виктор, и что-то становится легче в груди. — Я ушел.
— Меня убило это, — беззаботно делится Джейс, этим своим слишком добрым голосом, что означает одно: он жесток к себе. — Ты ушёл, и я думал… может, он вернётся.
Виктор ничего не говорит на это, потому что Джейсу не нужны извинения — есть вещи, которые он принял, но не простил.
Не простил — себе.
///
— Я не думаю, что когда-нибудь прощу тебе то, что ты пытался сделать, — Джейс выгружает грязную посуду в раковину.
Кейтлин и Вай вышли в сад. Ужин был неровным — ямы тишины, кочки ржавых шуток-ножей, — но становилось лучше. Виктор игнорировал тяжесть в груди. Кейтлин и Вай игнорировали его неудачную попытку геноцида человечества.
— Я знаю, — говорит Виктор.
Он сидит за столом и чистит себе яблоки. В первый раз Джейса вырвало при хрусте яблока. Он побледнел — разорванный в лёгких воздух, паника взрывом в распахнутых глазах, — и убежал в туалет.
Оказалось, звук свежих яблок напомнил ему обо всех хрустящих — мерзость, голод, одиночество, — существах, что Джейс поглотил в мире будущего.
— Я больше не ненавижу тебя за то, как ты убивал людей, — продолжает Джейс задумчиво, — но я не могу простить тебе это. Я знаю-знаю, ты был под контролем хекскора, но там был ты.
— Да, верно.
— И каждый раз, когда я думаю о том, что ты видел в эмоциях недостаток, который надо устранить, — Джейс бросает на Виктора сложный взгляд, — то не могу не… не знаю. Ты хотел сделать людей одинаковыми.
— Ммм, — Виктор не даёт настоящего ответа. Джейс ещё не закончил.
— Заковать нас всех в роботическую форму, лишить индивидуальности, — Джейс переносит вес на здоровую ногу, и Виктор рассеянно думает о новой мази. Кейтлин передала её тайно. Её лицо морщилось, и Виктор знал, почему. — Какая-то часть тебя видела в этом пользу.
Итак, он передаёт эстафету Виктору.
Ждёт ответа, чтобы продолжить дискуссию.
— Я думал, что спасаю человечество.
— Может быть, — Джейс хмурится, — но спасение ли это человечества, если человечность как концепт умирает?
Виктор слабо улыбается.
Закатное солнце апельсиново в своем свете — тёплый отлив в персиковый сок, — и он брызжит на фигуру Джейса божественно-неотразимым.
— И ты почти уничтожил меня, — тихо роняет тот, но методичность мытья посуды продолжается. — Ты возложил свои нечеловеческие пальцы и отнял у меня меня. Если бы не Экко, я был бы пылинкой, а ты был бы… ты был бы несчастен вечность, Виктор.
Раньше они кричали друг на друга. Заливались обвинениями — тонуть в реках крови — воспоминания алым, рваным — и хлопали дверьми. Говорить было сложно — но они не собирались расставаться.
— Мне жаль, — признаёт Виктор, потому что вина и злость раздирали его напополам достаточно месяцев, чтобы он мог произнести это вслух.
— Я знаю, — Джейс дёргает плечом. Посылает эту сладкую в своем утешении улыбку. — Но я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал.
Глаза у него такие же светлые и добрые. Виктора всё ещё простреливает насквозь эта двойственность. Он склоняет голову набок.
— Хорошо, — и это правда так.
///
Однажды, когда их выбросило в Пилтовере год спустя — аркейновские шуточки, плевок человеческими конечностями, — и их нашла Вай, всё было не так. Было сложно и некрасиво. Виктора исцелило от его проблем с лёгкими и позвоночником — осталась лишь нога.
Джейса ничто не исцелило.
— Видимо, ты ему больше нравишься, не так ли, ваше божественное величество? — выплюнул он однажды, взвинченный в ядовитую пургу.
Виктор сказал в ответ что-то не очень серьёзное, почти шутливое — и Джейса сжало в пружину. Хотя Виктор и видел его воспоминания — косая линия, чтение небрежное, — в голове это не стыковалось с Джейсом прошлого.
Потом они кричали друг на друга. Потом помирились.
Кейтлин отдала им загородный дом семьи.
Он мне не нужен, она смотрела лишь на Джейса, и стыд был горячим, и гнев был раскалённым. Виктор понимал, но это не помогало. Живите здесь. Я рада… рада, что ты вернулся, Джейс.
Даже Вай обняла его. Со смехом, немножко перекошенным лицом, не совсем добрыми словами — но обняла. Джейс засмеялся ей в волосы. Виктор не хотел там быть.
Потом — потом, конечно, Кейтлин пришла в гости. Вечером, достаточно поздним, чтобы чернику раздавило на небе, они говорили. Они — это Джейс и Кейтлин. Виктор услышал их случайно, но остался — специально.
— Ты мог бы вернуться домой, — сказала Кейтлин. Ровный, выверенный в интонациях тон.
— О, спасибо. Я обязательно приеду навестить вас в Пилтовере, — Джейс пытался звучать небрежно, а выходило — напряжённо.
— Я имею в виду, вернуться. Жить там. Ты знаешь, у тебя есть дома по всему городу, и родовой дом, после того, как твоя мама…
— Стоп.
Мама Джейса погибла во время маленького… эпизода безумия Виктора. Он не знал, как говорить об этом. Джейс тоже. Поэтому они молчали.
— Я никуда не поеду без Виктора, — Джейс, казалось, вытянул ноги. — Либо мы оба, либо никто.
— Это потому что ты его любишь?
— Ну, да. Люблю. Виновен по всем статьям.
Простота заявления пробила Виктору грудную клетку. Они даже не говорили об этом — вообще.
— Как ты можешь? — дыхание Кейтлин стало тяжелее и быстрее. — Он сотворил столько зла…
— Я в курсе, — Джейс теперь звучал скучающе. Новая, непредсказуемая интонация. — Дел Ви наворотил так много, что неясно, как с этим разбираться.
— Так почему? Тебе плевать? На все разрушения, на смерти, на…
— Я никогда его за это не прощу, Кейт, ты о чем, — теперь Джейс звучал удивлённо.
Виктор смотрел на полку для обуви и не понимал, как способен дышать. Всё было тяжёлым в своей невыносимости. Лава могла бы потечь из глаз — так горячо было.
— Я не понимаю, — сказала Кейтлин, и Виктор согласился.
— То, что я не прощаю ему что-то, не значит, что я его не люблю, — медленно произнес Джейс. Он звучал уверенно. Так, словно все уже давно решил.
Когда? Виктор не отводил от него взгляда, так когда?
— И то, что я его люблю, не значит, что мне наплевать, что он сделал, — Джейс замолчал. Послышался шорох одежды. Он прерывисто вздохнул. Зазвучал тише, тоньше: — Ты ненавидишь меня, Кейт?
Она была для него маленьким миром. Виктор знал, как сильно Джейс её обожал — как гордился. И он принимал мысль, идею, того, что Кейтлин его не простит — будет ненавидеть. Потому что несмотря ни на что, Джейс собирался бороться за Виктора — но не за себя.
Ему было так просто и легко говорить про Виктора — и так нелегко про себя.
Виктор знал, что Джейс не может потерять её — ни за что, ни при каких обстоятельствах. Он бы умолял Кейтлин быть милосердной.
— Нет, — сдавленно отозвалась она, — нет, Джейс, никогда. Я просто… я понимаю. Боги видят, я понимаю.
Тогда Виктор подумал о Вай — и о Джинкс, которая однажды была Паудер, которая когда-то была просто Пау-Пау. Любовь была извилистой и неприятной. Она учила принимать то, что было непозволительно и ужасно.
— Приходите к нам, — Джейс, наверное, обнимал сейчас Кейтлин, — приходите. Просто… никаких оскорблений, ладно? Мне придётся защищать его честь, а потом за это влетит уже мне.
Кейтлин рассмеялась, и в этом смехе были — дожди похорон, дрожь рук, капли крови, — слезы. Было легко решить для себя быть терпеливым — это была его третья жизнь, в конце концов.
Скрывшись в доме, Виктор занялся яблоками. Джейс и Кейтлин вернулись лишь через час. Когда она уходила, Виктор стоял в тени.
— Виктор, — вдруг позвала Кейтлин, и её лицо было суровым и взрослым, отчаянным в какой-то невидимой борьбе.
Виктор сделал шаг вперёд — навстречу. Он склонил голову набок, ожидающий и настороженный.
— Спасибо за ужин, — казалось, Кейтлин сражалась с каждым звуком. С собственным сердцем. — Спокойной ночи.
Она ни разу не отвела от него взгляда. Ни разу не моргнула.
Джейс был шокирован больше Виктора. Он почесал кончик носа и беспомощно заулыбался.
Вот так, подумал Виктор, по камешку, по словцу, мы построим новую жизнь.
И в самом начале ночи — искры звёзд, зажжённый свет, чистая посуда, — Виктор подтолкнул Джейса своим коленом. Тот читал последний выпуск инженерного журнала, но сразу отвлекся.
— Джейс, — сказал Виктор, — эм.
Признания в чем-либо были зыбкой почвой. Неровной, непредсказуемой. Если слова подобрать неправильно, то будет неловко вспоминать — а если подобрать на отвали, то никакой серьёзности.
— Всё хорошо? — беспокойство склонило голову Джейса, и Виктор цокнул языком. Это его слегка развеселило.
— Ничего, — он качнул головой, — просто рад, что ты случился с моей жизнью.
Это не было я тебя люблю, но у Джейса перехватило дыхание — детский восторг — горячечно-головокружительное недоверие к подарку, — а потом он беспомощно и тихо засмеялся.
— Я тоже, — сказал он легко, и это было оно. — Я тоже.
///
В некоторые дни Джейс обращается в лютую, стылую злость. Ходит, трогает стены несчастно — оледенение и морская глубина разорванности, — словно аркейн говорит с ним. Виктор знает, что любые голоса сейчас — это голоса в голове.
Легче не становится.
— Ты сделал это со мной, — произносит Джейс на веранде, и его глаза грустные и пустые.
Сегодня он проснулся с криком, вцепившись себе в ногу. Словно забыл, кто он и что. Когда Виктор прикоснулся к его плечу, Джейс застыл. Может, порыв сломать Виктору руку пробудил лучшее в нём — усыпил худшее.
Может, он просто был ошеломлён, как расстрелянное животное. Ловушка, железные зубья.
— Я знаю, — отзывается Виктор.
— Не ты, а ты, — висок Джейса утыкается в деревянный косяк. Собираются тучи. Обещали дождь. — Ты видел себя в моей голове. Ты был так одинок.
Я скучал по тебе, не говорит Виктор. В этом нет нужды; как в извинениях, как в прощении.
— И я действительно ненавижу вас обоих за то, что поставили мир на грани катастрофы и передали спасение мне в руки, — Джейс не звучит так, словно ненавидит хоть что-то. Скорее так, будто грусть — густой и плотный дым, — нестерпима. — Я его подвёл, знаешь.
— Ты не мог подвести ни одну версию меня, Джейс.
— Когда я сидел там, на коленях, я узнал сцену, — устало говорит Джейс. Они уже обсуждали это. Иногда повторение стирает усталость. — Я подумал: а, вот как мы оказались там. Я, в цветах, ты рядом со мной.
И разве не так оканчивается всякая история любви — трагичной, но все же?
— Я почти подвёл его, — повторяет Джейс тише. — Но он наблюдал за мной месяцами, как я ползал в этой пещере, голодая, умирая, задыхаясь, изменяясь, я был отравлен магией, и он просто… наблюдал.
— Мне жаль.
— Это мысли вслух. Туда меня завела моя собственная глупость.
Разговор затихает. Джейс думает о далёком и уже неважном. Но Виктору иногда интересно — есть ли хотя бы одна частичка в нём, которая искренне, с начала времён и до конца, ненавидит Виктора.
Любую из его версий.
И это страшно, до расплавленного сердца страшно, что Виктор уже знает ответ.
— Ты не думаешь, что нам нужно посадить розы? — спрашивает Виктор, и Джейс делает глубокий вдох. — Мы оба сделали сомнительные вещи. Я и… я.
— Мне жаль, — невпопад отзывается Джейс, — и я злюсь, до сих пор. Но розы звучат… здорово. Моя мама любила их. Всегда хотела посадить рядом с домом, но не находила времени и места. Ты спас её. Другой ты.
— Тогда посадим розы, — Виктор становится с ним плечом к плечу.
Вечер на подходе. Курит серостью облаков — и перья розоватого цвета рассыпает.
— Там было холодно и влажно, — Джейс передёргивает плечами, — в пещерах. И я лежал и думал: так ли ты провел своё детство?
— Все месяцы лежал и думал?
— Нет, у меня были дела поважнее. Приходилось ловить галлюцинации и царапать стены, — юмор сухой и горький, но Виктор приподнимает уголок губ. Утешение. Поддержка. — Я хочу чайные розы. Что скажешь?
— Галлюцинировать чайные розы не так приятно, как кажется.
— О, спасибо, я не догадался сам.
И вот так ритм обыденности возвращается к ним, немножко подпиленным ужасами, надломлеными реальностью, но не ушедшими в безумие.
В конце концов, в безумии нет ничего красивого — только одинокое и нескончаемое ничто.
Позже вечером — нежная привязанность, поцелуй в висок, — они готовят ужин. Джейс мычит какую-то мелодию, старую-старую, и Виктор прислушивается к этим звукам. Каталогизирует. Запоминает.
— Это Экко спас мир, — говорит Джейс, помешивая яичную массу на сковороде. Виктор смаргивает дымку покоя. — Зачем тогда я был нужен? Возможно, надо было сразу начинать с него.
— Самоунижение тебе не идёт, — замечает Виктор, голос лёгкий, выверенный. Расстроенный Джейс — это беда. — Позволь мне говорить, что ты дурак.
Джейс смеётся. Коротко, немного несчастно — но искренне.
— Думаешь, моё участие было важно? — спрашивает он, глядя на хлеб. Хлеб, конечно, свежий. Зачем на него так смотреть — неясно.
— Хлеб в норме, — говорит Виктор, — и не мне отвечать на этот вопрос.
— Про хлеб?
— Про тебя.
— Я не хлеб.
Виктор бьёт его полотенцем по плечу, и Джейс смеётся ярче, и вот так заканчивается печаль.
///
— Убеди его вернуться в Пилтовер, — голос у Вай требовательный, и Виктор не ожидает её в своей гостиной.
Он вздрагивает.
— Мисс Вайолет…
— Вай, — её лицо перекашивает во неприязнь, — никакой Вайолет.
— Вай. Я не могу убедить его вернуться в Пилтовер, если он не хочет.
— Он не возвращается из-за тебя.
Обвинение даже не похоже на обвинение. Вай — человек-заряд, беспокойство в человеческой коже, — начинает расхаживать по гостиной. У нее почти всегда — морщинка меж бровей.
— Я не думаю, что это так, — осторожно говорит Виктор. Вай швыряет в него абсолютно разочарованным взглядом.
Последние четыре посещения атмосфера легчала. Виктор говорил — мало, но говорил, — и Кейтлин выдавливала улыбки не потому, что ненавидела его, а потому что боялась, что прощение или хуже — принятие говорит о ней.
— Конечно это из-за тебя. Какая ещё причина? — Вай трогает макет города и ойкает, когда у здания суда отваливается шпиль. — Извини.
— Ничего, — Виктор переносит вес на здоровую ногу. — Джейс всё ещё винит себя за то, что случилось, Вай. Ему нужно время.
— За что винит? — Вай падает на диван. — Он ничего не сделал.
— За это тоже, — Виктор медленно приближается к креслу у камина.
Иногда Джейс расстроен и не хочет ничего, кроме как сидеть в одиночестве — но с Виктором где-то рядом. Иногда этого же хочет сам Виктор.
Диван и два кресла, сказал Джейс однажды утром, громко и абсолютно невпопад, и Виктор проснулся из-за его голоса. Извини-извини. Но мы должны купить кресла и диван.
Они купили кресла и диван.
— Я не понимаю, — Вай почти что дуется, — потому что ему будут рады в Пилтовере.
— Он не будет рад быть там. Не сейчас.
— Из-за тебя? — она щурится, и Виктор не собирается увиливать.
— Из-за меня в том числе. Но и из-за себя. Дай ему время, — он оставляет трость рядом с подлокотником.
Вай кладет ноги на журнальный столик. Жуёт нижнюю губу, разочарованная в чем-то.
— Я буду рада тебе, — громко заявляет она. Эта храбрость разбивает Виктору сердце.
Он никогда не говорил этого, но вся смелость Джинкс — Паудер — всегда шла от сестры. Она любила её даже в самые ужасные дни.
— Вай…
— Неа, — она жестикулирует, — свою скучную психологическую оценку оставь для Джейса, или для Кейт, или… я не знаю, смотри на хлеб и его оценивай на ложь. Я буду рада. Мне… мне грустно в Пилтовере одной. И Экко тоже. Ему бывает грустно. Мы слишком многое потеряли.
Виктор не думает дважды — безумие, конечно, — когда произносит:
— Я убил твою сестру.
Горе вытягивает кожу на лице Вай, останавливает дыхание — удар в грудь, сжатые лёгкие, — и она не моргает. Стекло её глаз вызывает у Виктора сожаление. Стыд.
— Как же ты много на себя берешь, — выговаривает Вай. Её голос дрожит. — Мою сестру забрала война, её собственная самоотверженность и восставший труп нашего отца. Сделай мне чай, — Вай отворачивается. Виктор молчит. — Ви? Ты ещё и оглох? Я хочу чай. Тот каркаде. Вот сделай мне чай.
Виктор всё ещё зациклен на небрежном, но четко высказанном Ви, когда Вай повторяет свой запрос.
Чай.
— Печенье? — умудряется произнести Виктор, и Вай шмыгает носом.
— Ага. И побольше.
Когда Кейт и Джейс возвращаются, Вай и Виктор сидят вдвоём на диване. Это вышло непроизвольно. Что-то про мне не хочется сидеть, ломая шею, чтобы с тобой поговорить.
— Ви сделал мне чай, — небрежно бросает Вай, — и оказалось, что хочет завести здесь чайную плантацию.
Виктор не это сказал.
— Хорошо, — Кейтлин не моргает, — я… я подумаю, что с этим можно сделать.
Потом они уходят — молочные сумерки, суфле черничное неба, — и Джейс склоняется к лицу Виктора маленьким, добрым поцелуем.
— Заводишь друзей? — спрашивает он, дразнясь, но его лицо выдает восторг, феерию радости, и Виктор позволяет их лбам соприкоснуться.
— Учусь у тебя, — говорит он, и Джейс смеётся, тихо-тихо, так, что его грудь дрожит, но ни звука не роняется во тьму.
///
— Джейс?
— М?
— Ты не хочешь вернуться в Пилтовер?
Пауза. Луна ясная, полная. В их кровати всегда тепло — Джейс всегда пылает печкой, кузницей.
— Однажды может быть.
— Думаешь?
— Мгм. Может, в следующем году. Ты хочешь в город?
— У меня нет ещё чайной плантации.
Фырканье и шорох одеяла. Пальцы Джейса гладят тазовые косточки Виктора. Они видят друг друга во тьме, даже не вглядываясь.
— Но я бы хотел вернуться. Однажды.
— Я бы тоже, Ви. Но у тебя ещё нет чайной плантации.
— Ещё нет.
— Ага.
Они засыпают, чтобы проснуться. Ночь смотрит на них, заглядывая звёздами и лунным светом.
Жизнь продолжается. Всегда будет больше — всегда будет лучше. Что-то, что Виктор ещё старается принять.
Ты не пойдешь никуда без меня, сказал Джейс, настороженный и напуганный, как позабытый любовью ребёнок. Виктор не подумал тогда, что это должно значит.
Что-то хорошее. Что-то тихое. Что-то светлое.
Иди куда хочешь, ответил Виктор, не зная, куда ему идти. Куда им идти.
И всё-таки они нашли дорогу — домой, в будущее, друг к другу.
(не в этом ли суть любви?)