Work Text:
Так уж вышло, что всё лучшее в своей жизни Ноткин находил на помойке, на свалке, среди разбросанного на берегу мусора или, по крайней мере, в канаве: ещё довольно годную еду, затупившийся нож под взрослую руку, все свои детские сокровища, даже раненого серого кота, ставшего ему со временем самым верным компаньоном.
Более того, именно роясь в мусорных баках Каменных дворов, Ноткин, тогда ещё совсем щенок, повстречал такого же маленького Каспара - ещё не Хана - любопытного и непредвзятого, как может быть только ребёнок.
Каспар знал о своём происхождении, но не понимал, что это влечёт за собой, помимо удобного доступа к бытовым благам и книгам, к хорошим новым вещам, которыми он рад был поделиться с тайным другом. Ноткин не брал у него много - гордость не позволяла - но не возражал что-то разделить: “украденную” Каспаром на кухне еду, книжку с цветными картинками, тёплое одеяло в их “штабе”... и много, много историй и фантазий о невозможных приключениях, куда они обязательно отправятся, когда станут старше и независимее.
Иронично, что именно взросление в итоге разлучило их: становясь старше, они становились всё более собой, каждый в своём роде.
Каспар осознал, что на самом деле означает быть одним из двух драгоценных наследников правящего вампирского клана, какие возможности это открывает и какие обязательства несёт с собой. Его природа требовала завоёвывать сердца и править чужими умами, подчинять и повелевать, быть звездой, вокруг которой естественным образом закрутятся орбиты чужих интересов. Не имея ни сил, ни желания оспаривать влияние старшей сестры или отца, он собрал собственный “двор” и преданную свиту - свору оборотней: детей и подростков своего возраста, готовых с радостью принять его покровительство и твёрдую руку.
Каспар сделался Ханом, а хан у орды может быть только один.
Ноткин не нуждался ни в какой хозяйской руке, ни в твёрдой, ни в ласковой, не желал ходить на поводке и рычать по команде. Ему нужен был его друг, но, увы, Хан не мог дружить на равных. У Хана были только подчинённые, последователи, союзники и враги.
Итак, они стали врагами.
Потому что Ноткин тоже вырос, и осознал, что не может отправиться искать свою судьбу в далёких землях, потому что кто-то должен позаботиться о тех беспризорных или отвергнутых семьями детях, которых он методично насобирал по тем же помойкам, свалкам и канавам. Были среди них оборотни, были и человеки, каждый хотел есть хотя бы раз в день, ночевать в безопасности и не чувствовать себя одиноким. Им нужна была стая, а стае - вожак. Ноткин стал этим вожаком, потому что мог, а больше никто что-то не рвался.
Хан считал, что это было сделано назло, что Ноткин пытается конкурировать с ним, состязаться в силе, выставляя своих людей против его. Ноткин же был так зол на бывшего друга, что не только не спорил, но и принял такую идею с радостью.
Конечно, это должно было кончиться плохо - и непременно бы кончилось, если бы не куда худшее зло.
Эпидемия обрушилась на город как полярная ночь, ей не было видно конца. Вымирали целые дома, а затем и кварталы. Наверное, закономерно, что не имея реального способа защититься, люди обратились к сказкам и суевериям, ища любого козла отпущения.
Запылали сперва костры с истошно вопящими “ведьмами”, затем здания в Каменных дворах - прошёл слух, что болезнь создали вампиры, то ли из порочного научного интереса, то ли чтобы легче контролировать прореженное людское стадо.
Ноткин велел своим залечь на дно и не высовываться поодиночке и без его разрешения. Он знал, на что способен людской страх и гнев, и понимал: вопрос времени, когда они вспомнят об оборотнях и сочтут их истинными виновниками эпидемии. В конце концов, оборотни, хоть и не были полностью устойчивы к заражению, как кровососы, но заболевали реже и не быстро.
Прибытие армии и Инквизитора охладило страсти, но не загасило их совсем. Под гнётом болезни город постепенно сдавался, покрываясь язвами заражённых и карантинных зон.
Тогда-то Ноткин и нашёл Каспара повторно - в канаве, неподалёку от собранных для дальнейшего сожжения трупов. Бывший блестящий Хан валялся без сознания, и живых мест на нём оставалось не очень-то много. По правде говоря, он и сам был мало отличим от трупа, и на сей раз вовсе не благодаря готично-богемной бледности.
Дело двигалось к рассвету, скоро рядом должен был пройти патруль, так что времени поразмыслить Ноткину не досталось. Он спрыгнул в канаву, проверил, не сдох ли всё-таки его дорогой враг (шея затекла, пока он услышал единственный, но отчётливый удар сердца), закинул его на плечо и полез из канавы.
Каспар весил смехотворно мало, но дотащить его до логова до рассвета, не попавшись никому на глаза, точно не удалось бы. Да и не было уверенности, что это стоит делать, так что Ноткин направился в ближайший заколоченный дом, в котором не воняло гнилью. Квартал считался опасным, но больше из-за заразы, чем из-за спятивших линчевателей или мародёров, так что пересидеть здесь день казалось терпимым риском.
В подвале нашлась рассохшаяся кровать и некоторые предметы первой необходимости - видимо, бывшие жильцы дома укрывались здесь от болезни или от соседей. Ноткин обнюхал кровать и решил, что на ней никто не умер. На всякий случай он подпер дверь и закинул Каспара на пыльное покрывало.
Он знал, что Мария Каина, старшая сестра Каспара, как-то сумела скрыться и, может, где-то сейчас строит планы страшной мести. Остальных убили: Георгию отрубили голову, а Виктора проткнули колом и сожгли заживо.
Честно говоря, всё это время Ноткин был уверен, что Каспар тоже мёртв, и теперь удивился своему облегчению, узнав, что это не так.
Пульс у Каспара не прощупывался, но в этом не было ничего удивительного - судя по виду, со дня пленения он скорее терял кровь, чем получал. Ноткин ещё раз прижал ухо к чужой груди и дождался следующего далёкого сердцебиения. Неудивительно, что Каина приняли за мёртвого - такой слабый звук вряд ли различил бы и стетоскоп, рассчитанный на людей. Те, кто выкинул Каспара в кучу трупов, явно не так уж разбирались в кровососах - к его удаче. Возможно, они хотели выбить из него какие-то ответы, но в итоге только довели до порога гибернации, да и то, у него остались силы уползти в канаву.
Это, правда, не спасло бы его, если бы не удачно проходивший мимо Ноткин, которому, как всегда, больше всех надо.
Он осмотрел Каспара, с отвращением обнаружив множество ожогов от огня и солнца, чёрные, как на трупе, синяки, выбитые клыки (и некоторые другие зубы, вырванные из основательно развороченных челюстей) и полностью переломанные рёбра. Само по себе это не заживёт - не на таком истощённом теле.
Ноткин мрачно сел рядом с Каспаром и достал нож.
Кормить собой какого-то кровососа было далеко за рамками допустимого для него, но других вариантов не наблюдалось. По правде говоря, он и сам был не таким уж экспертом по вампирской биологии, и понятия не имел, не откинется ли Каспар, если его в ближайшее время не покормить, особенно если до этого его пару недель пытали и морили голодом? Ноткин помнил только, что для того чтобы вылечиться, кровососам нужно жрать, желательно регулярно - тогда-то они могут показывать настоящие фокусы с мгновенно затягивающимися ранами.
В другой ситуации Каспара следовало бы хорошенько связать, а может и примотать к какому-нибудь устойчивому предмету мебели, чтоб не кинулся, как только ему в пасть кровушка польётся, но по правде говоря, бедолага сейчас не выглядел способным задрать даже новорожденного щенка, а Ноткин и в лучшие времена верил, что отобьётся от бывшего друга, если драка будет честной.
Ему пришло в голову, что Каспар может захлебнуться, если будет лежать на спине, так что пришлось, беззвучно ругаясь, подгребать к себе худое и жёсткое, как доска, как бы высохшее тело и пытаться расположить в каком-то подобии полу-сидячего положения. После нескольких попыток грязная голова наконец откинулась ему на плечо, и Ноткин чиркнул ножом по запястью свободной руки.
Запаха свежей крови оказалось достаточно: Каспар дёрнулся, распахнул глаза и рот; стали видны сжавшиеся в булавочные головки и тут же расплывшиеся во всю ширь радужек чёрные зрачки и короткий, будто откушенный на середине язык. Не дожидаясь ещё каких-нибудь пугающих рефлексов и открытий, Ноткин грубовато сунул запястье ему поперёк пасти, как кляп, и буркнул:
- Пей, кровосос.
Оставшиеся зубы впились в плоть; некоторые осколки казались такими же острыми как утраченные клыки. Тонкие, как ветви зимой, руки взлетели и прижали источник пищи ближе, удерживая с постепенно увеличивающейся силой. Слышны были только звуки сглатывания, частые и жадные.
Ноткин кривился и терпел неприятное сосущее чувство, разбавленное знакомым холодком кровопотери. Всё это хотелось сразу прервать, но он посчитал до десяти, прежде чем сказать:
- Хватит, мне ещё выбираться отсюда! Вместе с тобой.
Он не собирался позволить слишком себя ослабить, даже готов был отшвырнуть забывшегося кровососа силой, но это не понадобилось: Каспар ткнулся в рану языком (снова целым, насколько можно судить наощупь) и неохотно отпустил чужую руку. Ноткин небрежно зализал порез и поднял руку над головой, чтобы, пока не закроется, натекло поменьше. На оборотнях всё заживало быстро.
Каспар, медленно моргая, оглядывался, видимо, восстанавливая в уме события, произошедшие, пока он был на грани смерти. Часть ожогов на его лице выглядела получше, но в остальном он всё ещё казался жертвой бесчеловечной жестокости.
Которой, безусловно, и был.
Ноткин почувствовал неуместную неловкость и, чтобы избавиться от неё, спросил:
- Ну и как тебе?
Каспар перевёл на него взгляд по прежнему совсем чёрных глаз. Ноткин знал, что у него сейчас такие же - в конце концов, они сидели в темноте, зрачкам приходилось как-то к этому приспосабливаться - но не мог отделаться от мысли, что Каспар похож на охотящегося кота.
- Моя кровь, - пояснил Ноткин.
Каспар пару секунд молча смотрел на него, потом хриплым голосом ответил:
- Самое отвратительное, что я пробовал в жизни. Если бы у запаха мокрой псины был вкус, это был бы он.
Ноткин хохотнул от неожиданности, Каспар тоже чуть улыбнулся - по крайней мере, его губы, теперь уже не разбитые в кашу, дрогнули. И тут же добавил:
- Спасибо. Я не забуду, что ты сделал.
Неловкость вернулась, но бороться с ней больше не хотелось.
- Я бы хотел сказать: “На моём месте ты поступил бы так же”, - сказал он с невольной горечью. - Но не могу. Я не знаю, как бы ты поступил.
Каспар кивнул, принимая его обиду, и отозвался:
- Хочу верить, что помог бы. Но теперь и сам не знаю. Я многое пересмотрел о себе… в последнее время.
Ноткин пожал плечами и глянул на запястье, убеждаясь, что порез закрылся.
- Так… тебе есть куда пойти?
- Я так не думаю. По крайней мере, мне необходимо изучить обстановку, прежде чем решить, как действовать дальше.
- Я слышал, твоя сестра где-то прячется.
Каспар снова кивнул. Лицо его казалось спокойным, но Ноткин слишком хорошо его знал, чтобы не видеть этих чуть нахмуренных бровей и втянутых щёк: Каспар не хотел искать прибежища в тени сестры, уступая ей первую скрипку, и даже угроза смерти едва могла вынудить его пойти против природы.
Проклятые кровососы!
- Твоя свора? - уточнил на всякий случай Ноткин.
Каспар, предсказуемо помрачнев, покачал головой. Ноткин не стал допытываться.
- Я не возьму тебя в стаю, - сообщил он деловито и прежде, чем Каспар открыл рот, чтобы сказать что-то вроде: “Понимаю”, добавил, - Могу временно приютить, но тебе придётся слушать, что я говорю, и приносить пользу. Будешь ждать особого отношения или задирать остальных - выкину пинком под зад.
Он с вызовом уставился на Каспара, но тот, кажется, серьёзно обдумывал его слова, прежде чем протянуть руку для пожатия:
- Договорились.
Ноткин пожал ему руку.
- Ладно, давай спать. Нужно отдохнуть, особенно тебе. Как стемнеет, выберемся отсюда и поищем еды.
Каспар снова огляделся, и, если Ноткин мог полагаться на своё знание бывшего врага, тот размышлял о перспективе купания или хотя бы умывания, а затем смены одежды. Впрочем, вразумлять его не понадобилось, сам сообразил, что в заброшенный дом некому было таскать воду, и любая найденная здесь одежда требует хотя бы кипячения перед использованием. А может, победила усталость - в любом случае, Каспар без возражений улёгся на бок и свернулся как мог компактно.
Раньше он спал, привольно раскинувшись, но, как видно, “последние события” и впрямь заставили его пересмотреть многое, включая подобные привычки.
Ноткин лёг тоже, против воли бдительно наблюдая за вампиром, словно тот был одним из детей, о которых он заботился и за сон которых переживал.
В конце концов, в этом подвале было нечем особо заняться и не на что больше смотреть.
Каспар лежал тихо, но Ноткин знал, что он не спит. Время от времени Каспар принимался дрожать и потихоньку растирать запястья, словно разгоняя кровь или проверяя, что на них нет наручников.
- Ты в порядке? - спросил наконец Ноткин вполголоса. - Трясёшься.
- Мышцы приходят в тонус после гибернации, - так же тихо отозвался Каспар, зачем-то повернув голову, так что стал виден его профиль. В таком положении он всё равно не мог толком разглядеть оборотня за своей спиной. - Спячка из-за истощения - не самая приятная вещь. И очень… холодная. Как зимой закопаться в сугроб и там уснуть.
Ноткин хмыкнул, закатил глаза и придвинулся, перехватил встрепенувшегося Каспара поперёк живота:
- Грейся, гордыня. Попросить, конечно, не мог. Лучше трястись!
Каспар как будто хотел возразить, потом расслабился и внезапно спросил:
- Тебе не кажется опасным держать кого-то моего вида так близко во сне? Вдруг я захочу ещё той мерзостной жижи, что ты называешь кровью?
- Не захочешь, - уверенно ответил Ноткин. - К тому же, это мои зубы сейчас у твоей шеи - тебе это не кажется, как это.. опасным?
Он демонстративно щёлкнул зубами над чужим затылком и услышал удивлённый сухой смешок.
- Ты очень тёплый, - доверительно произнёс Каспар через некоторое время, когда Ноткин уже начал соскальзывать в зыбкую дрёму.
- Угу, - отозвался он сонно. - Потому что живой. Спи давай.