Work Text:
Повреждения от Щелчка затягивались плохо. Образующиеся рубцы часто воспалялись, ныли и пульсировали, их дёргало и… в общем, вся вот эта гамма приятных ощущений. Медицина тут оказалась бессильна. И традиционная, и нетрадиционная, всякая. Раны, нанесённые чистой энергией Первоначал, как бы это сказать…
Не исцелялись на обычном человеке так, как положено ранам со временем при правильном уходе. Тем ранам, что сразу тебя не убили, конечно.
Тони иногда пытался осмыслить происходящее со стороны. Вот он, и он разваливается: тело, и без того измученное ранением на Титане, почти-смертью на космическом корабле от обезвоживания, пятью годами депрессии, частыми (слишком частыми) провалами в алкогольный туман, истеричными мозговыми штурмами в духе «я обязан всё исправить» и бессонницей, теперь, казалось, почти сдалось.
Это не было проблемой — для него. Он умер ещё тогда, щёлкая Перчаткой. Или чуть раньше — когда Стивен поднял вверх руку с одним пальцем. Глаза у него были безумные — через разделявший их хаос сражения Тони видел — безумные, но Стивен оставался для него призраком, как и все они. Он сам уже не принадлежал миру живых, надев Перчатку.
Кажется, эта стрёмная тема «надень артефакт — попадёшь в мир призраков» уже была во «Властелине колец».
Вот же срань.
Стивен смотрел на него, Тони видел, как по его левой щеке, оставляя в пыли и копоти дорожку, прокатилась капля. Потом Стивен сорвался с места. Кинулся к нему, их отделяло не так много, протянул руку…
Тони не хотел его видеть. Он закрыл глаза и щёлкнул.
Да будет свет.
* * *
Поначалу, после боя, Тони не ощущал ничего, кроме чередования боли и провалов в темноту. Провал — боль — боль — провал, боль — оп, опять провал — а здесь неровный пунктир из боли-боли-боли, недописанная морзянка на волокнах нервов, сигнал SOS обезумевших электрических импульсов в теле, которое по всем прикидкам не должно быть живым.
Над ним, конечно, колдовали. И врачи, и парочка магов-целителей из Камар-Таджа, и Стивен с Вонгом. Каждые по-своему и сообща удерживали в нём жизнь. Боль и чернота стали разбавляться. Сначала жаром и бредом, безумными серыми, бесконечными кубами-коридорами без выхода, которые заворачивались тошнотворными лентами Мёбиуса и бутылками Кляйна сами в себя, а потом, через дурную бесконечность, таяли под огромным пустынным солнцем
…на которое он падал, не в силах задержать это падение, броня отказывала, отказывала, и солнце плавило его внутри металлического кокона, но падение вдруг оказывалось бесконечным как на горизонте событий, и он не мог умереть и понимал, что человечество обмануто, солнце — на самом деле чёрная дыра, но кто-то замаскировал её ярким светом, и Земля и все люди на ней обречены падать за горизонт событий и сгорать заживо — вечно, вечно, вечно,
в е ч н о
…потом наступили периоды прохладного отупения. Может быть, его накачивали наркотой, может, старались маги с их мандалами, один или два всегда были в палате, Тони их видел, открывая глаза. Ему было безразлично. Морзянка боли в его теле временно прерывалась, жар уходил, и наступала тишина.
В такие периоды тишины ему снились кошмары. Мало разнообразия: вот две тысячи двенадцатый, Пеппер в светлом пальто посреди гостиной, она говорит — «Тони, надеюсь ты протрезвел достаточно для разговора», — и, без перехода, добавляет: «я беременна». На взметнувшуюся в нём радость обрушивает безжалостное — «ты в жизни этого ребёнка участвовать не будешь. Это решено окончательно».
Тони помнит, как голова раскалывалась. Нет, пара вечеринок в месяц. Он празднует… отсутствие реактора, сдавливающего внутренности постоянной болью? Нет, ему плохо. Плохо… Он пообещал, что больше не будет супергероем и суперпараноиком в броне на все случаи жизни, и все его подвиги теперь не дальше барной стойки. Все «извини» и «подожди», попытки оправдаться в его похмельной голове путаются. Слова мучительны. Объяснения того хуже.
«Сколько ты уже молчишь?»
«Почти четыре месяца. Не хотела тебе говорить. В конце концов, ты обещал, что станет иначе. И я подумала: если ты не изменишь ничего ради меня, то где гарантия, что сделаешь это ради ребёнка?»
…и его мир рушится, рушится, рушится… Он бы не подумал сделать ей больно. Он бы не подумал…
…нет. Он начал пить. Пара вечеринок в месяц превратилась в «пару раз в неделю», потом он держал на руках новорождённую дочь, и казалось… всё могло быть, но этот мир
…этот мир, и разве Тони был достоин этого крошечного существа на его руках? Пеппер дала ей имя, которое он хотел, и оставила его фамилию. Тони правда думал, что у них будет сын. А теперь у него была дочь по имени Морган. И Пеппер была права — он не заслужил такого счастья. Но хотя бы мог постараться заслужить.
Тони приносил клятву себе — бред-сон-морок делал этот момент выпуклым, невыносимо выпуклым, вот, смотри на себя, обещавшего…
…но потом был две тысячи четырнадцатый. Провал «Озарения». Потом Альтрон… потом… снова бутылка.
он оставлял своей дочери мир, полный руин. Он оставлял ей фамилию, покрытую пятнами катастрофических ошибок и провалов, как похмельной блевотиной, что он вообще мог…
кошмар повторялся и повторялся, гостиная и Пеппер в светлом пальто, её распущенные волосы, на которых поблёскивают растаявшие снежинки, всё это сменялось какими-то барами, где он надирался, каким-то мечущимся светом, интересно, он пытался себя
уничтожить.
И Стивен… Стивен… Стивен спасал его, вытаскивал из этого дерьма, чтобы потом принести в жертву.
и Танос. Питер… прах на руках, металлические пальцы, загребающие пустоту. И пять лет ада.
и это было мучительно, и мир рушился… Пеппер запрещала ему видеться с Морган, потому что он пьян… он практически всегда пьян…
и его так мутит. Он щёлкает чёртовой Перчаткой, глядя в глаза своему отражению, и ничего не заканчивается, почему ничего не заканчивается
Стивен, — звал Тони. — Стивен, пожалуйста…
Он не мог позвать вслух, голосовые связки не слушались, но
Чья-то прохладная ладонь ложилась на лоб, и тошнота отступала, терзающее чувство вины отступало, лихорадка, жар и боль отступали. Наступала прохлада. До следующего раза.
Потом стало ещё чуть легче.
Кошмары прекратились. Ему больше ничего не снилось.
Через две недели Тони не просто пассивно воспринял сигналы из внешнего мира, но сумел опознать их: звуки — чьи-то приглушённые стенами шаги, тихий писк аппаратуры, зрительные образы — темнота за окном (ночь), лампа, мандалы заклятий, дежуривший возле его кровати с книгой Вонг. Потом быстро прибежали ещё люди и Стивен. Наклонился над ним. Стивен был серый и больной тревогой. Это было утомительно. Тони закрыл глаза. Кажется, он снова провалился, но слышал после, как кто-то рядом с кроватью давит всхлипы.
Через месяц Тони смог продержаться в бодрствующем состоянии больше трёх часов подряд. Через полтора впервые заговорил — со своим лечащим врачом. Потом со Стивеном. Через два месяца мог сам сидеть на кровати и есть тоже сам — сгоревшая правая рука была заменена протезом на основе нанотехнологий, и протез справлялся прекрасно с тем, чтобы не дрожать и не проносить мимо рта ложку.
Потом Тони начал мониторить новости через Пятницу, потому что — надо же было что-то делать. Мир после Щелчка лихорадило хуже, чем его самого. Люди пытались справиться с кризисом возвращенцев, в другое время Тони пытался бы придумать выходы — например, источники бесперебойной энергии, не такие дорогие, как электроснабжение, да что угодно, он многое мог придумать — но внезапно не хотел ничего. Как будто это всё уже не могло быть его делом. Это его не удивило и не испугало, но, похоже, пугало тех, кто приходил навещать его — Пеппер, Питера, Роуди, Хэппи… Стивена. И Тони начал притворяться, что его что-то интересует.
Это оказалось намного проще, чем он думал. Куда проще, чем снова встать самому с больничной койки.
Иногда по просьбе новости ему читал Стивен.
Один раз он читал длинную статью, что-то про учреждение Дня Щелчка (бред, но что из происходящего не бред), и тут споткнулся на полуслове. Тони даже глаза приоткрыл — руки у Стивена дрожали.
— Что?
— Да тут, — Стивен явно усилием воли с собой справился и повернул к Тони планшет. На экране был кусок текста статьи и фотография нелепой фигурки, вроде в его броне и с его лохматыми волосами — ну, с тем, что было его волосами до Щелчка, — но какой-то безликой фигурки, с двумя чёрными кругляшами на месте глаз. Фигурка стояла на коленях и держала руку в перчатке так, будто собиралась щёлкнуть.
— Это что?
— В память о знаковом событии, — пояснил Стивен ровно. — Коллекционная фигурка с изображением исторического момента.
— Шиза. Люди это что, правда покупают? Зря спасал.
Тони оттолкнул от себя планшет, давая понять, что насмотрелся, и снова закрыл глаза. Стивен только через минуту возобновил чтение.
Вскоре Тони сам начал вставать. Потом — выходить в коридор и хромать там. В середине заново выучился ругаться на Стивена, порывавшегося носить его на руках и сдувать пылинки, и на всех вокруг, которые порой порывались делать то же самое, пусть и в меньшей степени.
Через четыре месяца после битвы Тони жмурился на февральское солнце. Оно не походило на чёрную дыру. На более логичного для апокалипсиса красного гиганта тоже. Светило себе как обычно. Мир жил, как и он, с огромной раной глубиной в пять лет, но жил. Стивен взял Тони под руку и помог усесться в ожидающую машину.
Дома они… Да, Санктум странно было называть домом, когда-то у них со Стивеном был гостевой брак и что-то вроде дома там, но за пять прошедших лет после Титана Тони ни разу там не был, и вот теперь. Теперь. Символ-розетка Вишанти над входом. Плащ, встречающий у двери. Коридоры. Запах вчерашнего супа с кухни. Холодный свет солнца в высокие окна — полосами на полу.
Дома они поговорили как взрослые люди. Стивен спросил — в холодной спальне огромных размеров с пятилетней пылью их отсутствия — сможет ли Тони его простить за принятое на Титане решение. Тони стянул пальто, бросил на покрывало (облачко пыли), сам плюхнулся задницей на кровать (облачко пыли), похлопал рядом с собой (много облачков пыли). Стивен не шелохнулся. Он стоял перед Тони, не раздеваясь, сцепив в замок перед собой руки — если бы чёрные перчатки могли побелеть, они бы побелели от напряжения его сцепленных пальцев.
Тони ответил, что прощать нечего.
Вряд ли Стивен ему поверил, но это была уже не его, Тони, забота.
Следующие полгода казалось, что всё может наладиться. Или (честнее) — что можно создать функциональную видимость этого «наладится». Тони по-прежнему мало что интересовало, но он мастерски научился это скрывать. Даже снова вернулся к некоторым проектам — к тем, которые от него больше всего ожидали.
В основном Тони занимался разработкой малозатратных источников энергии — и при этом экологичных. «С долгосрочной заботой о спасённом мире» — так в черновом виде звучала новая маркетинговая стратегия одного из ведущих направлений деятельности «Старк Индастриз», Пеппер показала ему наработки и предложила присоединиться к проекту — и Тони с облегчением (вот и нашлось занятие) впрягся в это дело. Разработка безопасных штук, экология, забота о мире, его миниатюрные генераторы, способные обеспечить энергией немаленький дом, на рекламных баннерах рядом с посаженными и чувствующими себя хорошо деревцами.
Для себя, занять тоскливо капающее время, он занимался изобретением и доработкой разных техноприблуд для Мстителей, у которых теперь было адски много работы в бурлящем мире.
Он приучился завтракать и обедать вовремя, редко пить кофе (эспрессо усиливал боль в повреждённой стороне тела и приносил ни с чем не сравнимое удовольствие задыхаться в приступах тахикардии) и носить вещи с капюшонами на улице. Ещё Тони полюбил гулять пешком — на него, одетого в неброскую одежду, с надвинутым на лицо капюшоном и с чёрными очками, мало кто обращал внимание.
Потом он и вовсе вспомнил о маске-голограмме. Той штуке, которая могла сделать вообще любое лицо. Тони запрограммировал себе такую, которая «достраивала» ему угробленную часть лица до нормального.
Но с этой штукой ему всё равно было тревожно. Всё время казалось, что она вот-вот вырубится. Тони использовал её, разговаривая по делам — с юристами, учёными, редко, по просьбе Пеппер или его пиар-отдела (распустить бы их, да Пеппер не позволяла), с репортёрами, когда было совсем не отвертеться.
Тони хотел даже созвониться по видеосвязи с Морган, когда соорудил себе эту маску, но они с Пеппер пришли к выводу, что это не лучшая идея.
— Я больше не пью, — в качестве последнего (вялого) аргумента сказал Тони.
Пеппер ничего не ответила, и это тоже было красноречиво. Когда в свихнувшемся мире пытаешься сберечь ребёнку хотя бы кусочек детства, старые поджаренные с одного бока папаши с алкогольным прошлым автоматически в кандидаты для хорошей компании не попадают.
Тони с Морган иногда переписывался. Дочь писала ему умилительно серьёзные электронные письма: она хочет быть как мама — делать жизнь людей лучше, когда вырастет, и уметь изобретать, как он, но с математикой у неё не очень клеилось. А ещё она хотела бы писать книги. В этом она тоже признавалась очень серьёзно.
До Щелчка Тони сокрушительно жалел, что её детство пришлось на грёбаного Таноса и пятилетку исчезнувших. Тони жалел, что её детство пришлось на его проигрыш, истеричный трудоголизм и беспробудное пьянство.
И неизменное «люблю, пап, пиши почаще» в конце сообщений разрывало ему примерно всё, что осталось на месте сердца.
До Щелчка. Теперь Тони пытался собрать осколки себя и среди них найти тот, в котором осталась любовь. К Морган, Питеру, Стивену. Бесполезно. Он не ощущал ничего. Поэтому он пару недель корректировал с командой проверенных юристов своё завещание. Не можешь дать любви — дай хотя бы денег как следует; после Щелчка в его активах многое изменилось, и старые варианты документов уже не годились.
Чаще всего в полгода после больницы Тони прятался в своём бункере-лаборатории на Лонг-Айленде. Эта база располагалась на территории огромного лабораторного комплекса его полубывшей компании, одном из. Сама территория находилась под драконовскими мерами защиты, и там не было спокойно — как может быть спокойно в месте, где работает на постоянной основе около полутысячи учёных, техников, строителей и ещё бог весть кого? Но в его личном бункере было тихо, и этого от него тоже ждали, так ведь? Сидеть в своём технологове и тайком, не делясь ни с кем планами, изобретать средство, как обезопасить вселенную от нового Таноса, нового Альтрона, новых Читаури, нового Локи или ещё космос весть кого нового.
В девятом часу вечера — по напоминанию Пятницы — обратно в Санктум, в 20:15 машина, выруливающая с парковки, автоответчик, и Стивен, дорогой, набери мне, если домой нужно что-то из продуктов, если ты в этом измерении, конечно.
Функциональная модель счастливой семейной жизни.
Шрамы вот только. Точнее — то, что никак не заживало до конца и не становилось нормальными шрамами. Стивен колдовал над ними каждый вечер, с заклятиями прикладывал кусочки марли, вымоченные в жутко пахнущих травяных настоях, расписывал кожу вокруг бугров и рубцов странными символами с помощью бамбуковой палочки и ореховых чернил. Некоторые символы начинали дрожать и исчезали сразу, другие держались — но к обеду следующего дня обычно не оставалось ни одного.
Тони соглашался на всё это шаманство, потому что это успокаивало Стивена и потому что никакие человеческие медицинские методы с его ранами не работали. Отвары и заклинания Стивена частично снимали боль, после них даже воспалённая краснота на рубцах становилась чуть меньше, и Тони мог спокойно поспать несколько часов на здоровом боку. Но полностью боль никогда не уходила.
К боли Тони привык ровно так же, как ко всему остальному в своей новой жизни. Привык и научился игнорировать. Слабость, которую она приносила, игнорировать было уже сложнее. Он строго-настрого запретил Пятнице выдавать Стивену, что пару раз терял сознание в лаборатории и много раз хватался за стены и столы, когда голове случалось закружиться без повода.
Как-то через пару месяцев после выписки Тони рассматривал обгоревшую половину себя в большом зеркале в спальне и выдал целый репертуар отличных шуток про зомби. Потом добавил, что если шрамы украшают мужчину, то он хоть сейчас может занять первое место в мировом конкурсе супермоделей, а заявку не подал до сих пор только из благородства души: чтобы не уничтожить морально соперников до основания.
Стеф, который как раз расставлял всё для вечерних процедур со шрамами, молча слушал этот стендап минуты три, затем отчего-то вспылил и резко сказал ему заткнуться.
— Не любишь шутки про зомби? Ладно-ладно, понял, больше не буду. — И Тони примирительно поднял руки — обычную и металлическую, потом указал на кровать: — Что, мне уже пора в пыточную?
Стивен сжал губы, но ничего не сказал, просто кивнул.
Дни шли, а тревоги у Стивена прибавлялось. Он говорил, что это его магическое лечение работает, просто… в такой отсроченной перспективе, что пока положительные изменения трудно заметить. Ключевое слово пока, говорил Тони, когда Стивен в очередной раз констатировал, что волшебные примочки не дают видимого эффекта. Стивен соглашался, а его глаза, обычно светлые, странным образом в эти секунды темнели почти до черноты.
Правда была в том, что Тони прекрасно понимал, что умирает. Правда была в том, что его это обстоятельство мало волновало.
Как-то раз, на исходе августа, во время обеда, запихивая в себя рассчитанные граммы и калории, он нашёл в базе Пятницы символы, которые Стивен выводил на нём каждый вечер. Тони оцифровал библиотеку Санктума ещё в далёком две тысячи семнадцатом и не добрался до библиотеки Камар-Таджа только потому, что Вонг как-то уж слишком сильно воспротивился этой идее. И теперь найти нужное заклятие труда не составило. Рассматривая машинный перевод санскрита, Тони только хмыкнул. Ничего сверх того, о чём он сам бы не догадывался.
Этим же вечером Тони потерял сознание не в безопасном бункере, а за рулём — на такие (и разные другие) случаи у него стоял автопилот Пятницы, и трагедии не случилось, но само по себе всё складывалось, один к одному. Его тело потихоньку отключалось от реальности, всё чаще и чаще.
— Уверены, босс, что доктору Стрэнджу по-прежнему не надо ничего говорить о вашем состоянии? — с некоторым даже человеческим нажимом в голосе осведомилась Пятница, когда Тони пришёл в себя.
Машина была аккуратно припаркована у какого-то здания, металлическая рука с оплётки руля не соскользнула, держала будто так и надо, дополнительные «умные ремни» намертво пристегнули его к креслу, а в подбородок ему утыкалась мягким, лишь слегка надутым боком тоже умная подушка безопасности. Последняя была явно мелкой местью искина — ремни справились с его фиксацией на месте и так, не позволив удариться лицом о руль.
Тони хмыкнул, дезактивируя подушку и ремни.
— А ты думаешь, он не знает? Ничего нового ты ему не скажешь, малышка.
— Сделаю вид, что последнего обращения не слышала, босс. Но только на первый раз.
— Оу, подашь на меня в суд за харассмент? — Тони машинально прикоснулся кончиками пальцев к ноющему боку — инстинктивная попытка облегчить боль, потерев больное место, но стало ещё больнее. — Поторопись, а то, боюсь, не успеешь доказать своё существование в качестве физического лица, способного подавать заявления и иски. Умру, и судиться тебе будет не с кем.
— Ваше желание шутить на пороге смерти похвально, но я настоятельно рекомендую вам доверить дальнейшее управление автомобилем мне. Не только сегодня, но и в целом.
С этим Тони спорить не стал.
Дома он был почти вовремя. Двадцать минут — не то опоздание, которое могло бы всполошить Стивена, и всё же он встречал Тони в холле. Не в домашнем, хотя к этому времени обычно переодевался из своего синего многослойного халата во что-то поприличнее. Плащ тоже был наготове — парил у разведённого камина, прогревая тканевые складки, для чего поворачивался к огню то одной, то другой стороной.
— Тони.
Голосом Стивена можно было совершить мощное физическое воздействие, столько в нём было напряжения. Например, разрезать металл, или… но Тони не был силён в таких метафорах. Он просто понял — сегодня вечером всё поменяется безвозвратно. Может, Стивен скажет, что больше его не вывозит, как вариант. Неплохое развитие событий. Можно будет переехать в бруклинскую квартиру и попробовать, например, спиться окончательно. В двадцать два не получилось, в сорок пять не получилось, в пятилетие после Таноса не получилось, может, теперь получится?
— Ещё семь минут — и я бы применил поисковые заклятия.
— А звонки в вашей секте запретили сегодня указом этих ваших Вишанти? Стиви, солнце, напоминаю — я у тебя на быстром наборе.
Тони снял капюшон худи — даже для короткого перехода между парковочным местом и парадной дверью Санктума он предпочитал не рисковать — и, пройдя мимо Стивена, плюхнулся на диван. Едва удержался от вскрика — боль вспыхнула в повреждённой стороне, но скривился всё равно. А Стивен за ним наблюдал. Чёрт.
— Тони, мне надо с тобой поговорить.
— Валяй. — Тони, склонив голову набок, уставился на Стивена в ответ.
— Я попрошу тебя… с сегодняшнего вечера не покидать Санктум без особо веских причин. Ты должен пообещать мне это.
Тони вдруг ощутил огромную, почти неподъёмную усталость. Он вообще не понимал, почему должен сидеть здесь, отчитываться перед практически чужим ему человеком — они со Стивеном были помолвлены, давно, шесть лет назад, но до брака дело так и не дошло. Не успело дойти.
— Пятница черкнула словечко, предательница?
Стивен отрицательно качнул головой. Тони видел, что он сжал пальцы в кулаки, и полосы старых шрамов стали видны особенно отчётливо. У всех раны затягивались. Раны должны затягиваться, чтобы позволить человеку жить дальше. Если раны не затягиваются…
— Если ты упомянул Пятницу, значит, сегодня всё-таки что-то случилось.
— Нет. — Тони закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на колене.
— Что — нет?
— Мой ответ — нет. Я буду покидать этот плесневелый дворец когда и на сколько посчитаю нужным…
— Тони, я делаю это для твоей безопасности…
— …пока не скажешь правду. Почему я должен торчать тут безвылазно? Давай, Стеф. Никаких «со временем станет легче» и прочего дерьма. Скажи как есть: почему ты боишься выпускать меня на улицу?
Молчание.
— Если не знаешь, с чего начать, я немного тебе помогу. Символы, которые ты на меня наносишь. Они не для регенерации или ускорения заживления ран. Они вообще не имеют отношения к целительной магии. Это очень мощная и сложная для применения реструктурная печать удержания энергии внутри объекта. У неё нет определённой формы, и оттого её воссоздание каждый раз требует огромных усилий от мага. Закорючки наносятся на долговечные артефакты или сосуды с развоплощёнными сущностями, или… да на что угодно, в чём стараются что-то удержать. Просто до тебя никто не применял их на живом человеке. Если мой великолепный санскритский со словарём меня не подводит и я правильно понял основы этой вашей… реструктурной магии, ты делаешь почти невероятное. Каждый день. Чтобы запечатать меня, как протекающий сосуд. Работает только так себе, хватает максимум на полдня.
— Ты… откуда… Хотя да, конечно. Оцифрованная библиотека.
Стивен потёр переносицу, зажмурившись. Тони продолжал смотреть на него, смутно надеясь, что это всё на сегодня.
— Ты… ты не понимаешь.
— Так объясни. Мозг мне пока не отказывает, постараюсь понять.
Стивен смотрел в пол секунду-другую, сжимал-разжимал напряжённые пальцы и вдруг принялся орать, почти захлёбываясь. Что он искал, он обращался, он пробовал, и чуть-чуть помогло только это вкупе с целительской магией трав. Что на уровне тонких энергий шрамы Тони — что-то вроде огромной пробоины в борту корабля. Только вода не в корабль затекает, а из него хлещет, и никто не знает, как эти ёбаные пробоины можно залатать. И эти символы… Эти символы буквально последняя стена, которую он ставит между Тони и смертью каждый день, и да, они какое-то время не дают энергии из его тела вытекать в никуда. И что в Санктуме постоянная энергетически насыщенная среда позволяет нанесённым символам дольше и эффективнее действовать, и это единственный способ выиграть ещё немного вре…
Стивен, очевидно, понял, что именно и кому он орёт, осёкся и посмотрел на Тони с ужасом. Ужас этот плескался в широко раскрытых глазах, светлых почти до серебра.
Повисла тишина.
Тони кашлянул.
— Как из системы отопления.
Ужас на лице Стивена попытался эволюционировать в инстинктивную гримасу скептической нахмуренности, ту, из их прошлой жизни, до Таноса, до Щелчка, когда Тони выдавал, по мнению Стивена, какую-то сущую нелепицу. Не получилось, и Стивен так и застыл лицом в выражении вопросительного ужаса.
— Ну, знаешь, трубы. — Тони изобразил «трубы» металлической рукой-протезом. — Если где-то дыра, теплоноситель — вода — начинает вытекать, и системе нечего гонять дальше и нечем греть объект. Или на крайний случай выбери примером бензобак с пробоиной. Твоя метафора с кораблём совсем бестолковая.
На секунду Тони показалось, что Стивена удар хватит. Но он как-то сдулся вместо этого, сел рядом с Тони на диван и опустил плечи.
— Тогда венозное кровотечение. А моя магия — что-то вроде жгута. Временная мера.
— Нет уж. Мои пробоины — мои метафоры. Бензобак мне хотя бы более симпатичен как пример, так что давай остановимся на нём, ок?
Стивен мотнул головой, напомнив Тони непокорную лошадь.
— Так или иначе, теперь ты знаешь. Всё равно не останешься в Санктуме?
Тони очень хотелось закончить этот вечер и сказать, что он просто съедет сегодня же и избавит Стивена от ответственности — благо, так и не заключённый брак, никаких обязательств, никаких долгов. Но что-то — то ли это Стивеново прорвавшееся отчаяние, то ли вопли, в которых тот захлёбывался две минуты, растеряв самоконтроль, — что-то не давало открыть рот и просто сказать «я съеду».
— Стивен, я не ребёнок, уговаривать меня не надо. Если ты честно говоришь, что это поможет — я буду сидеть здесь, как принцесса в башне, и ждать, пока меня спасут. Работать можно и отсюда, а когда я установлю системы Пятницы хотя бы в половине помещений…
Стивен спрятал лицо в ладонях. Это не походило на жест «пожалей меня», скорее — на человека, который наконец позволил тотальной усталости проявиться вовне.
— Я плохо справляюсь. Я совсем не справляюсь, — сказал он глухо.
— Так может, и не надо справляться?
Стивен дёрнул плечами.
— Нет. Надо.
* * *
С того дня и до зимы Стивен показывал, как надо справляться. Он приносил артефакты, с помощью которых пытался выровнять баланс энергий в воспалённых рубцах; он чертил круги и печати на полу спальни; он невесть какими посулами притаскивал в Санктум колдунов, ведьм, магов всех сортов и мастей со всех уголков вселенной. Некоторые скептически хмыкали, иные смотрели на Тони всего секунду-другую и потом на Стивена — крайне выразительно; третьи, обычно самые хмурые на вид, соглашались «попробовать», что-то шептали, иногда водили руками над его несчастным боком. Потом долго говорили о чём-то тихо со Стивеном в коридоре.
Тони позволял. Он видел, что для Стивена это важно. Кроме того, ему было по большей части всё равно. Это длилось не дольше трёх минут — куда быстрее, чем еженедельные поездки в больницу на осмотры и какие-то там бесполезные уколы и таблетки.
Однажды — в ноябре — Стивен прикатил на тележке особо скрипучую рухлядь, судя по виду, стащенную из вселенной победившего киберпанка, разложил вокруг Тони камни в виде пирамидок и начал подсоединять к этим камням проводки от странной штуковины. Проводки сами магнитились к пирамидкам, и те начинали светиться. Тони осмотрел это всё мельком и вернулся к ноутбуку — он моделировал сейчас прототип очередного телефона-передатчика для Мстителей (да, те умудрялись разбивать в миссиях старкофоны, а это, как ни крути, достижение). Телефон требовался крохотный, но удобный, архипрочный и при этом такой, который, будучи закреплённым на одежде, не потеряется и не помешает в бою или экстремальной ситуации. Файл под кодовым названием «Звуковая отвёртка» здорово занимал его всю первую половину дня, к тому же сегодня Тони чувствовал себя чуть менее паршиво, чем всю предыдущую неделю.
— Пожалуйста, отложи ноут и ляг ровно, — попросил Стивен. — Желательно без подушки.
— Стеф, хватит, — ровно ответил Тони, не отрываясь от работы. — Мешаешь.
Стивен, возящийся с крайним проводом, поднял на него взгляд.
— Чего хватит?
— Всего этого. — Тони пожал плечами. — Тебя, этих шарлатанов в шмотье немытых хиппи, этих твоих магических побрякушек и твоей затянувшейся истерии и таскания меня по обычным врачам. Этого хватит, Стивен.
— Просто позволь мне попробовать, это стимулятор чакрального энергообмена, и он помогал в…
Внезапно ровная пустота внутри Тони — равнодушная, спокойная, поселившаяся в нём с момента осознания себя в новой жизни — пошла трещинами. Тони практически слышал треск этой железобетонной стены — он был оглушительным. Стену что-то выламывало изнутри, и пока он осознавал это — выработавшейся привычкой отстранённости — стена просто взорвалась.
— Я тебе не игрушка! — заорал Тони, захлопывая ноут металлической рукой с такой силой, что на крышке осталась трещина; он оглушил сам себя этим криком, почти захлебнулся в нём, но внезапно оказалось, что остановиться невозможно. — Ты не можешь просто взять и починить меня, потому что тебе этого хочется! Возьми себя в руки, ты, ёбаный фокусник — да, я умру, я почти умер, я, блядь, каждый день и час умираю и чувствую это — и ты ничего с этим — сделать — не сможешь!.. Ты был врачом, ты должен знать, когда надо просто остановиться!..
Голос сорвался, и Тони просто задышал открытым ртом, как рыба, потому что воздуха перестало хватать. В груди ломило, сердце как будто билось с перебоями, в сумасшедшем каком-то ритме, шрамы раздирало болью — и одновременно он ощущал себя живым. Впервые с момента, когда на Титане пепел, оставшийся от Стивена, просыпался через его пальцы, когда вместо Питера он обхватил руками крошащуюся пустоту. Тони даже сыроватый воздух спальни глотал так жадно, будто до этого никогда в жизни не дышал и не знал — какая это клёвая, оказывается, штука — втягивать в лёгкие воздух и выдыхать его обратно.
Стивен смотрел на него молча, потом принялся сворачивать все проводки и убирать пирамидки. Руки у него тряслись, и Тони впервые — впервые с того дня, когда он узнал выпитое больное тревогой лицо над собой — стало по-настоящему жаль Стивена.
Внутри всё ещё раскатывалось, металось, усиливалось резонансом эхо эмоционального взрыва. Но Тони что-то чувствовал. По-настоящему. Он протянул металлическую руку — не задумываясь, само получилось — и неловко потрепал Стивена по волосам. Стивен перенёс это хаотичное действие без реакций. Собрал свою установку и укатил из комнаты.
Вскоре он заглянул в спальню, одетый «в гражданское», с Плащом, который притворялся шарфом на его плечах. Предупредил, что уйдёт на несколько часов. Предупреждал Стивен по большей части Пятницу — её задачей было вовремя активировать броню и брать управление над ней, если Тони начинал заваливаться по пути, например, на кухню за чашкой чая. Это внезапно тоже разозлило.
Пятница ответила ровно «принято, доктор», Стивен уже исчез за дверью, прикрыв её, чтобы сквозняк не дул, — а Тони всё сидел и вслушивался в злость внутри. Даже этот простой жест заботы — закрыть дверь, отрезав от него, Тони, гуляющие по Санктуму сквозняки — раздражал, бесил, вымораживал. Стивен делал так всегда, и ещё тысячи, тысячи мелких жестов заботы. Тони вспомнил, что он с февраля спал всегда на самом краешке их огромной кровати, повернувшись к нему спиной. Тони часто не мог найти удобное положение, чтобы бок не болел, и ерзал по кровати в полудрёме, пока не находил наконец то самое, в котором мог полностью провалиться сон. Стивен оставлял ему большую часть кровати для этих поисков.
Стивен реагировал на любое его нетипичное движение: проснулся раньше времени от кошмара, стало больнее чем обычно, надо воды, надо в ванную — любое желание угадывалось с полушороха, будто Стивен был настроенной на него антенной.
Господи, это тоже бесило. Оказывается, это феерически бесило.
А ещё Стивен ни разу с февраля не подал ни единого знака, что желал бы прежней близости между ними, хотя бы просто поцелуя. Или это как раз предусмотрительностью сиделки не было. Как можно хотеть наполовину обугленного зомби? Хотя Стивен чего только не видел в этих своих сраных Измерениях Неизъяснимых Ужасов Без Названия, может, частичная обугленность в его глазах привлекательности не помеха?
Сообразив, до какого бреда докатились мысли, Тони встряхнул головой. Потом, по выработавшейся уже привычке не тревожить больную половину, потёр ладонью левую часть лица.
Как, оказывается, просто было жить со своими эмоциями до Щелчка. Все они были знакомыми и привычными, даже самые разрушительные, и любую при желании можно было утопить в алкоголе. А сейчас он понятия не имел, что делать с этой злостью. Он посмотрел на ноут, на трещину в крышке. Подумал, что если бы ударил так Стивена, этой своей металлической рукой, тот не стал бы защищаться — несмотря на всю свою храмовую боевую выучку и регулярные тренировки. Тони был уверен на тысячу процентов, что не стал бы.
От этой мысли стало по-настоящему плохо. Он отставил ноутбук и сбился на кровати в комок — попытался, точнее, дёргающая боль в боку при попытке свернуться превратилась в серию болевых взрывов где-то внутри измученного тела. И он остался лежать так, наполовину скрючившись, пережидая боль и глядя на свои металлические пальцы.
А что, если пойти дальше руки и заменить себя наполовину металлическим нанопротезом? Отреставрировать нанитами поджарившиеся части? Мозг-то у него справа не повреждён, даже зрение не пострадало, а остальное тело — всего лишь тело. Полукибернетический человек. Нихуя не железный, дофига прогрессивный. С заботой об экологии.
Последняя мысль вызвала у него короткий нервный смешок. В пустоте спальни прозвучало жутко. И сама пустота вдруг стала жуткой.
— Вы же не решили внезапно свихнуться, босс? — осведомилась Пятница из прикроватной колонки.
— Н-нет, — ответил Тони с запинкой. — Можешь музыку врубить?
— Музыку?
— Ну, такая штука из нот, которую поют и играют, — отозвался Тони с раздражением, прекрасно понимая, чем вызван вопрос искина: он не просил ничего такого ни разу с… с возвращения.
Пятница понятливо завернула попытки психоанализа.
— Что-то конкретное?
— На твой выбор. Можешь вдарить по ностальгии.
Через секунду из колонки заиграли «Старые добрые времена». Тони хлопнул себя ладонью по лбу — за неимением возможности побиться головой об стол, но выключить не попросил.
Стивен вернулся в десятом часу вечера, пока Тони болтал в холле с заглянувшим Вонгом и пытался поддеть его на старую тему оцифровки библиотеки в Камар-Тадже. Тони на самом деле любил визиты Вонга. Ворчливый и деловитый, Вонг напоминал Тони шмеля. А ещё Вонгу было плевать на его шрамы. Он никогда не просил включить голограмму маскировки. Остальные тоже не просили, но Тони это их желание ощущал в воздухе. Когда приходил Питер со своей подружкой, например. Или когда Тони виделся с Пеппер. Пару раз он замечал, как она тайком морщится, как от боли, и потом стал включать маскирующую голограмму заранее перед встречей с ней.
Вонг… Вонг воспринимал его раны как часть его самого.
— Так вот: только подумай, насколько упростится поиск информации по готовому каталогу…
— И не проси, — буркнул Вонг, вытянув из коробки ещё кусок пиццы. — Лучше чай вон пей. Тебе полезно, специально заварен.
— Да почему не просить? Представь — ты рисуешь пальцем на панели сенсорного ввода нужный символ… или сканируешь его откуда угодно… да хоть нарисованный ручкой по памяти на ладони — и система выдаёт тебе все совпадения из библиотеки по этому символу, причём делит их на «точные» — от восьмидесяти пяти процентов, «вероятные» — от шестидесяти… О, Стивен, привет. Где пропадал?
Стивен едва кивнул в ответ на приветствие Вонга, он был со свёртком, зажатым между локтем и боком. Свёрток был обёрнут Плащом в несколько слоёв, так что угадать, что там, под тканью, было невозможно.
— У меня срочное дело наверху. К полуночи будь в спальне, Тони, нанесу печати.
Он легко взбежал по лестнице и скрылся из вида в пару секунд.
Вонг проводил его взглядом. Тони — невольно — тоже.
— И это ещё не все возможности умной сортировки, — продолжил Тони, пока Вонг не заметил его взгляда вслед Стивену. — Например…
Вонг отложил начатый кусочек пиццы.
— Хотел сначала доесть, но ты же не дашь.
— Эта твоя серьёзность слишком пугающая, ты в курсе? — Тони ткнул в его сторону металлическим пальцем. — Неофиты в вашей академии чародейства должны дрожать и прятаться под столы, когда ты с таким видом выворачиваешь из-за угла.
Вонг тяжело вздохнул.
— Ты хоть понимаешь, Старк, сколько смыслового мусора продуцируешь в окружающее пространство? Если б ты мог это видеть, клянусь, научился бы затыкаться сам по себе.
— Весь мой мусор только высшего качества, даже смысловой, — быстро ответил Тони.
Вонг хлопнул его по здоровой руке. Не больно, но отчего-то это простое действие помогло Тони сконцентрироваться. Возможно, это была очередная шаманская примочка, «хлопок одной ладони», что-то вроде, кто их, магов, знает.
— А теперь слушай внимательно. Прекращай мучить Стивена.
— При чём тут…
— Я в курсе, что вы оба друг друга мучаете. Ты устал и хочешь умереть, но не можешь себе это позволить из-за чувства долга перед теми, кто вытаскивал тебя с того света. А Стивен погряз в чувстве вины перед тобой из-за Титана. Беда в том, что он тебя любит. Это всё усложняет.
Кроха затеплившегося в Тони оживления погасла — как не было. Он вдруг осознал, что они с Вонгом на старом диване в непротопленном холле Санктума, что на улице ноябрь, а он, Тони, забыл надеть носки или хотя бы тапочки. Он поджал пальцы на ногах — здоровые на левой ступне и со следами ожогов на правой.
— Да ни черта он не любит. Если любишь человека и видишь, что… в общем, если любишь — отпустишь. Позволишь уйти.
— А ты бы на его месте отпустил? Если бы всё ещё любил.
— Демагогия.
— Тогда перейду к конкретике. Стивен — сильнейший маг Земного измерения на данный момент и действующий Верховный чародей…
— Верховный? Но разве…
— Неужто ты думаешь, что Вишанти, которые выбирают Верховного, считают время годами? Для них тысячелетия — прах. И какие-то пять лет отсутствия Стивена ответственности с него не сняли. Я формально принял титул, чтобы разного рода магическая шушера не наглела, разузнав, что Земля осталась без защиты. Но эта ноша не моя, она мне не по силам. А Стивен всё отсрочивает и отсрочивает момент, когда надо будет принять на себя обязанности Верховного со всеми опасностями, охраной Земли и периодическими исчезновениями в других реальностях по делам. Угадай, из-за кого.
Тони промолчал. Он ни разу за это время не задумался, каково было Стивену совмещать свою магическую работу с уходом за умирающим. Ещё и Верховный. Верховный. Тот самый живой файервол Земли от неисчислимых мистических угроз.
Теперь Тони слышал голос Вонга будто через плотный слой тумана.
— Стивен сегодня опять примчался ко мне. Умолял дать ему ещё немного времени. Я сначала думал, он совсем обезумел, бледный, трясёт всего. Я его чаем отпоил, но сказал, что эти игры мне надоели. Так что это последний раз. — Вонг подлил в свою чашку чаю. — Как людей — не мне вас судить, сами разбирайтесь. Но я служу Верховному и стоять буду на стороне его интересов. Так что если ты, Тони Старк, чётко решил умереть и другой судьбы для себя не видишь — возьми и умри уже наконец. Разорви эту цепь между вами. Стивен на это не в состоянии… — Вонг снова потянулся за пиццей и снова вздохнул. — Он вообще ни на что не в состоянии, когда речь о тебе заходит.
И он принялся жевать пиццу, запивая наполовину остывшим чаем. Да так деловито, что становилось понятно: всё сказал. Спорить или что-то в этом роде бессмысленно. Тони съехал ещё ниже по спинке дивана, положил голову на ребро подушки и уставился в потолок. Моргнул. Привычная боль в боку, усиливающаяся к ночи, теперь вызвала в нём ощущение отчаяния. Тони моргнул ещё раз. Потолок расплылся влажной кляксой. Одна горячая мокрая капля скатилась из уголка правого глаза — обожгла воспалённые шрамы дополнительной вспышкой боли.
— Так я… умираю… исключительно потому, что хочу умереть? Вот так просто?
— Ну да. Это же любому магу очевидно. И Стивен с этими попытками удержать тебя на краю идёт против урагана. Упрямый болван.
Тони сглотнул комок в горле.
— По правде, я… Не знаю. Возможно, я уже не хочу умирать. Не уверен. Я… запутался.
— Ну, это всё меняет, конечно.
Вонг доел кусочек пиццы, запил изрядным глотком чая и поднялся:
— Только определись уже как-нибудь поскорее. Стивен пичкает тебя чарами запредельного уровня, и долго он так не протянет.
— Знаю, — ответил Тони хрипло.
— А. Ещё одно. Обычно Стивен просил у меня дать времени вам. Сегодня сказал «мне». Так что у тебя, Старк, этого самого времени очень, очень мало. А насчёт оцифровки библиотеки… — Вонг вытащил из коробки ещё кусочек, осмотрел и задумчиво надкусил. — Только через мой труп.
…Вонг уже давно ушёл, прихватив с собой и коробку с оставшейся пиццей, а Тони всё сидел в холле, глядя в потолок, ощущая, как замерзает всё сильнее. Теперь ему казалось, что если он пошевелится, то разлетится на осколки, и к привычной боли в боку это никакого отношения не имело.
* * *
Ночью Тони подкатился ближе к Стивену на кровати. Сразу увидел, как окаменела его спина — та её часть, которая виднелась из-под одеяла.
Тони положил ему на плечо металлическую руку.
— Эй, Стеф, — позвал тихо.
Стивен не ответил.
Тони погладил его плечо кончиками металлических пальцев.
— Я знаю, что ты сдался. Давно пора было на самом деле… и ты, оказывается, манкируешь обязанностями Верховного, чтобы подтирать мне задницу и варить супчики. Так себе карьерный рост, да?
Стивен всё так же молчал.
— А сегодня ты понял наконец, что я отработанный материал. И попросил у Вонга время свыкнуться с этой мыслью. Это правильно, Стеф. Всё правильно. Я постараюсь протянуть достаточно, чтобы ты успел меня отпустить как следует. Обещаю.
Нет ответа. Тони решил было, что Стивен спит и просто его не слышал, и даже испытал облегчение — теперь он не был уверен, что не зря произнёс эти слова — но потом понял, что плечо под металлическими пальцами слегка подрагивает. Как у человека, который беззвучно плачет.
Тони убрал с его плеча руку. Поёрзал, возвращая между ними привычное кроватное расстояние, натянул одеяло повыше на слабо ноющий бок. Может, он не может спасти себя, может, не может спасти всё рухнувшее между ними и ни черта уже не может сделать для загибающейся от перенаселения планеты, но может хотя бы сделать так, чтобы Стивену легче дышалось. Например, дать возможность покинуть ночную вахту по благовидной причине.
Тони перевернулся на спину.
— И Стеф, раз уж ты не спишь. Может, принесёшь мне чаю? Того, на медовой траве с мятой, который готовится в семь этапов. Захотелось вдруг жутко, я так в Афганистане чизбургер не хотел, клянусь.
Стивен молча сел на кровати — секунду его силуэт вырисовывался на фоне окна — потом поднялся, надел халат и вышел. Даже портал создавать не стал.
Его шаги, и без того тихие, быстро поглотили коридоры.
— Позволите ремарку, босс? — тихонько сказала с тумбочки Пятница.
— Ну.
— Вы в кои-то веки сделали очень правильную вещь.
Тони посмотрел на светлеющее мутно-сизым прямоугольником окно на фоне чёрной стены.
— Тебе не полагается понимать таких тонких штук, знаешь ли.
— Согласна. С этой минуты начну притворяться тупой намного чаще. Всё для вашего комфорта.
Тони против воли улыбнулся.
* * *
С того дня у них со Стивеном установилось что-то вроде тихого перемирия. Тони не трогал его, а он без лишней нужды не трогал Тони. У них выработался свой ритуал: Тони, если замечал, что Стивену тяжело и требуется время наедине, отсылал его за выдуманным на ходу пустяковым поручением — вроде того чая или покупки свежей газеты, один раз даже попросил печатную версию очередного «на все времена» бестселлера. Стивен пропал в охоте за этой книжкой на полдня, а вернулся посвежевший и даже с подобием живого блеска в глазах. Следующим утром Тони потратил полчаса, обсуждая с Пятницей, за чем ещё можно было бы посылать Стивена в город, чтобы это не выглядело слишком уж натянутым.
Но Стивену годился любой предлог, казалось. Он уходил, через несколько часов возвращался с добычей, но вместе с этим неизменно приносил с собой ещё что-то, завёрнутое в сумку либо в Плащ.
Это что-то он уносил наверх, а на любые вопросы отвечал, что это его дело. Как-то раз Тони спросил у Пятницы, где пропадает Стивен, уходя в город.
— Вам подробно или только основные места, которые он посещает? Но учтите, я не одобряю шпионаж. Им занимаются исключительно всякие тройные дряни.
— Основные. — Тони пропустил шпильку мимо ушей.
— Чаще всего он встречается с одной и той же девушкой двадцати семи лет в кафе в трёх кварталах отсюда и ходит с ней…
— Стоп. — Тони поднял руку, как будто Пятнице требовался жест. — Дальше не рассказывай. Это не наше с тобой дело. Хотя нет. Скажи только одну вещь — она симпатичная?
— Не думаю, что подобная характеристика имеет значе…
— Да-да, ты права. Это тоже не наше дело.
— Вы точно не хотите знать детали, босс? Незнание может повлиять на правильность ваших далеко идущих выводов.
Тони покусал губу.
— Всё-таки нет.
И он улёгся на кровати, скрестив на груди руки.
Звучало и правда неплохо. Да он бы первый порадовался, заведи Стивен роман. Или не порадовался бы… но хотя бы обрёл душевный покой (очень смешно, Тони, очень) относительно судьбы Стивена.
Но Тони знал, что ночами Стивен часто не спит и пропадает в библиотеках разных измерений — часы, дни изучения пыльных талмудов, воняющих средневековым рыбным и костяным клеем, ссохшимся пергаментом, плесенью и ещё Вишанти эти его знают чем. Не очень похоже на поведение влюблённого. Разве что Стивен всё ещё страдал от чувства вины. А теперь вдвойне, заведя роман при живом ещё почти-супруге. Но всё равно что-то не вязалось.
Стивен искал заклятие. Кто его знает, какое, зачем, вряд ли он не перепробовал уже всё в попытках спасения утопающего. Но Тони знал: отговаривать и спрашивать бессмысленно, ровно так же, как с коробками, замотанными в ткань.
Поэтому он делал вид, что не замечает ночных отлучек Стивена, а Стивен взамен делал вид, что ему не тяжело и не больно. Иногда он приносил книги и домой. Всегда говорил, что это по работе, или «Вонг подкинул любопытную вещь по теории интуитивного начертания узловых символов в защитных октограммах третьего порядка», или просто говорил, что принёс книжку «расслабиться перед сном».
Когда Стивен, начитавшись и намёрзнувшись в куцем кресле, под утро забирался в постель — холодный как лёд и уставший, Тони обычно в полудрёме обнимал его, надеясь согреть хоть немного: бок в последнее время болел чуть меньше, или сам Тони уже был одной ногой в могиле и боль притупилась — он не знал. В любом случае он был теплее замёрзшего Стивена и хотел хотя бы согреть его, намёрзнувшегося. Но больше шансов у него было бы со Снежной королевой, наверняка.
А ещё Стивен запечатал наглухо одну из комнат на третьем этаже. Тони её знал: раньше это была крохотная кладовая, одна из, где хранился всякий пыльный хлам вроде старых ботинок, запчастей от древнего неизвестно чего и упакованных в коробки чайных сервизов. Стивен мельком упомянул об этом — «комната нужна мне для особо опасных артефактов». И именно туда он носил странные, всегда завёрнутые в сумку или Плащ штуки — до образования бесформенных конспирологических складок. И захочешь — не догадаешься, какой оно формы.
Эти предметы никогда больше из комнаты не выносились, Тони попросил Пятницу за этим следить, и пока ни одного факта вынесения чего-то из комнаты не было. Сам Стивен тоже пропадал в комнате — каждый вечер на час-другой, иногда дольше. После у него пальцы были в чём-то выпачканы, почти всегда.
И он молчал. Молчал на попытки расспрашивать, на попытки разобраться, что вообще происходит.
Тони, даже начав что-то чувствовать, на самом деле не боялся своей смерти так, как того, что может придумать доведённый до отчаяния Стивен. Книжки эти, тайная комната, работа с артефактами.
Ёбаная срань. Тони просто хотел помереть спокойно, если уже больше ничего не остаётся, а не дёргаясь каждый день на тему, может ли Стивен взорвать вселенную (или себя) в попытках его спасти.
Тони посмотрел на Стивена. Сегодня он вернулся домой позже обычного (Тони за четыре месяца в постельном режиме составил график его появлений и уходов относительно дней недели, языческих праздников и лунного календаря), опять сказал, что ему нужен час наверху, в комнате артефактов, вернулся через полтора — и его пальцы опять, опять были в непонятных пятнах. Смахивало на краску, наверное, для начертания магических фигур, и потому краской вряд ли было. В общем, это было что-то, что точно не смывалось с его пальцев и о чём тоже бесполезно было спрашивать.
Теперь Стивен читал «перед сном». Он сидел в кресле уже больше часа, с головой ушёл в очередную древнюю и вонючую книгу. Стивен всегда в такие моменты напоминал Тони журавля — высокий, худой, с этой неловко и неудобно поджатой под себя ногой. Даже седина на его висках напоминала почему-то птичьи крылья, а если по одному из висков провести пятернёй, нарушая Стефову причёсанность, то между «перьями» появлялись зазоры. И впрямь как раскрытые крылья. Звучало неплохо. Ну, или, возможно, Тони не следовало от скуки пару недель назад просить Пятницу прочесть с выражением сборник стихотворений японских классиков.
Он повозился ещё, пользуясь увлечённостью Стивена книгой, и наконец нашёл положение: клубком, на здоровом боку, под рёбра подушку, одеяло сверху убрать, чтобы не давило и ткань халата минимально прижималась к чувствительным рубцам. Но молчать уже не получалось. Это молчание нависало и давило.
И по правде, Тони так больше не мог. Он боялся за этого придурка и боялся его оставлять.
— Ты держишь там трупы своих бывших? — спросил он нарочно очень громко.
Дремавший на кроватном месте Стивена Плащ вздрогнул и поднял воротник.
Стивен тоже вздрогнул. Поднял голову от книги. По левому седому виску-крылу скользнул свет торшера.
— Какие трупы…
— В той комнатке на третьем этаже. — Тони сказал это так же громко и на пробу прижал к больному боку вторую подушку. — Раньше ты меня пускал везде, кроме дверей на втором, где входы в эти ваши потусторонние измерения. А теперь каждый вечер закрываешься в маленькой комнате… И она не открывается. Я пробовал. Механически комната даже не закрыта, там замка нет. Значит, эти ваши печати, или как их там. Вот я и подумал — вдруг ты, как Синяя Борода…
— Опять бред несёшь.
— Или ты там тайно снимаешь порновидео, чтобы подзаработать на очередной складчатый халат, а Пятница тебе ассистирует и подло не говорит мне об этом. И в этой комнате у тебя тумбочка со смазкой, пальмы в горшках, камера на штативе и такое большое обитое пошлым красным бархатом кресло, на котором ты… Стоп. Или ты тайно торгуешь магической наркотой и у тебя там склад? Или… или у тебя там склад бульварных романов. Ты плачешь над ними каждый день по часу-другому, а вместо смазки в тумбочке у тебя годовой запас бумажных платков. Или…
— Или переставал бы ты плести чушь и ложился уже спать, — перебил Стивен с раздражением. — Я тебе объяснял, что это комната для особо опасных артефактов.
— Или ты говоришь мне правду, и я перестаю выдавать бредовые версии. Итак, считаю до трёх: раз, два, три… Что, нет? Сам напросился. Ты там держишь портал в другую вселенную, куда сваливаешь каждый вечер встречаться с моей не-больной и не-заебавшей тебя версией. Как тебе?
Стивен несколько секунд смотрел на него — без особого выражения. Тони думал, встанет и уйдёт. Вместо этого он закрыл лицо руками. Руками с этими странными следами непонятной дряни, про которую лучше не спрашивать.
— Я тебе покажу, — сказал он тихо. — Сниму печати. Сможешь посмотреть.
Тони даже на кровати приподнялся, вытянулся весь в струну, забыв про ноющий бок.
Он хотел выбесить Стивена и заставить признаться, но на такое не рассчитывал точно.
— Если возненавидишь меня после этого — твоё право.
— Малыш, предисловие затянулось, — вырвалось у Тони.
— Такая попытка сказать, что я тебя пугаю? — Стивен убрал руки, поднялся, выпрямившись во весь свой рост, запахнул полы халата, и Тони действительно напугало его лицо — застывшее, неживое какое-то. — Идём. Сам всё увидишь.
* * *
Стивен только коснулся двери, на поверхности засветилась и тут же погасла небольшая печать — и дверь приоткрылась. Стивен распахнул её шире и сделал рукой жест, показывая, что даёт право Тони зайти первому.
Тони кинул на него взгляд — всё то же усталое лицо, застывшее выражение — и шагнул внутрь.
Никаких артефактов там не было. Никаких книг, печатей, побрякушек, костей и засушенных внутренностей. Даже свечей не было. Это вообще не походило на логово мага. Шторы на окне распахнуты, прямо под подоконником рабочий стол, вместо ножек он опирался на тумбы с выдвижными ящиками. Кресло обычное, офисное. Над столом закреплено несколько ламп, дающих ровный мягкий свет. Стол утопал в обилии баночек, бутылочек, колбочек, упаковок — всё это было разложено и расставлено рядами с присущей Стивену дотошностью.
Не сразу Тони продрался через более привычные ему ассоциации, которые мозг упрямо пытался подсунуть для идентификации картинки — лаборатория химика, лаборатория фармаколога, лаборатория алхимика на худой конец, — и начал замечать другие детали.
Кисточки в двух банках. Разного размера, много. Цветные карандаши в другой банке, все тёплых светлых оттенков. Палитра, немытая, заляпанная толстыми слоями краски. Аэрограф — его Тони опознал, имел знакомство: когда-то, в прошлой жизни, у него было хобби реставрировать ретро-автомобили и мотоциклы, и некоторым приходилось обновлять краску. Только этот аэрограф был прямо крошечный. И сами баночки — краски, растворители, какие-то… точно, лаки. Тони, как завороженный, взял со стола одну баночку. Некий лак с защитой от УФ-излучения. С распылителем. На банке значилось «наносить с расстояния в 30 см».
— Ты… рисуешь? — спросил Тони внезапно севшим голосом. — А скрывать было зачем?
— Я не рисую. — Стивен подошёл ближе, сел в своё кресло.
Тони действительно пугал его вид.
Стивен указал рукой вправо.
— Там всё, что тебя интересует.
Тони обернулся в ту сторону. Лампы хорошо освещали рабочий стол, но вдоль стены тянулись стеллажи, и они тонули в тени. Коробки, кажется, какие-то на полках. И вроде статуэтки на подставках. Подойдя ближе, Тони разобрал целый ряд глазастых фигурок. Что-то шевельнулось в памяти. Картинка, мутная.
Точно. Больничная палата. Стеф читает что-то про… про что была та статья? — а потом показывает ему фотографию фигурки — вроде как фигурка изображает его, Тони, в момент Щелчка. Стеф сказал тогда: «Коллекционная. В честь исторического события».
Эти фигурки на полках были и похожи, и не похожи на то фото. Иные были разобраны на части, у других головы были посажены явно на другие тела, без брони. То есть Тони был уверен, что головы у всех фигурок от его фигурки. Но одна была одета в косуху и джинсы и сидела на мотоцикле, другая стояла в дутой куртке на фоне города со стаканчиком кофе (стаканчик был крохотный), третья держала огромный гамбургер… и так штук десять разных переделок. И Тони точно помнил, что у его фигурок на лице была нарисована кровь. У этих она оказалась замазана. Тони наклонился над одной из переделок, — да, точно: неловко нанесённая светлая краска, под ней частично видны бывшие кровавые потёки. А чуть поодаль, совсем в тени, в коробках нераспечатанные фигурки. Не переделанные.
Руки в краске. Коробки, которые Стеф таскал из города, обмотав Плащом. И часы в этой комнате.
Истина добиралась до Тони очень медленно. Так медленно, что он сам себя видел как бы со стороны, пялящегося на эти фигурки.
— Ты сказал, что я не могу починить тебя. Потому что ты не игрушка.
Стивен заговорил, а Тони забыл о его присутствии. Он вздрогнул, выпрямился и обернулся, машинально приложив ладонь к больному боку.
Стивен застыл в своём кресле всё такой же неживой, белый — и губы у него дрожали. И дрожали руки — хотя Стивен сцепил их в замок на коленях.
— И я подумал… что могу починить хотя бы… игрушки. Точнее, чинить у меня получается плохо, я их скорее… ломаю ещё сильнее. Я пытаюсь… исправить. Руками и магией… ищу трансформирующие заклятия, которые сработают на пластике. Плохо… получается. Я нашёл в интернете девушку, которая занимается переделкой игрушек, и она согласилась мне помочь. Консультации оффлайн. За небольшую плату она рассказывает про материалы и… как это всё вообще делается, ездит со мной по специализированным магазинам, чтобы закупать необходимое. Но у меня не так много времени на тренировки, и… иногда ощущение, что я зря… я их скупаю, фигурки. А потом пытаюсь исправить, но делаю, кажется, только… хуже.
Стивен какое-то время смотрел на Тони — с жалкой попыткой вызова — давай, бей, где твой хвалёный мешок сарказма, — но не выдержал и опустил голову.
Тони не знал, чего Стивен от него ждал — что он разорётся опять, или что психанёт, обзовёт его больным ублюдком и свалит, а может, ничего уже не ждал. Тони просто вернулся к нему, прихрамывая на некстати разболевшуюся пострадавшую ногу. И положил руку ему на плечо. Не металлическую, а левую. Живую.
— Хэй, Стеф. Стивен. Мне случалось покупать чертовски эксклюзивные модели тачек, чтобы вытащить из них одну-единственную деталь на переделку и замену какой-нибудь сгнившей внутри ретро-динозавра года этак тысяча девятьсот двадцать третьего. Можешь не рассказывать мне о философии разумного потребления.
Стивен довольно долго молчал. Минуту, наверное.
За это время Тони за шею притянул его ближе к себе. Теперь Стивен мог утыкаться носом ему в солнечное сплетение. Тони зарыл пальцы в его волосы. Погладил. Это оказалось неожиданно просто.
— А зачем ты их чинил? — спросил Стивен хрипло.
— Не знаю. Мне казалось, они не заслужили такой участи. А может мне казалось, что… не знаю. Я чиню что-то внутри себя таким образом. Самообман, конечно. Если бы это так работало, я бы не начал спиваться в четырнадцатом году. Пеппер не выгнала бы меня из своей жизни в двенадцатом, а Морган… У неё был бы отец, а не неясная фигура в броне по телеку в вечерних новостях. Если бы это работало, я не творил бы того, что творил в пять лет после Титана. А они меня ещё героем называют. Подумаешь, пять лет беспросветно пил, а потом щёлкнул. Брюс тоже щёлкал, сделал намного больше, чем я, между прочим. Вернул всех хотя бы.
Стеф шмыгнул носом:
— Ты не должен был выжить.
— А?..
— Там… на Титане, я просматривал вероятности. Победная подразумевала твою смерть, и я теперь… я не знаю, что делать. Что-то пошло не так. Или наоборот, или… Я даже не знаю, есть ли у меня право бороться за твою жизнь или я иду против нашей временной линии… и я устал.
В области сердца что-то больно сжало. Тони вспомнил, как, щёлкая, на мгновение увидел то ли кривое отражение в зеркале обезумевшего от боли мозга, то ли другую реальность, где он тоже готовился щёлкнуть, но должен был выжить… И не выжил. Тони подумал, может, показалось. Или вселенная сыграла в кости и ему выпал шанс жить, а его двойнику — быть оплаканным на том же поле боя? Или то, что он выжил, и вовсе было бессмысленной случайностью? Квантовая флуктуация во время Щелчка показала ему чуть больше, чем следовало.
Он помнил чужое багрово-серое небо, смазывающееся вверх, теряющее очертания, пепел, чьи-то руки, чьи-то всхлипы и сквозь них «отдохни… теперь… теперь можно». Тони знал, что не должен был этого знать и помнить.
А имело ли это всё значение, в самом деле? Он что, мог отмотать назад и переиграть, позволить другому себе выжить? Нет, не мог. Может, он украл чужое право жить во время чёртова Щелчка, а другой он сейчас был горстью праха в бесконечно далёкой вселенной без номера и названия.
Тони Старк. Двадцать девятое мая тысяча девятьсот семидесятого — семнадцатое октября две тысячи двадцать третьего года. Время смерти — семнадцать часов ноль одна минута.
Через вселенные. Навсегда.
— Тони? — тихо позвал Стивен. — Ты сейчас как будто по краю ходишь. По краю чего-то такого, что мне не осознать даже.
Тони открыл глаза. Опомнился. Прижал его к себе уже двумя руками, покачивая.
— Т-ш-ш. Тише, Стеф. Тише. Всё в порядке. Тебе не обязательно сражаться одному. Я здесь, и я ещё не сдался. А фигурки… Ну чинишь ты их, подумаешь. Все мы что-то ломаем, а что-то пытаемся чинить.
— Ты… меня… ненавидишь? За Титан.
— Ненавижу? Нет. Нет, Стеф. Злюсь. Злюсь совершенно точно. И намного больше за всю возню с попытками меня спасти, чем за Титан, так что забудь ты уже о нём, честное слово. Я выбухал столько за ушедшие пять лет, что сам едва помню, что было на той чёртовой оранжевой планете. А ещё я тоже очень устал.
Стеф тут же попытался подскочить, чтобы освободить ему кресло, но Тони удержал.
— Я имею в виду, от шума вокруг меня. Как смотришь на то, чтобы весной махнуть куда-то на неделю в лютую глушь без интернета? Н-да, забудь. Я же невыездная принцесса. Плохая идея. А теперь по делу.
Стивен напрягся. Тони выпустил его и прислонился задницей к незаставленному участку стола. Что бы он там ни говорил, а стоять делалось уже тяжело.
— Вот что: если ты собрался исправлять эти фигурки, то нечего тут прятаться и шуршать коробками, как мышь в бумажном пакете. Пригласи эту свою осведомительницу… — Тони фыркнул, вспомнив, как решил, что у Стивена роман. — Да, я знаю, что ты встречаешься с ней несколько раз в неделю. Пусть составит список оборудования и материалов, учит тебя, если понадобится. Я могу ей хоть зарплату платить за это. М? Что скажешь?
Стивен костяшками вытер со щёк мокрые следы.
— Что тебе уже пора наносить сегодняшние руны.
Тони позволил ему себя поддержать, чтобы довести до спальни. И там уже, лёжа на кровати, пока Стивен, всё такой же бледный, готовил инструменты, Тони добавил:
— А ты всё-таки подумай. Мне нравится, что ты позволяешь этим лупоглазым пластиковым чувакам не быть героями.
…Стивен трижды ронял бамбуковый стилус для нанесения рун, прежде чем попал им в баночку с заговоренными чернилами.
Тони только оставалось старательно делать вид, что всё как обычно.
* * *
К весне у них и правда была своя мастерская. В комнате на втором этаже, светлой и достаточно просторной для всех инструментов и коробок. Стивен здорово поднаторел в замазывании нарисованной крови на лицах фигурок. А уж головы им отвинчивал и вовсе как профессиональный хирург — не повреждая пружины, так что голову после можно было заново надеть на любое другое пластиковое тельце.
Тони заказал детали, с помощью Пятницы собрал принтер для 3D-печати и иногда развлекался тем, что придумывал и печатал для своих пластиковых копий элементы диорам: детализированные модели машин и мотоциклов, маленькие копии зданий (так, одна его фигурка гордо стояла на фоне Пизанской башни, подпёртой домкратом, и показывала большой палец, ещё одна деловито чинила отвалившуюся заглавную букву на бывшей башне Мстителей). Один раз, заморочившись, Тони создал целый зал своих любимых вариантов брони (включая первую, когда-то спасшую ему жизнь) — и всё ради одной фигурки, которая заняла место в центре диорамы с отвёрткой, гаечным ключом в одной руке и кофейником в другой.
Потом ему стало скучно, и одним весёлым солнечным февральским днём Стиву Роджерсу на загородную базу Мстителей была доставлена посылка с ещё одной фигуркой: этот пластиковый Тони стоял на фоне Статуи Свободы с небезызвестным щитом и гордо демонстрировал вперёд миру средний палец.
Тони назвал эту фигурку «Непреходящее величие». Название было выгравировано на постаменте для диорамы. Вечером от Стива пришло сообщение — улыбающийся смайлик. И следом: «поставлю на полку в своей комнате. Но я назвал бы её «ебал я ваше геройство».
Тони вспомнил, что работа для Мстителей в дивном новом мире не переводилась, и вдруг ощутил некоторый стыд за то, что он тут прохлаждается на правах контуженного.
«Вау, да ты материться умеешь? а я думал, ты как благородный человек краснеешь и падаешь в обморок, когда при тебе слово «жопа» произносят».
«В окопах нет атеистов, а ещё ханжей. думаю, мы много друг о друге не знаем. выздоравливай, попробуем узнать побольше».
Тони долго смотрел на это сообщение, как на диковинного фиолетового бегемота среди стада обычных серых. Что ответить, не нашёлся, пробормотал: «Да ты лет так через пять дорастёшь до ватсапа», — и закрыл окошко с сообщением.
В целом Тони работал по большей части из кровати, моделируя штуковины, чтобы Стивен мог распечатать их в свободное время и покрасить. Он понятия не имел, сколько там ему ещё осталось. Работал, когда мог, иногда переписывался в соцсетях, много спал, видел цветные сны, только никак не мог разобрать, что именно в них видит. Возможно, отголоски чужой оборвавшейся жизни, но даже если и так, его мозг милосердно эти сны не запоминал.
Стивен стал отлучаться из Санктума по магическим делам на десять-двенадцать часов, чего не позволял себе раньше. Тони иногда с тоской смотрел на улицу под окнами Санктума — на почки, набухающие на ветках деревьев, на небо, стремительно голубеющее с каждым днём. Ему было жаль, что он никогда в жизни больше не увидит море. Поэтому он сделал диораму с морем, затем парочку с яхтами.
Вечерами, когда Стивен наносил на него руны, они попутно обсуждали, в какой ещё уголок пластиковой вселенной отправить очередную его переделанную фигурку.
Потом Стивен стал открывать для Тони порталы в разные уголки мира. Тони не мог покидать Санктум — но смог посмотреть на закат на море через огроменный портал. Он будто находился в странном кинотеатре с круглым экраном, а также со звуковым и ароматическим сопровождением: море шумело, в лицо ему из портала дул пропитанный солью тёплый ветер. Ротонда на лестнице тоже так могла — она вообще могла открыть портал в тысячу разных мест, и хоть занюхайся запахов со всего мира и обсмотрись закатов разной степени великолепия, но там портал был размером со стандартную дверь. А это «окошко» Стивен сделал шириной во весь холл.
Тони смотрел, как солнце плавится и тает в тёмной воде. Закат был яркий. Такой яркий и действительный, что делалось больно внутри. Не плохо больно. Скорее грустно, но как-то благодарно грустно.
— На небе только и разговоров, что о море, — сказал он после этого.
Стивен, взмокший от получасового удерживания портала, подул себе на лоб, сгоняя оттуда упавшую прядку, улыбнулся. Вытер со лба пот тыльной стороной руки. Рука была вся в полосах краски — Стивен иногда использовал руки как палитру при росписи.
— Хочешь, буду открывать тебе такой каждый день? А через месяц сможем погулять по пляжу.
— Через месяц… что?
Стивен сделал вид, что ничего такого не говорил. Но Тони был уверен, что не ослышался.
— Ужин со мной пойдёшь готовить?
— Ты никогда раньше не звал.
— Теперь зову.
Тони пожал плечами и хмыкнул. Стивен был тем ещё мастером переводить тему. И — ужин так ужин. В конце концов, в постель возвращаться пока не хотелось, ещё на час активной жизни его хватит, а благодаря металлической руке он мог нарезать салат и помидоры просто с божественной точностью.
И хватит с него. Чтобы думать о завтра, до него надо дожить.
Тони, всё ещё улыбаясь, ухватился за протянутую Стивеном руку.