Chapter Text
«Отвези груз к "Цикадам" в Вашингтон. Не потеряй и смотри, чтобы все прошло гладко».
Кэйа приоткрывает один глаз и поворачивает его в угол коричневой комнаты. В углу стоят четыре коробки, полусгнившие к днищу, сломанный аккумулятор, который они с Розой притащили не совсем законным образом, старые, сотню раз постиранные пакеты и «груз». Дальше Кэйа смотреть не хочет.
У всех контрабандистов есть свой шифр. Они с Розой говорят — из-за нее, конечно же — языком цветов и хипарских песенок из 70-х.
Когда Роза просит его улыбнуться, значит, она 7говорит про колеса. Это еще терпимо, это хотя бы The Doors.
Марихуана? Легко. День будет зеленым. Как Green Day. Кэйе нравится Jesus of Suburbia.
Сигареты они, к счастью, никак не обзывают. Точнее, обзывают как вспомнят — сверток, закрутка, каталка. Каждый раз, когда Кэйа начинает хмуриться и щелкать пальцами, Роза понимает и тянется к нагрудному карману.
Сигареты у нее всегда с собой.
Собственно, поэтому «груз» так плохо лежит рядом с их клумбами, улыбками и панк-роком.
«Груз» — это «цикады».
«Груз» — это маленькая девочка, дергавшая за серенькие ручки свою тканевую куклу.
Он молчал; с «цикадами» говорила Роза. Кэйа стоял позади и, не отрывая глаз, смотрел на девочку, которая, как и сейчас, дергала лямки рюкзака.
И он честно старается относиться к ней как к «грузу». Получается неплохо, если запихнуть куда подальше ее испуганные, живые глаза, тихие вздохи, — захватывает воздух и старается не всхлипывать, — красные пятнышки от обкусанных заусенцев на пальчиках, которые дергали старую куклу. Ее желание поговорить, которое она так усердно сдерживает.
Вместо этого Кэйа воспроизводит в памяти «вы че, охуели?», брошенное Розой. После этого она схватила большого жлоба с лысиной и вмятиной на левой стороне черепа за рубашку, и ему пришлось оттаскивать ее, подхватив подмышки.
Роза злилась не на то, что они называли ее «грузом».
Роза злилась, что «цикады» пытались снять с себя ответственность за похищенного ребенка и выбрали для этого их. Кэйе было поебать, откровенно говоря, он к тому моменту уже принял пару таблеток торазина и его нехило так клонило в сон. Он всегда так делал перед встречей с «цикадами», после того случая, как размозжил одному голову о бетонную плиту.
Тогда Кэйа просидел несколько ночей в карцере у военных. Не повесили его чисто из-за убийства классового врага. Своему конвоиру он тоже чуть не размозжил башку, поэтому сидел больше остальных. Потом привели Розу. Так они познакомились.
Сейчас, когда он, сонный, держал ее за грудки и рычал, призывая успокоиться, всем было наплевать, что Кэйа убил своего. Кто этих жужжащих мух, собственно, не убивал. Плевое дело.
Платили «Цикады» хорошо. Обещали им новенький аккумулятор, заряженный, почти даже целый. Кэйа купился, согласился раньше Розы, и следующий удар, который предназначался их клиентам, пришелся по нему.
Сегодня Розе простительно. К тому же, она никогда не бьет в зубы.
— Значит, ты с ней будешь вошкаться, — она прошипела, а Кэйа, сонный, кивнул.
Присмотреть за малявкой, пока Роза ищет их общего знакомого, очень лояльного к взяткам караульного Хоффмана, и обговаривает с ним их очередную вылазку. Плевое дело.
Поэтому Кэйа легонько пихает малявку в комнату, кухню, спальню и схрон одновременно, крутится на одной ноге и падает на диван, тут же закрывая глаза.
— Убежишь, — ворчит он сквозь сон. — Я тебя найду. И весь наш путь ты просидишь в багажнике.
И засыпает.
У них нет машины, чтобы посадить девчонку в ее багажник, но самой девчонке об этом знать необязательно.
Розы все еще нет, когда он просыпается. Кэйа тяжело открывает глаза, у него плавится от дневного сна голова, но совсем скоро это проходит и меняется на уже привычную наковальню на шее. Он тяжело дышит, дует щеки, набирая в них воздух, трет виски и вдавливает в череп глазные яблоки. Кряхтит. Поднимается. Девчонка продолжает сидеть в углу.
Маленькая, почти крошечная для восьми лет. У нее светлые короткие волосы — значит, стригли. Кэйа догадывается — нет, не стригли. Брили. Поэтому на коленках у нее еще шапочка, красный берет с какими-то желтыми финтифлюшками, который она тут же надевает, когда он встает.
Красная шапочка. Гораздо лучше, чем «груз».
Она боится его; Кэйа это чувствует, когда в мертвой тишине ковыляет к столу. Это понятно. Найди дурака, который его бы не боится. Кэйа страшный, высокий, у него широкие плечи и руки в сухих венах, у него нос, скрюченный, смятый от ударов, острые скулы, морщины у век и бельмо на правом глазу. Из-за него Кэйа Альберих всегда первый на проверку инфицированных. Обычно он носит поверх бельма повязку, ведь так гораздо удобнее стрелять.
На столе ничего не тронуто, поэтому Кэйа делает вывод, что боится Красная Шапочка не только его, но и всю квартиру.
— Как тебя звать? — сонно спрашивает он. Девочка поднимает на него глаза. Кэйа, забыв свой вопрос, отворачивается и ищет на полках сухпаек. Вспоминает, о чем спросил. Нетерпеливо хмурится. — Ну? У тебя имя есть?
Ее уже называли по имени, когда передавала Розе и Кэйе. Тот этого не запомнил. Был занят, оттаскивая Розу от «цикад».
— К-кли.
— Ага, — хлопо́к — Кэйа берет бутылку с янтарной жижей, похожей больше на мочу, чем на виски. — Я вот Кэйа. Тетка, которая тебя притащила, это Роза. — Кэйа прикладывается к бутылке и морщится.
— Это… яблочный сок? — тихо спрашивает Кли. Кэйа смотрит на бутылку, потом на девочку.
— Сок. Но не яблочный.
Его удивляет, что Кли не знает, что это такое. Удивляет то, что он почему-то соврал, когда в их карантинной зоне только младенец не знает, что такое «виски», и то исключительно потому, что младенцу, чтобы хорошо спал, в молоко подливают не виски, а водку.
Сейчас он делает разве что пару глотков, даже небольших, в течение которых в принципе не понимает, зачем вообще потянулся к бутылке. Для храбрости, наверное.
Лучше сделать кофе.
Кэйа роется по шкафчикам и достает ржавую кофейную банку, спички и кружку без ручки. Вода щелкает спичкой, зажигая огонек на единственной конфорке. Конфорка присоединена к газовому баллону, естественно, стоящему в комнате нелегально. Делая это, Кэйа ловит на себе взгляд — блестящий и голодный.
— Ты пить хочешь? — от его резкого разворота девчонка вздрагивает и отводит взгляд к окну. Кэйа цокает языком и старается звучать мягче. — Кли?
Кли опускает голову и делает вид, что заново заинтересовалась своей куклой.
— Кли .
Она кивает, приглаживая кукле ниточные волосы. Кэйа еще раз вздыхает и ищет, во что налить воды.
Он протягивает ей стеклянную банку. Девочка берет ее, делает пару глотков и морщится на вкус поганой, сотни раз прокипяченой воды. Кэйа фыркает. От улыбки от носа к уголку губы складывается морщина.
— Что, невкусно?
— Не-а.
Он удивлен, что обрадовался ее голосу.
Заварив себе кофе, Кэйа облокачивается задницей о кухонную тумбу и смотрит на нее.
— И откуда же ты взялась? Сядь, чего стоишь, — он кивает на диван. Кли кивает. Первым на диван отправляется ее помятый рюкзачок с плюшевой игрушкой в качестве брелка.
— Из центра, — она пожимает плечами.
— Из какого?
Кли качает головой. Кэйа улыбается, когда она кладет банку на пол и поправляет шапочку.
—Сними ее.
— Не хочу.
— Ладно.
От молчания тошнит больше, чем от кофе после виски на голодный желудок. Кэйа цепляет глазами куклу, которую она прислонила к дивану, и кивает в ее сторону.
— Красивая. Как зовут? — Кли все еще не поднимает на него глаза. Она пожимает плечом, и Кэйа за это цепляется. — Да ты что, у нее имени нет? Не дело. Назови ее.
Его бьет током тогда, когда Кли поднимает глаза.
Это не Кли, и куклу свою она никак не называет, и совершенно без разницы, знает она, что такое виски, или нет. Это груз. Отвезти из точки А в точку В вместе с оружием и таблетками. Постараться не повредить.
— Тогда Ами.
Кэйа делает над собой усилие и равнодушно пожимает плечами, показывая, что она дала приемлемый ответ.
— А это Додо, — шуршит она, беря в руки увесистый рюкзачок, и легонько поднимает какой-то пушистый шарик, брелок, служащий вместо застежки молнии. Кэйа выгибает бровь.
— Типа как тот, который из «Алисы в стране чудес»?
— Как птичка додо, — она зарывается пальцами в сваленный мех и открывает ему черные глазки-пуговки. — Птицы додо жили на большом острове, а потом туда пришли люди. А они никогда людей не видели и подумали, что люди хорошие, и не убегали от них, а потом…
— Люди их перебили, — вздыхает Кэйа. Кли легонько кивает.
Может, она не знает, что такое виски, но хотя бы понимает, что людям нельзя доверять.
Кэйа надеется, что понимает.
Кэйа рад видеть Розу, когда та возвращается. Та кивает на Кли, а Кли тут же опускает глаза и снова рассматривает свои ноги.
— Ну? — спрашивает Кэйа, следя взглядом за тем, как она скидывает со спины рюкзак и идет в левый угол комнаты.
— Этот урод говорит сидеть дома неделю.
— Чего?!
Кэйа встает и подходит к ней, резко дергает за плечо, сбивая с курса. Розе это не нравится. Роза с силой сжимает его руку и сбрасывает с себя.
Роза тоже серая, у нее тоже мятый нос. Еще у розы шрам на брови, дырка вместо верхнего зуба справа и свежие синяки. Синяки на ней всегда свежие.
— Видал, сколько вчера повесили повстанцев? Из-за них за границей теперь следят лучше, чем за своей задницей.
— А Хоффман что?
Роза делает вид, что сплевывает на пол.
— Требует втрое больше.
— Ага, а пойти на... — он замирает, вспомнив про Кли, шумно вдыхает воздух через нос и понижает голос. — А не много ли он хочет?
— Много.
— И что мы будем делать?
Роза хмурится. Сняв с дивана мятую клетчатую рубашку, она надевает ее и все-таки доходит до конца комнаты. Скрипит половица, звенит стекло — она достает пистолет из тайника в полу. Кэйа тяжело выдыхает.
— Скажи-ка, как давно мы хотим свалить отсюда?
Кэйа замирает.
— Ты рассказала об этом мне, когда мы сидели в карцере.
Роза кивает ему, поднимает на него глаза и улыбается так, как умеет только она одна, улыбается без улыбки.
— Первый день нашего знакомства. Я даже имени твоего тогда не знала, как и ты — моего. Мы сидели в этой сырой яме, и я ныла тебе про свободу. А ты слушал, и тогда я поняла, что ты тоже хочешь свалить отсюда. Всего-то и нужно, что тачка и рабочий аккумулятор, да? Рвануть на запад, все такое. И вот у нас появился шанс, Кэйа, и мне все равно, сколько солдат я перестреляю. И тебе, — она подходит ближе и пихает его в грудь. Кэйа принимает из ее руки пистолет. — Тоже.
Кэйа кусает губу изнутри, будто бы думает. Роза хочет выбраться, Роза хочет побыстрее избавиться от «груза» и снова заняться сигаретами. Роза хочет быть свободной. Он достает магазин и с щелчком пихает его в пистолет.
— Все. Собираемся. Эй, Кли, — зовет он, и девочка, которая упорно делала вид, что ничего не слышит, подняла на него голову. — Мы выходим через два часа.
***
Через два часа по улицам Бостона медленно расползается закатное зарево. Не слишком рано, чтобы не поймали при дневном свете. Не слишком поздно, чтобы не обвинили в нарушении комендантского часа. Достаточно людей, плетущихся с работы в свои скудные убогие дома, чтобы слиться с окружением, но не слишком много, чтобы слишком много глаз обратили на них внимание и смогли, в случае чего, указать пальцем туда, где они проходили.
Поимка за нарушением комендантского часа означает пытки. Пытки означают признание себя «Цикадой».
Признание себя «Цикадой» означает виселицу.
Они идут переулками, все трое в грязных рубашках и джинсах, с рюкзаками, набитыми всем, что может понадобиться в дороге. На выходе к улице Роза останавливает их вытянутой рукой, они ждут, пока конвой с вооруженными до зубов людьми ФЕДРы проедет мимо. Звук колес затихает. Роза идет вперед. Кли как будто этого не видит и замирает, высоко задрав голову, и смотрит на тяжелое кирпичное здание с заколоченными дверьми. И Кэйа, отвлекшись от дороги, случайно наступает ей на пятки.
— Не тормози, — шипит он. — Чего встала?
— Извини, — отвечает Кли, понурив голову и продолжая идти. Она говорит едва слышным шепотом, и половину слов Кэйе приходится додумывать за нее. — Я просто никогда такого не видела.
Кэйа недоуменно вскидывает брови.
— Дома, что ли?
— Угу.
— А, ну… Это многоквартирный дом. Там живут люди. Тебя в такой же привели, и мы с Розой жили в таком же. Неужели не поняла? — раздраженно договаривает он и затихает, когда видит, как Кли мотает головой в ответ. — Откуда ты все-таки?..
Кли не отвечает.
Они ничего о ней не знают. Все, что им сказали, это что до Вашингтона она должна добраться живой, а если точнее — быть доставлена.
Кэйа с Розой не привыкли задавать лишних вопросов.
Объявление о начале комендантского часа режет слух, когда они достигают одного из узких тоннелей на юго-западной стене. После вспышки вируса карантинные зоны быстро обнесли огромными бетонными панелями, над которыми водрузили венцы из колючей проволоки, а по периметру расставили стражей в бронежилетах, чтобы никто не зашел и не вышел без ведома местного главы. Неприступная крепость, стена, защищающая их покой уже как добрые двадцать лет, символ выживаемости рода человеческого и одновременно его же отчаяния. Выход один, и он навеки закрыт, если не считать канализационные трубы, в которые никто, разумеется, не полезет просто так.
Роза с Кэйей тоже никогда не лезли в них «просто так». У них всегда есть какое-нибудь дело, срочное или не очень, поддельные документы и пара сигарет, отведенные специально, чтобы порадовать их любимого сторожа. Несмотря на подготовленность, эту часть пути они оба ненавидели больше всего, потому что оба по прошествии двадцати лет не перестали бояться быть пойманными.
Тоннель воняет сыростью и гнилью. Кли морщится и зажимает нос, пока взрослые, пригнувшись, аккуратно переставляют ноги и стараются не шуметь. Она это замечает, ее шаги становятся тише. В какой-то момент идущая первой Роза кряхтит и тихо спрыгивает на мокрую, хлюпающую под ее сапогами землю.
Она разворачивается и протягивает руки к Кли, ловя ее под мышки и ставя рядом с собой. Кэйе такая помощь не нужна. Кэйа оказывается на земле, когда они вместе проходят вперед.
Воздух вне карантинной зоны такой же, как в туннеле, ведущем на свободу — затхлый и гнилой. Чтобы вдохнуть полной грудью, им надо пройти еще около пятисот шагов, самых опасных и нервных каждый раз, когда они выбираются пополнить схрон. Поэтому, когда им в лица внезапно бьет фонарик, ни Кэйа, ни Розария особо не удивляются.
— Стоять! Держать руки над головой, чтобы я их видел! — кричит им черный человек, направляя в их сторону оружие и ослепляя светом фонаря.
Кэйа переводит взгляд на Кли и видит испуг, который пронизал ее вместе со светом и голосом страшного человека. Он легонько толкает ее в плечо, чтобы, как и они, подняла руки вверх.
Офицера, как и многоквартирный дом, как и виски она видит впервые.
Поняв, кого взял, Хоффман опускает винтовку, но почему-то не спешит обругать их за испуг и протянуть руку за своей долей.
Вместо этого Хоффман обходит их и по одному ставит на колени, потому что на деле это оказывается вовсе не Хоффман.
— Сученыш, — шипит Роза, слушая про «нарушение устава». — Он нас сдал.
Черный костюм ее не слышит, продолжая надрачивать на пункты сто восемьдесят восьмой статьи.
— Хоффман про вас говорил, — неожиданно произносит он, и его ядовитый фонарь внезапно бьет им в лица.
— Значит, ты знаешь, кто мы такие.
Кэйа не спрашивает, а утверждает, пока офицер прикладывает к его шее прибор для обнаружения инфицированных. Он шипит от тонкой, но грубой иглы, они молчат ровно минуту, пока не слышат дружелюбный писк и не видят зеленое свечение.
— Знаю.
— Что ты хочешь? — произносит он под тихое шипение Розы, которой тоже вонзили в шею иглу.
Они молчат ровно минуту, пока не слышат дружелюбный писк. И пока не понимают, что новоявленный защитник порядка не знает, как их о чем-то попросить.
Почти одновременно Кэйа и Роза закатывают глаза.
— Таблетки? — она смотрит вперед. Кли жмурится и съеживается, когда солдат подходит к ней и грубо дергает за руку. Она начинает вырываться, она напугана и готова завизжать, и Кэйа сжимает до скрипа зубов челюсти. Если дернется, застрелят, как бешеных лис. Всех троих.
— Мгм.
Ровно минуту они слушают ее хлипкое, шумное сопение, пока прибор не пищит третий раз.
— Новичок? — усмехается Роза, когда он поднимает ее за локоть и резко врезает в стену лицом. — Что тебе надо, не спать три смены? Или чтобы стояло три смены? —она дергается, когда солдат залезает в задний карман ее джинс. — Эй, ты куда лезешь?!
Однако тот лишь достает из него замшелую книжечку в пластиковом пакете.
— Герта.
Роза не реагирует. Она не двигается, когда так же брутально на первый взгляд он прикладывает Кэйю к стене и так же бессмысленно лазает по карманам. Достает завернутые в бумажку сигареты. Рассматривает. Сует к себе.
— Легче. Это личный запас, — Кэйа пытается улыбнуться, прижатый щекой к стене. Он сжимает челюсть, когда тот называет его имя.
— Алан.
Когда он подходит к девочке, одергивая ее, словно она уже взрослая, у Розы и Кэйи в головах щелкает почти одновременно: у Кли нет документов.
Скорее всего, это очередная вещь, о существовании которой она не знает.
Хоффман — хороший. Хоффман бы и глазом не повел. Возможно, ради приличия он бы проверил, не заражены ли они, прекрасно зная, что Кэйа и Роза меняют имена раз в три месяца. Насколько правильным был новоявленный вертухай, непонятно. Поэтому Кэйа решает смягчить тон.
— Слушай, друг, — выдыхает он, слыша, как тот дергает Кли, и та вскрикивает. — Давай оставим это. Если ты от Хоффманна, знаешь, что документы — это…
— Заткнись! Кто она?
— Племянница.
— Где ее документы?
Молчание.
— Она не из карантинной зоны.
— Она отсюда! Просто документы…
— По закону четыре-двадцать-пять третьей статьи каждый гражданин карантинной зоны обязан иметь при себе документы и предоставлять их, если представитель Федерального агентства по урегулированию стихийных бедствий того потребует, — чеканит он, и с каждым словом Кэйа все четче ощущает свой охотничий нож, висящий у него на ремне. — При невозможности предоставления документов гражданин становится нарушителем общественного порядка с вытекающими из этого статуса последствиями. Пока не будет проведено дополнительное расследование…
— Ну так и расследуй, гандон! — срывается Роза, и от этого становится только хуже.
Он отпускает плечо Кли, и та остается стоять, прильнувшая к стене. Скосив глаз, Кэйа смотрит, как она всхлипывает, кусает нижнюю губу, а та срывается с зубов. Как в свете фонарика блестят на щеках слезы.
Дальше он слышит щелчок.
Роза вроде орет, что Кли же не заразная, что по кодексу, на который он так надрачивает, ее следует отвести к руководству и сделать документы. Кли плачет в голос, так хлипко, царапая от отчаяния стену — она так долго держалась, что сил на то, чтобы стойко принять свою смерть, у нее больше нет.
Кэйа все еще страшный и высокий, и два солдафонских шага для него — как один. От движения его винтовка дергается, выпрыгивает из рук и виснет на теле, на модном, прочном ремне. Он его уже не держит, он хватается за горло и нож, воткнутый точно в щель между бронежилетом и головой.
Солдат булькает, ноги подкашиваются, когда с хлюпающим звуком Кэйа достает нож из его шеи и вновь бьет, и еще раз, и еще, и дальше он уже не чувствует, что бьет, что сзади Роза закрыла глаза Кли и что та ревет почти в открытую, но все еще тихо. Потому что Роза приказала молчать и не смотреть.
— Все, Кэйа, хватит! — снова приказывает она. А Кэйа, весь красный, уже не помнит, сколько так стоит. Он дышит тяжело, вдыхает соленый, сгнивший воздух. Выпрямляется — скрипит в спине. Высокий. Страшный.
— Надо уходить.
Они оставляют тело солдата там, куда он упал. Роза дергает Кли за руку, чтобы та шла быстрее, а Кэйа на них не смотрит и о них не думает.
— Я знала, что не надо было соглашаться на девчонку, — цедит она сквозь зубы. — Ты слишком мягкий, чтобы думать рационально, когда надо.
— Слушай, он нас чуть не застрелил!
— Он чуть не застрелил ее ! — Кэйа оборачивается и стреляет в Розу таким разным, уродливым взглядом. Роза поджимает губы. Она не может злиться на него в открытую.
Он никогда не рассказывал ей всю историю, но она знает наверняка, что, когда все началось, двадцать лет назад, к карантинной зоне он бежал не один.
— «Отвези груз к "Цикадам" в Вашингтон. Не потеряй и смотри, чтобы все прошло гладко». Забыла? — говорит он так, что всем становится понятно: это — не то, чем он руководствовался, превращая солдата в фарш.
Он еще раз смотрит на Кли, а та спешит спрятаться от его глаз за спиной Розы, сжимая ее руку. Роза молча просит ничего не говорить. Кэйа молча призывает идти вперед.
Они покидают бетонную стену с колючей проволокой и бездыханным телом, чью кровь уже бегут пить местные паразиты. Покидают воздух, затхлый, дерьмовый воздух, в котором то и дело чувствовался запах гари и сожженных тел. Дальше — та же гарь, но с холодным ветром и акрами разросшегося леса.
Жаль, что гарь не является единственной для них с Розой проблемой. И все же, Кэйа надеется, что проблем на своем пути они повстречают меньше обычного.
Оставленное ими тело смеется вслед его мыслям.