Archive of Our Own

«Везувий» бурлил, громыхал и кипел, будто вознамерился оправдать свое название и превратиться в маленький, но яростно извергающийся вулкан. Впрочем, ничего необычного в этом не было: все портовые таверны (они же чаще всего и бордели) были именно такими и походили одна на другую, будь то чопорный Великий город, неверный Константинополь или разухабистый веселый Марсель. Однако Неаполь, словно отыгрываясь за тяжелые годы прошлого десятилетия, а то и, после Фонтенблоского договора, опасаясь их возвращения, гулял как-то особенно бурно. А также особенно непристойно: даже много чего повидавший Пенелон время от времени, случайно бросив взгляд в какой-нибудь темный угол, прятал глаза, а Дантес и вовсе засунул нос в кружку с вином, будто вознамерился в ней утопиться. Леклер повернулся так, чтобы остальные его не видели, и неодобрительно и демонстративно покачал головой: молодому и недавно повышенному до помощника капитана человеку следовало бы проявить больше твердости характера. Ребята уже, оставив окружающий спектакль ради представления во всех смыслах более близкого, начинали тихонько посмеиваться. Ведь морскому волку мало бесстрашно смотреть на рифы и грозовые тучи в открытом море — надо еще и не дрогнув встречать многозначительные зовущие взгляды полуголых девиц и юных ганимедов. Дантес заметил его движение и прекрасно все понял: вынырнул из кружки — правда, все еще глядя в столешницу, — и, судя по морщинке между бровей, принялся лихорадочно придумывать, что бы такое сказать. Леклер решил было ему помочь, но его опередили.

— Вольность нравов революционных эпох заставит Ренессанс покраснеть за свою чопорность, — с приятнейшей улыбкой возвестил обычно не склонный к подобным рассуждениям Данглар. — Вам, Дантес, еще не доводилось видеть ничего подобного.

Тот немедленно вскинулся:

— Вот уж не знал, что вы настолько старше меня, господин Данглар. Еще немного, и я подумаю, что вы уже достигли того возраста, когда остается только вспоминать былые победы. Если они были, конечно.

Теперь настал черед Данглара скрипеть зубами и лихорадочно сжимать кулаки. Ребята одобрительно заулыбались: ершистость Дантеса им была по душе, однако Леклер заставил себя вмешаться.

— По-моему, вы ошиблись эпохой, Данглар. Очевидно, революции уже в прошлом. Союзники, — как мог спокойно произнес он это слово, — об этом позаботятся.

Сказать по правде, окружающая действительность скорее подтверждала правоту Данглара, как будто все, и прежде всего именно Неаполь, чувствовали, что ничего еще не кончилось и уж, во всяком случае, ничего не закончится Эльбой. Впрочем, в этом вопросе Леклер не мог считаться беспристрастным судьей. Но, как он и думал, Данглар не стал вступать в дискуссию, поскольку она его совершенно не интересовала, и, снова приятнейшим образом улыбнувшись, зашел с другой карты.

— Надеюсь, они позаботятся и о том, чтобы изменить названия заведений в этом городе. Половина местных таверн бравирует Везувием, будто о его существовании нужно напоминать. И ладно бы только в порту… — тут Данглар, явно собиравшийся упомянуть безрассудство моряков, понял, что зарвался, и прикусил язык.

Вообще-то, щеголять образованностью (ну или тем, что Данглар полагал таковой) в обществе моряков было чревато, хотя Дантес, для которого эти слова и предназначались, равнодушным не остался, поскольку был очень любознателен. Собственно, это была одна из причин, по которой Леклер выделил его среди остальных матросов и рекомендовал Моррелю его повысить, закрыв глаза на неприличную молодость.

— Бравируют? Мне казалось, благодарят, — неожиданно вмешался Гомар. Тот в облаках никогда не витал и никогда не интересовался тем, что не несет для него практической пользы, но не стеснялся задавать вопросы. При немного других обстоятельствах Леклер, возможно, выбрал бы именно его своим преемником.

А ребята, между тем, заговорили все разом. Впрочем, оно и понятно: правильно понимать своеобразное наречие, смесь несколько языков, на котором говорило все северо-западное побережье Средиземного моря, им было необходимо именно с практической точки зрения.

— «В тени» — это «благодарят», по-вашему?

— А разве не «под сенью»?

— Да бог с вами! После последней-то катастрофы. Они бы уже сами переименовались.

— Я, скорее, соглашусь с Гомаром.

— Может, проще спросить неаполитанцев?

— Неаполитанцев или неаполитанок?

— На самом деле, — неожиданно для самого себя вмешался Леклер, — если я только не ошибаюсь, можно понять и так, и так. Во всяком случае, это было бы логично.

— Логично? — неожиданно заинтересовался Гомар, на полсекунды опередив загоревшегося Дантеса.

— Конечно. — Леклер, в отличие от того же Данглара, мог себе позволить прихвастнуть полученными в наполеоновских походам обрывочными знаниями, ибо достаточно много для этого сражался, однако в настоящий момент он ни о чем таком не думал, и просто искоса поглядывал на восхищенно внимавшего ему Дантеса. — Почти две тысячи лет назад Неаполь был всего лишь деревушкой, стоящей в стороне от имперской дороги, которая проходила через Помпеи. Но извержение Везувия уничтожило Помпеи, и Неаполь начал стремительно расти и богатеть. Любое, сколь угодно разрушительное, событие несет кому-то благо, пусть и случайное.

— У любой тучи есть серебряная подкладка, — пробормотал себе под нос Пенелон.

— Неаполь всем обязан именно Везувию, — продолжил Леклер, — но тот по-прежнему опасен и, вероятно, может в любой момент уничтожить то, что когда-то создал. Возможно, — он искоса взглянул на Дантеса, — Господь даже сочтет это справедливым.

— Как вы правы, капитан! — быстро вмешался Данглар. — События последних лет нам, французам, уже доказали вашу правоту. Ведь поражение Наполеона оказалось благом для Бурбонов.

Обычно Данглар избегал упоминать это имя, но сейчас он был достаточно пьян и достаточно зол. То есть зол еще сильнее, чем обычно: он невзлюбил капитана с тех пор, как тот начал отличать молодого Дантеса, однако на трезвую голову слишком боялся с ним связываться. Теперь же ему удалось вывести Леклера из себя.

— Тем более Везувий был колыбелью Спартака. — Дантес под столом положил руку Леклеру на бедро, будто сдерживая, словно начавшуюся заводиться лошадь. — По крайней мере, так я слышал. Не от вас ли, капитан?

— Так говорят в Риме. — Леклер поблагодарил Дантеса взглядом. — В Капуе Спартак и его гладиаторы были всего лишь кучкой разбойников, грабивших загородные виллы, а на Везувии, разбив претора, они превратились в армию, с которой Риму пришлось считаться.

— Не слишком удачливую армию, как я слышал, — все не унимался Данглар.

О Спартаке Леклер мог говорить легко, если, конечно, исключить тот факт, что знал он об этом куда меньше, чем делал вид. Но Дантес тоже не желал униматься.

— Защитники правого дела, сударь, не могут быть неудачливыми. По крайней мере, в глазах Всевышнего.

Остановить набиравшую обороты перепалку, как это часто бывает, удалось женщине: какая-то девица, оценившая стоимость костюма Данглара, незамысловато уселась ему на колени. Тот, под дружный хохот матросов, немедленно забыл и о Дантесе, и о капитане. Или, по крайней мере, сделал вид — что-то в его глазах заставляло Леклера предполагать, что в настоящий момент — как, впрочем, и всегда — мужчины его интересует сильнее всех женщин мира. Увы, не в чувственном смысле, хотя Леклер ненависти Данглара все же не опасался: тот был слишком труслив, до такой степени, что даже донос не посмеет на него написать, ибо капитан был все же слишком умен, слишком хорошо знал людей — и имел достаточно друзей, которые с доносчиком поквитаются. Вот написать донос на наивного Дантеса — другое дело, но на того было не за что, по крайней мере, пока, а королевский прокурор Марселя ложных доносов сильно не любил.

Довольно быстро все обзавелись спутницами и разбрелись по верхним комнатам. Леклер и Дантес ушли последними — чтобы никто из команды не видел, что компанию им никто не составлял.

— Этот человек решительно невозможен, — нарочито рассеянно заявил Леклер за закрытой дверью комнаты.

Дантес, чьи мысли уже явно обратились к другому, более приятному времяпрепровождению, нахмурил брови.

— Капитан не может вызвать бухгалтера: это не понравится господину Моррелю, который ему доверяет.

— К помощнику капитана это тоже относится, — многозначительно улыбнулся Леклер. Дантес еще не привык к своей новой должности, и Леклер старался упоминать ее почаще. Возможно, со стороны это выглядело чем-то вроде флирта, но ему было жизненно необходимо, чтобы в случае чего Дантес вел «Фараон» железной и даже, возможно, высокомерной рукой.

— Это предупреждение или приказ? — весело поинтересовался Дантес. — Вы создали меня, капитан, и, если вам угодно меня уничтожить, я покорюсь вашей воле.

Вряд ли он говорил абсолютно серьезно, однако Леклер все же спрятал довольную улыбку. На мгновение его посетила мысль и правда спровоцировать Дантеса на этот вызов, — чтобы проверить, как далеко тот готов зайти ради него. Конечно, самой дуэли он капитанской властью не допустит, поскольку даже такому наивному юноше, как Дантес, не стоит пока сталкиваться с последствиями выполнения подобных его приказов.

— Вы умны, Эдмон, — Леклер сознательно увел разговор в сторону, да еще и перешел пусть пока не на «ты», но на имена. Дантес предсказуемо вспыхнул. — Легко усваиваете новое, и у вас отличная память. То, на что Пенелону или Гомару когда-то потребовался год, вы усвоили за месяц. Место помощника капитана ваше по праву. А ваша молодость всего лишь говорит о том, что у вас впереди большое будущее.

Дантес слушал дифирамбы внешне совершенно равнодушно. Возможно, он просто к ним привык — Леклер нередко озвучивал ему эти резоны. Впрочем, так же возможно, что Дантес был менее прост, чем казалось, и навел разговор на эту тему отнюдь не случайно. Он никогда прямо не спрашивал: «Почему я?», ни в смысле карьеры, ни в смысле… гм, отдыха, и Леклер с некоторых пор боялся услышать этот вопрос, потому что уже не был уверен, что ложь, легко слетавшая с его языка будто бы в пространство, так же легко сорвется с губ в ответ на прямой вопрос. Особенно если речь зайдет не о карьере.

— Что ж, я и правда любознателен, — после продолжительного молчания сказал Дантес — и сверкнул глазами из-под полуопущенных ресниц. — Хотя, признаться, именно вы открыли мне, до какой степени. Невольно задумаешься о том, что Данглар был прав насчет вольных нравов.

Он не добавил ничего вроде: «Хотя откуда мне знать», — и теперь Леклер уже был уверен, что к имени Данглара Дантес вернулся отнюдь не случайно. Однако, неожиданно для самого себя, проигнорировал этот намек, подошел к собеседнику вплотную и открыто улыбнулся.

— Я еще слишком молод, чтобы писать мемуары. И надеюсь, что мои победы еще впереди.

А потом крепко взял Дантеса пальцами за подбородок и поцеловал в губы.

Через час даже на этих беспокойных улицах воцарилась тишина — и это тоже было привычно и знакомо. Хотя условный стук Леклер услышал бы и сквозь грохот орудий — или, по крайней мере, ему так казалось: слишком много для него значило это дело, ради успеха которого он готов был сговориться с самим дьяволом. Поскольку не соглашался с Дантесом, чье суждение, впрочем, вполне объяснялось молодостью, — одной правоты мало, нужно быть еще и победителем.

Человека, ждущего его в темном коридоре, он узнал сразу, хотя и не ожидал увидеть.

— Вы? А где господин Нуар…

— Без имен, — резко перебил его генерал Дюран. — Впрочем, тот, о ком вы спрашиваете, нынче в Париже, изображает философическое равнодушие — и исполняет обязанности президента нашего клуба.

Леклер незаметно вздохнул. Не то чтобы ему была близка чрезмерная, на его взгляд, осторожность генерала, но проистекавшее из веры в свою звезду безрассудство Нуартье волновало куда сильнее. По крайней мере, на должности президента. Оставалось надеяться, что в отсутствие Дюрана новый президент не притащит на собрание какого-нибудь офицера, чьи взгляды известны лишь из письма с Эльбы. Ведь прошло уже немало времени, а люди меняются, Леклер знал это по себе. Еще год назад ему бы нипочем не пришло в голову отправить доверенного подчиненного на невероятно опасное задание вслепую — в конце концов, на то они и доверенные. Хотелось бы верить, что не придется и теперь.

— Письмо, которое вы заберете, — продолжал между тем Дюран, — вероятнее всего, будет адресовано именно ему.

— Откуда же… там об этом известно? — невольно вскинул брови Леклер. Он знал, конечно, что не является единственным курьером Наполеона и Мюрата, — просто по срокам, учитывая невозможность использовать обычную почту, что-то не сходилось.

— Император, — только что настаивавший на особой осторожности Дюран произнес этот титул с горделивым почтением, как в былые времена; впрочем, тут же прикусил язык, — знает если не все, то очень многое. Это кит его побед. Однако кит не удержит земную твердь в одиночку, ему нужны слоны, и один из них — разумная осторожность.

— Право, ге… — Леклер запнулся на обращении, но, заметив поощрительный кивок, улыбнулся: — Друг мой, меня еще никто не обвинял ни в трусости, ни в безрассудстве.

— Как боевого офицера, возможно. Но сейчас у нас иная война, — последнее слово Дюран произнес так тихо, что Леклер не столько его услышал, сколько угадал. — Впрочем, есть одна вещь, о которой необходимо подумать в любом сражении, включая чисто политические. Преемник.

— Вы уже давали мне этот совет в Париже.

— Но вот вняли ли вы ему? Ваш арматор, например, он же родственник кого-то из преданных офицеров, разве нет?

— Прежде всего он честный коммерсант и достойный человек. Он закроет глаза на некоторые вещи, но не более. Однако за его слепоту я ручаюсь. Но вашему совету я внял.

Дюран, кажется, вопреки своему обыкновению вполне удовлетворенный этим расплывчатым обещанием, извлек откуда-то конверт, запечатанный личной печатью Мюрата. Леклер аккуратно убрал письмо в потайной карман, хотя на «Фараоне» вряд ли были люди, способные опознать этот символ. Вот печать императора — другое дело, хотя это не относилось к восемнадцатилетнему мальчишке, который если ее когда-то и видел, то наверняка не обратил внимания. Впрочем, Леклер выбрал именно его совсем не поэтому. Дантес и правда был невероятно способным моряком, однако Гомар или даже Пенелон справились бы с «Фараоном» ничуть не хуже, а Гомар, говоря по чести, давно заслужил повышение. Но они оба были слишком практичны, чтобы возить туда-сюда в обход официальной почты письма с Эльбы. Порой Леклер мучительно сомневался, что даже Дантес окажется достаточно безрассуден — или достаточно наивен, если на то пошло. Впрочем, сейчас он об этих сомнениях и не вспомнил, поскольку они всегда проходили — в постели.

Тело еще не рассталось с приятной посткоитальной истомой, однако снова ложиться на кровать не хотелось. Леклер, проводив взглядом генерала Дюрана, подошел к небольшому окну, настолько темному, что впору было поверить: до рассвета еще несколько часов. Однако Леклер достаточно часто тут бывал и знал, что в таком ракурсе небо просто загораживает дальняя громада Везувия. Грозный посланник высшей воли, сейчас он спал — спокойно и безмятежно.