Work Text:
– Юр, ну ладно тебе, – говорит Миша снисходительно, пожимая плечами. Голос низкий, но мягкий, немного даже повинный.
– Что ладно? Миш, я позвонил и попросил приготовить ужин.
Потирает сухие, опухшие глаза устало, надавливая на веки большим и указательным, а затем с усилием трет виски. Глаза от бумажной работы и недосыпа болят уже привычно, а вот голова трещать начала только сейчас, уже из-за Шибанова.
– Ну а я что сделал?!
С пол оборота заводится вспыльчивый Миша. Едва ли полноценно злиться, просто голос у него громкий, басистый, а тон привычно приказной, возмущенный — издержки профессии.
– Нормальный ужин, Миш, – Брагин говорит тихо, смиренно, уже привыкший перерабатывать собственные эмоции в показушную безразличность и стоическое спокойствие.
На столе лежит и остывает заказанная пицца. Ну а чего он ещё ожидал от Шибанова? Юра устал смертельно. Ему бы поесть по-быстрому, для галочки и в койку, а не стоять посреди кухни и ругаться, смиряя беглым взглядом то картонную коробку с вредной едой, то агрессивную шибановскую оперскую стойку.
– Ты сказал, чтоб не шаверму. Это не шаверма.
Вот тут уже цепляет, потому что это больше похоже на издевательство. Прекрасно же знал, что Юра по телефону имел ввиду. Здоровую, домашнюю еду. Теплую, только что с плиты, поданную благодарно на тарелке, а не из придорожной забегаловки у дома. Юра аж собственные слова проглатывает от такой наглости.
– Да иди ты, Шибанов, – Юра быстро разворачивается на сто восемьдесят и порывается уйти с кухни, – Придурок, – бросает еле слышно под конец, на выдохе.
Тяжелый был день, и Юру грела только мысль о вкусном ужине, приготовленном мишиными руками специально для него. Для них двоих. Чтоб вот так, вместе посидели, не в каком-нибудь кафе, скупо обсуждая трупы, преступления, мотивы, планы, вещдоки, а дома, в тишине, уюте, и чтобы никого рядом. У них и так не получалось нормально, по-семейному, еще ни разу с тех пор, как стали вместе жить. У обоих работа, тотальная нестабильность и вечная усталость.
Миша вдруг вырывает из потока секундных мыслей, ловит Юру одной рукой за напряженное плечо, а другой ловко и крепко за талию, поперек подтянутого живота, покрытого плотной тканью водолазки. К себе тянет ощутимо, уйти не дает. Юра сопротивляется, но Миша сильнее намного.
На себя разворачивает умелым, скорым движением, чтоб в любимое лицо посмотреть.
Брагин строже становится, от этого его черты лица острее видятся, гранёные, отбрасывающие резкие, четкие тени, что располосывают лицо; желваки ходят быстро под кожей и губы он складывает в натужную полоску, поджимая.
– Ну, Юрий Иваныч, ну ты чего? Обиделся что ли? – начинает Миша ласково, хриплым, добрым, низким мурлыканьем.
– Да отвали ты, – отвечает Юра и в плечи мощные упирается, чтоб оттолкнуться, отстраниться, а Миша крепко держит в захвате своими загребущими лапами, чуть ниже поясницы, совсем-совсем на границе.
– Иди сюда. Ну иди ко мне, – тянет на себя интенсивно, и у Юры руки слабеют под напором.
Миша одной рукой за талию так и прижимает, крупными пальцами пересчитывая позвонки, а вот другой за шею хватается цепко, на себя дёргает. Юра на него падает почти и тянется обнять в ответ случайно, по привычке, на автопилоте, а потом вспоминает, что он, вообще-то, зол, и что у него тоже, вообще-то, есть гордость, поэтому руки зависают возле мускулистой спины, а после в чужие бока упираются ребрами ладоней.
Мол, не буду я с тобой обниматься. Отпусти.
А Миша обнимает сильнее только, почти до хруста костей, всё долговязое тело накрепко к своему телу привязывая, фиксируя. Юра весь подбирается, шею напрягает, спину с острыми крыльями лопаток и точеными плечами с выступающими косточками. Миша думает порывистого, строптивого Юрку успокоить, а он упрямится до последнего, упирается. Обиделся. Дышит жарко, натужно, пыхтит ему в шею, ждет пока отпустит.
Миша так и делает — отпускает слегка, чтобы в следующую секунду к столу его рвануть, придерживая аккуратно за щуплые бедра. Юра уже слабее сопротивляется, поддается; оттаивает немного после объятий, чуткий до ласк.
Миша берет кусок пиццы (ещё не остыла - повезло) и прямиком Юре в рот направляет. Юра уворачивается, головой мотнув, но по-странному не отходит. К горячей, сильной груди льнет инстинктивно, пока его держат в плену мощной руки.
– Юр, да вкусно же, ну че ты?
– Миш, у меня язва, – отбивает слабо его руку с куском пиццы, брови хмурит показушно зло, напрягает, к переносице сводя, и морщится, будто Миша ему гадость редкостную предлагает. На самом деле, это действительно важный аргумент. Первопричина. Потому что Юре нельзя опять в больничку слечь, дел много важных в производстве, а отдел без него пропадет.
– Была. А от одного раза ниче не будет. Ну давай, Юрий Иваныч, всего кусочек.
Касается куском тонкого хрустящего теста с начинкой его губ, тычет, и Юра думает, что проще уже подчиниться, а не отбрыкиваться. Миша ведь тоже упрямый; ему если в голову чего взбредёт, любое безумство, он не отстанет.
Юра демонстрационно закатывает глаза, языком цокает, ловит своей изящной ладонью мишино запястье, чтоб его руку зафиксировать, и откусывает самый краешек. Вкусно оказывается действительно. Юра на языке смакует, ощущая как скапливается слюна; он до этой секунды, кажется, вообще не осознавал, что настолько голоден.
Весь день на ногах, весь день по городу мотался, ни одной свободной секунды, даже на легкий перекус. Чувствует, что все его рецепторы расплываются в наслаждении, когда он мишину руку уже двумя своими держит, делая еще укус. Жует, глаза прикрывая, уже почти готовый издать стон праведного удовольствия.
Язва и Миша, который элементарной просьбы выполнить не может, отходят на второй план, когда Брагин из мишиных пальцев кусочек бережно вытягивает. Хотя Миша, он может поклясться, готов был Юру со своих рук хоть целыми днями кормить, особенно если он вот так цепляться будет.
– Говорил же, вкусно. А ты "фу, Миша, у меня язва, придурок". Я те, кстати, это припомню, Брагин.
Но Брагин его болтовню недовольную в пол уха слушает, небольшой треугольный кусочек доедая. Желудок юрин ликует, когда его обладатель, наконец-то, соизволяет хоть что-то за день в него забросить. И еще просит. Юра теперь мягко на стул опускается, выпутываясь из кольца мишиной руки, и берет еще, картонную коробку ближе к себе подвигая.
– Не, ну я тебе удивляюсь, Брагин. Ни тебе спасибо, ни извинений, ни благодарности. Я что, не заслужил, что ли? Хоть бы раз...
Договорить свою пламенную речь Миша не успевает, слова утопают в юриных губах со вкусом пиццы.