Work Text:
— Да он, должно быть, уже планирует, как первым объявит о смерти святого отца прямо на площади Святого Марка!
— Если бы кто-то убил святого отца, это точно был бы…
— Может быть, нам стоит поторопиться с заявлением?
— Извините, — перебил Томас. Он даже не совсем понимал, кого именно сейчас перебивает — столько у них всех было слов: и у Альдо, и у Джо, и у Джошуа, у его зычного, густого голоса. — Извините, мне нужно выйти на улицу. Небольшой перерыв, и я вернусь.
Альдо спросил, пойти ли с ним, и Томас покачал головой. Они вернулись к обсуждению. Вслушиваться Томас нарочно не стал, чтобы не споткнуться об обилие слов. Все переживали по-своему; он не сомневался в горе своих коллег, и у него не было ни единого права судить их. Но у Томаса сейчас подходящих слов не было совсем, а от заполнения внутренней пустоты чужими становилось только хуже.
В конце концов, все они — без исключения — были только слабыми людьми. Лишнее напоминание.
Низкое серое облако ползло к собору Святого Петра. Шпиль вспарывал облачное брюхо, и казалось, что из разреза вот-вот крапнет мелкий дождь, раскинет капли по тёмной траве и пруду с папскими черепашками. Но Томас был в Ватикане, а не в Англии. Здешние тучи несли в себе небесную влагу куда реже.
Мелькнула трусливая мысль: может, он забыл личный телефон дома, впопыхах собираясь к умирающему папе? Но нет, он лежал в кармане: старенький смартфон с быстро разряжающейся батареей и экраном, чуть ли не вполовину меньше, чем у современных моделей.
Когда нападёт отчаянная слабость и Томас почувствует, что ему пора на ту сторону держать ответ за свою земную грешную жизнь, следует первым делом уничтожить этот телефон. Иначе его личные дела непременно обретут лишних свидетелей — не по злому умыслу, а просто так сложится, Томас знал.
И в католической церкви разразится сексуальный скандал, какого свет ещё не видывал.
Томас долистал до нужного контакта. Представил: как отправил бы сообщение с тем самым вопросом. “Это же не из-за тебя умер святой отец?”. Как потом оправдывался бы: “Я должен был исключить все версии, ты же понимаешь”.
И он бы понял. Самое дурное и тяжкое было то, что он действительно понял бы. Гоффредо Тедеско обладал множеством неприятных черт, в том числе и такая затесалась — он всё понимал. Что нужно и что не нужно. Всегда, без лишних объяснений. Томас вздохнул и потёр лоб.
— Да.
— Тебе сообщили о смерти раньше, — сказал Томас, не задавая вопросов. Гоффредо Тедеско хмыкнул в трубку. Он хорошо представлял себе венецианский дворец сейчас: Гоффредо стоит посреди одной из пышных зал, полностью одетый, возможно, даже с дзуккетто на голове. Зажимает трубку плечом (широким, большим, сильным плечом), а в пальцах зажата красная электронная сигарета. И ни тени печали на лице.
— Возможно. Ты хотел рассказать мне первым?
Чего хотел Томас? Когда он торопился в Ватикан, желания были ясны и прозрачны, как ручей в летнем лесу: завершить свою усталую жизнь и обменять её на жизнь папы. Несбыточные, но истовые желания. Сейчас Томас уже ничего не знал и не думал.
— Мы готовим официальное заявление. — И вдруг вырвалось: — Затем я начну готовить конклав. Это моя работа, провести конклав должным образом, но… Я не думал, что придётся. Что я буду его проводить.
Вырвалось само собой — утомлённое, обречённое, тяготившее Томаса, оказывается, всё это время. Он посмотрел на окна Санта Марты. Те трое как будто бы уже соперничали за папство, а Томас заранее чувствовал себя уставшим. И почему святой отец решил, что из него выйдет хороший менеджер?
— Томазо.
Он промолчал, борясь с желанием отключиться, не прощаясь. Как это, собственно, сделал Гоффредо в их публичном разговоре пять минут назад.
— Хочешь, я приеду? Ненадолго! Эхма, в нашем возрасте сложно так носиться из города в город. Но сутки или двое могу выделить, Томазо. Если ты хочешь, caro. Я приеду.
Телефон словно раскалился в руках, несмотря на погоду и на осень. И на кромешный холод Санта Марты, где на узкой кровати лежало тело святого отца. Томас закрыл лицо свободной рукой. Он хотел… Он хотел не проводить конклав. Но он будет это делать. А всё остальное — важно ли?
— Я ценю, — тихо сказал Томас. Между Римом и Венецией как будто протянулась тонкая, почти невидимая нить, и он ощущал её сразу сердцем и разумом. Звенящее напряжение отдавалось в ушах. — Но тогда меня могут заподозрить в том, что я способствую твоему восхождению на папский престол. Не стоит. Не будем друг друга компрометировать. Сейчас везде будет пресса, а общественное мнение и так…
— О, Томазо. Конечно. Ты всегда очень беспокоился о том, что вокруг подумают и в чём заподозрят. Увидимся.
Всё.
Патриарх Венеции приедет уже только по официальному приглашению в официально установленные сроки, и у самого Томаса не будет ни минуты свободной — что уж говорить о часах, отмеченных на дорогу из Рима в Венецию. Так близко, так далеко. И когда Гоффредо Тедеско, кардинал епископ Венеции, прибудет в Рим на конклав, они будут представлять разные фракции. Фракции противоборствующие, непримиримые, страждущие диаметрально противоположных целей.
Томас посмотрел вверх; небо темнело бездонной пучиной. Рабочий день сегодня начался ночью, и так тому и быть, раз воля Его такова. Некрасиво, старчески покряхтев, Томас поднялся со скамьи и пошёл обратно на работу.