Chapter Text
can't you see we need some time?
and we all sit around the fire,
we feel a little warmer now
and we all sit around the fire,
we feel so much better now!
hollow coves, 'The Woods'
головы превратились в тыквы.
так ненавязчиво, как по волшебству: головы-тыквы взорвались сладкими семянами и слёзной мякотью, закружились по бездне, рухнули об землю и раскололись надвое. мальчики снова стали мальчиками.
какое облегчение (могло бы быть, но).
но мятых тыкв, размозженных на оранжевые кляксы, было всего четверо. пятая осталась целёхонькая, там, далеко-далеко — среди мёртвых мертвецов и огненных огоньков. бомгю ощутил сразу два отвратительных чувства — снова отсутствие руки и впервые горечь утраты. он знал, что его сердце — разбитое, кажется, — уже никогда не соберётся во что-то работающее, живое. так и останется лежать осколками где-то в ногах. может быть, ему стоит закопать его вместе с оторванной рукой глубоко под землю.
найти бы руку.
найти бы хоть что-нибудь, хоть кого-нибудь.
бомгю думает, что умер на самом деле тоже, вместе с ёнджуном. потому что он ненавидит хэллоуин отныне, и ему хочется самолично зарыть своё дрожащее тело в могиле. хэллоуин мёртв. октябрь тоже. (ёнджун мёртв. бомгю тоже.)
они вчетвером сидят на мокрой траве под ограждением кладбища. здесь темно, сыро и холодно, потому что это ночь октября, без нескольких минут первое ноябрьское утро. впервые все желают, чтобы ноябрь наступил как можно скорее, как будто дата в календаре сможет смыть все воспоминания. как будто с ноябрём кто-то оживёт.
никто ничего не говорит уже тридцатую минуту, но бомгю всё же берёт на себя смелость и с дрожью, едва слышно произносит:
— вы знаете, — голос рвётся на лоскуты; всё ненастоящее. — я буду скучать по нему всю оставшуюся жизнь.
в ночной тишине его слова кажутся такими громкими.
— до сих пор не верится, что его больше нет, — отвечает тэхён, и все мрачно кивают. тускло.
это совсем не весело. только теперь бомгю понимает суть хэллоуина. это не праздник, не день сладостей-гадостей, — ничего из этого, это день скорби, день смерти. самой настоящей, живой смерти.
скорбь по погибающему солнцу — тоска по ушедшему с ним ёнджуну. всё это похоже на сон, и бомгю уже общипал обе ноги, но так и не очнулся от тыквенного кошмара. перед затуманенными глазами всё ещё плывут кроваво-оранжевые пятна, пачкающие траву; сладкие семечки; порубленная кожура. головы-тыквы никогда не оставят его сознание в покое.
— ёнджун… — шепчет бомгю и роняет голову на колени. убеждается, что она из плоти и мышц, бьётся затылком о деревянный забор. — зачем? почему? это я должен был остаться там… я должен был.
субин, всё это время внимательно глядящий на его лицо, хрипит:
— не говори так.
— но это правда! он пожертвовал собой, чтобы мы жили, но на его месте должен был быть я. как мы теперь без него?
— ёнджун наконец-то свободен от тягостной жизни, как он всегда и мечтал, — откликается кай тоскливо. он не открывал глаза с того момента, как уселся в траву. боялся, что не увидит ёнджуна, наверное. — он хотел этого.
это звучит страшно. и больно.
— мне кажется… — бомгю мнётся. надежда страшит сильнее смерти. — что-то не так.
сокровище самайна — это смерть.
последние слова ёнджуна.
листья бесснежной вьюгой врезаются в руки, и бомгю глядит на тёмные пятна рядом с собой. похоже на кровь. на кровь, как когда она капает с носа на пол, если слишком переволнуешься или переусердствуешь. как кровь, когда ранишься бумагой прямо на уроке и боишься выйти в туалет. как кровь, которая падала с шеи ёнджуна к сердцу бомгю прямо перед падением в бездну.
как кровь с привкусом тыквенного пирога и смерти.
сокровище самайна — это смерть.
— это смерть! — осенило бомгю. он с большой осторожностью (чтобы уберечь себя от ложных грёз) проморгался и весь встрепенулся. его глаза засияли почти слезами, но это было что-то другое. как кристаллы, не слёзы; как сахар, а не соль; как жизнь, а не смерть!
субин и хюнинкай взглянули на него устало-удивлённо, непонимающе и с тусклым предвкушением; тэхён навострил уши. они-то не знали, что…
— сокровище самайна — это смерть! — объявил бомгю, вскакивая на ноги. в нём бурлила горячая кровь вперемешку с вскипающей надеждой. — я понял! я, кажется, понял!
— что? — спросил субин, чувствуя это тоже. это — оживление. может, не понимая этого, но бомгю делился с ним крупицами возрождения бестелесно, телепатически.
— ёнджун, он должен быть… он же… потому что смерть — это жизнь, понимаете?
— не очень, — ответил хюнинкай.
бомгю вдохнул побольше воздуха и затараторил:
— ведь мы были в мире мёртвых, а значит, если ты умрёшь в мире мёртвых, то ты оживёшь! понимаете? мёртвые не умирают. умирают живые. и попадают к мёртвым, ведь так? а если умереть в мире мёртвых, то ты не попадёшь к мёртвым, ты и так у них. а значит, — он глубоко вздохнул, и все мальчишки медленно засветились тоже, один за другим. — смерть в мире мёртвых — это жизнь, ведь так!
— я запутался, ты так много раз повторил «мертвый»… — пробубнил кай, но с радостью поддался оживлению вместе со всеми.
— это имеет смысл… — подтвердил тэхён, чьи белые глазницы начинали блестеть ярче прежнего. их сердца, кажется, по одному зажигались подобно фонарикам-тыковкам.
— я ничего не понял, — сказал субин. — ты говорил так быстро, а я снова плохо слышу. но я понял, что, кажется, ёнджун…
— жив! он должен быть жив! — закричали они, и тёмные улицы снова засияли, закружились теплом и конфетно-хэллоуинским ароматом, они воскресли — улицы, дороги, тыквы, радости. и мальчики вместе с ними.
и ёнджун — они молились, — должно быть, тоже.
Мертвец, Ведьма, Горбун Из Нотр-Дама и Вампир неслись со всех ног туда, где всё началось. это казалось единственным логичным решением. они постоянно оглядывались назад, цеплялись за смешные (уже совсем не жуткие) маски прохожих, надеясь выявить ёнджуна, но никто из карнавальных монстров им не был. оставалась последняя надежда — возвратиться к началу, чуть в прошлое…
…туда, где тыквы, разбросанные по городу, сказочно истекали огнём. тысяча тыквенных голов, миллион беззрачковых глаз и беззубых ртов…
пересечение улиц кишело счастливыми детьми, обмазанными медовой красной акварелью. улыбками в дешёвых пластиковых клыках. родителями, сонно раздающими тем самым детям годовые запасы конфет. листьями, которые ветер бережно сметал с дорог, вычищал для ближущегося первого снега.
но тут не было ёнджуна. Дьявол затерялся в ветре, городских тыквах, в ощущении скорой зимы, в жизни-смерти. они чувствовали его незримое присутствие каждой клеточкой уцелевших частей тела, но глаза разбегались, носы принюхивались — и никак не могли отыскать. а было ли что искать?
за секунду до того, как четвёрка сердец собиралась рухнуть и покинуть тела навсегда, рядом с ними вдруг появилась высокая женщина с тёмными-тёмными кругами под глазами. это мама ёнджуна. она плакала.
— мальчики! наконец-то я вас нашла, — и улыбалась, глотая слёзы. — ёнджун в больнице.
***
больница казалась ужасающе выбеленной и чистой до того момента, как её порог не перебежали восемь мальчишечьих ног, бездумно сметающих любые препятствия на своём пути. грязь на ботинках, порванные костюмы; листья, падающие с волос на кафельный пол, — полненькая медсестра на стойке регистрации была в ужасе и очень старалась их не пустить, но хюнинкай наступил ей на ногу (извинился вдогонку!), и они смогли убежать вперёд.
— ёнджуни только-только очнулся и сразу же попросил позвать вас, — сказала мама ёнджуна, и успела крикнуть, пока мальчики совсем не исчезли из её поля зрения: — и он попросил вас принести тыквенный пирог!
если кому-то кажется, что в мире нет ничего быстрее света, то он, увы, ошибается. кое-что есть — например, ноги мальчишек, спешащих к своему воскресшему другу поздно ночью. сила дружбы, сила света — один-ноль.
их тела и головы гудели, расплывались, горели. ёнджун… живой! правда ведь живой? он точно должен быть живым, потому что иначе, пожалуй, все четверо умрут прямо здесь, в больнице, с горелым тыквенным пирогом в руках. это будет до невозможности больно.
никто не знал, в какой палате лежал ёнджун. они могли спросить у его матери, но совсем забыли про это в тот момент. могли спросить у медсестры, но вместо этого наступили ей на ногу и умчались прочь. приходилось действовать по интуиции.
дверь в самом конце коридора была чуть приоткрыта. сообща они просунули в палату свои носы и наткнулись на подозрительную кучку из белого одеяла, сгорбленную на кровати. кучка мгновенно зашевелилась, подобралась.
— привет? — раздалось из-под одеяла робко. — с возвращением.
мальчики бросились на ёнджуна так же, как тогда, у салемского дерева, но в этот раз куда сильнее, крепче, ближе. и немного сопливее. в конце концов, они думали, что потеряли его навсегда. никто не будет смеяться над слезами. кроме ёнджуна:
— ну всё, всё, хватит. вы, плаксы, отпустите меня! ай, я же недавно только очухался! ладно, я тоже скучал. серьёзно, сядьте уже нормально, вы меня раздавите!
одеяло сползло к ногам, и они, рассевшись по краям больничной кровати, смогли рассмотреть его бледное, помятое, но очень живое лицо, а ещё плотно забинтованную шею.
— я тебя ненавижу, — засмеялся субин, вытирая слёзы запястьями. — и люблю. какой ужас.
— и я вас люблю, — ёнджун поморщился. — звучит правда ужасно. вы принесли пирог?
хюнинкай закивал и поставил пирог, завёрнутый в фольгу, на тумбочку рядом с кроватью. палата словно расцвела.
— он немного подгоревший, — предупредил он и аккуратно улёгся головой ёнджуну на грудь. поистине особенный день, раз кай сам тянется за прикосновениями. — просто он был последний, все нормальные уже раскупили, а мы очень торопились.
тэхён счастливо объявил:
— твоя мама святая. святые всегда приносят людям добрые вести.
— не знаю, — ёнджун погладил кая по волосам, и тот замурчал. — а кто тогда приносит новости про конец света и всё такое?
— ёнджун, заткнись, пожалуйста, — попросил бомгю и, собрав всю смелость в ладонь, крепко сжал его руку. — не порти момент, а то я тебя и правда возненавижу.
— у вас есть все основания, — ёнджун вдруг заговорил серьёзно, и кай отпрянул от него. — я рад, что вы целы. и что я цел. простите меня. пожалуйста. вы простите?
— никогда, — тэхён широко улыбнулся и щипнул его за нос. ёнджун зашипел, и мелкие морщинки солнечно расползлись по его лицу. всё становилось прежним.
— спасибо. я обещаю так больше не делать. ну, знаете… не умирать.
всё становилось прежним, и даже немножко лучше.
— я правда собирался остаться там, — продолжил ёнджун, тупя взгляд под прицелом друзей, путаясь в нитях слов. — казалось, что всё хорошо, потому что я не слышал этих ужасных голосов в голове. но потом вы все прыгнули, и я… я до последнего колебался, потому что бомгю попался самайну, и я не знал, получится ли у меня обмануть его. я даже не знал, правильно ли понял суть игры. жизнь, смерть, все дела… и я не мог сказать прямо, потому что самайн мигом всё понял бы. поэтому я сказал тебе, — он посмотрел на бомгю, и грустно-робкие улыбки наползли им на лица сами по себе. — про сокровище. самайн сам рассказал мне об этом. и я много думал, и в итоге просто понадеялся, что не ошибся, что всё получится. получилось. умереть в мире мёртвых — значит ожить, об этом я сам догадался.
— ты не представляешь, — кай крепко-крепко сжал вторую ёнджунову руку в своих тёплых ладонях. — что бы с нами было, останься ты там. так что, ёнджун… спасибо, что ты вернулся.
— я чувствую себя умирающим сейчас, перестаньте драматизировать, — ёнджун с усмешкой закатил глаза, но сам же добавил: — но если серьёзно… я правда не хочу вас оставлять. и рад, что не оставил. это была бы самая большая ошибка за всю мою жизнь.
субин, улыбавшийся до этого, вдруг будто что-то вспомнил и нахмурился. спросил осторожно:
— а сейчас… ты слышишь голоса?
ёнджун чуть ослабил хватку рук.
— сейчас — нет. они как будто… померкли? из-за вас, наверное, придурки. но я слышал их как только проснулся. они были тише и слабее, — он фыркнул. — вымотались, наверное.
— хорошо, — выдохнул субин.
— вы лучше скажите, как вы? вам, конечно, многое пришлось из-за меня пережить.
ёнджун попытался улыбнуться не виновато, но у него не получилось, и бомгю крепче стиснул его руку. он очень ловко при этом избегал ёнджунова взгляда.
— и пережили бы ещё раз, если понадобилось бы, — уверенно заявил тэхён, и всё мальчики закивали макушками, как игрушечные обезьянки. — хоть сто раз, хоть тысячу. мы же друзья, ёнджун, как ты не понимаешь? с нами все в порядке, если с тобой тоже.
— я бы вас обнял, — проговорил ёнджун, и бомгю, кажется, увидел ярчайшее свечение в его глазах. захотелось засветиться для ёнджуна в ответ. — но, во-первых, мне сейчас неудобно двигаться, а во-вторых — это слишком слащаво. в общем…
— мы поняли, не утруждайся, — хихикнул кай, и в ту же минуту они услышали в коридоре шаги, стремительно увеличивающиеся в громкости. стены в бесплатных больницах удивительно картонные, и впервые это являлось чем-то хорошим.
бомгю тут же юркнул под кровать, распластавшись на полу, и дёрнул простынь вниз. услышал, как ёнджун болезненно простонал. он думал, что они все собираются спрятаться, но через пару секунд, когда дверь в палату отворилась, он понял, что никто, кроме него, не спрятался.
— это ещё что такое? — прогремел грозный женский голос. — вы как…
— а мы уже уходим, не ругайтесь! — уверил хюнинкай. — занесли другу пирог.
— он жить без него не может, представляете? — воскликнул тэхён совершенно неубедительно. бомгю готов был поклясться, что он при этом ещё и драматично руками развёл. актёрская игра у него никудышная. даже у четырнадцатилетних гениев должны быть свои слабые стороны.
— всё-всё, уходим! ёнджун, пока! до свидания!
пол загромыхал топотом, дверь открылась, потом так же быстро захлопнулась. ёнджун, кажется, о чём-то говорил с врачом — так тихо, что не разобрать. когда через минуту все звуки стихли, бомгю осторожно высунул голову из-под кровати. наткнулся на смешное лицо ёнджуна:
— знаешь, я испытываю какое-то невероятное чувство дежавю.
бомгю фыркнул и выполз из своего убежища. немного помялся, решая, что ему сейчас лучше сделать. и выбрал всё-таки остаться.
— конечно. мы ведь познакомились в больнице, — вспомнил бомгю. кровать под весом его тела негромко скрипнула. — забавно.
— и родились тоже, — ёнджун слабо улыбнулся. — и умрём, возможно, тоже в больнице.
— я не хочу, чтобы ты думал об этом, — проговорил бомгю тихо и задержал дыхание, чтобы поправить чёлку ёнджуна невесомыми прикосновениями. отчаянно желал тепла, но боялся спугнуть пламя. пальцы дрожали. хотелось быть смелым.
— да нет. я имею в виду… это даже романтично. в каком-то плане.
бомгю окаменел. он глянул на ёнджуна с превеликой осторожностью. тот улыбался — так нежно, так горячо-тепло, как во всём мире умел один только ёнджун.
может быть, бомгю понял, что влюбился, когда ёнджун впервые улыбнулся ему вот так вот. на самом деле, бомгю подозревал, что влюбился в ёнджуна потому, что это ёнджун. разве могло бы быть иначе?
— что ты сказал?
— что это романтично, — повторил ёнджун почти спокойно. волнение в нём выдавали только руки, играющие с краем одеяла. — если мы умрём в больнице. вместе. это, считай, наше особое место.
— да, — бомгю отвернулся и с наслаждением расчувствовал немного счастья, немного смущения, немного любви. — это было бы славно. ну, умереть вот так вот. вместе. в нашем особом месте. ну… ты понял. и правда романтично.
— да. это славно.
он замолчал и перестал дёргать одеяло. вместо этого аккуратно дотронулся до руки бомгю, кончиками пальцев к кончикам пальцев, пуская по обоим телам фееричный электрический заряд. запахло горелым. хотя, может, это от пирога; но бомгю думалось, что из-за оголённых проводов, на которые подменили их с ёнджуном вены. кровь обратилась в такие же оголённые чувства.
ёнджун добавил:
— но сначала мы немного поживём, и это тоже будет славно. или не немного. можем жить сколько захочется. знаешь, зачем я попросил принести тыквенный пирог?
бомгю помотал головой. он не мог разговаривать — улыбка до самых ушей, кажется, сейчас собиралась треснуть на его лице и превратиться в кроваво-любовное безобразие.
— тыквы прогоняют голоса. после всего произошедшего это довольно забавно, да? они их как будто отпугивают, и становится чуточку легче. ты тоже. отгоняешь их. голоса, я имею в виду. не знаю, почему так, но сейчас, когда у меня под боком ты и тыква в подгоревшим тесте, мне безумно хочется жить. останешься ещё ненадолго?
— я останусь навсегда. ну… если можно. а можно?
— можно.
щеки пылали невероятно. ярче горящих тыкв, фонарей и салемских огней. щеки пылали примерно так же, как и бьющееся часто-часто сердце. ещё немного, и начнётся пожарище.
— бомгю.
— а?
— мне кажется, я тебя поцелую.
— а, — что ж, это всё меняет. сердце теперь не просто пылало — оно давилось в извержённом вулкане, но бомгю совсем не возражал. он всегда любил жару.
и он абсолютно точно не возражал, когда ёнджун потянул его за ворот футболки и поцеловал мягко, сливочно, адски хорошо. как и полагается Дьяволу. как и полагается целовать Мертвецов.
нет, не так. как и полагается живым мальчикам целовать живых мальчиков.
ещё пара таких поцелуев, и бомгю, пожалуй, сможет рассказать ёнджуну, какое будущее их ждёт. умереть вместе тридцать первого октября две тысячи какого-нибудь нескорого года в их собственном домике на окраине осеннего леса, все дела.
в любом случае, это хэллоуин, тридцать первое октября, девочки и мальчики! хотя, может быть, уже и нет. может быть, это первое ноября, а может, десятое июля. кого заботит, какой это календарный день?
бомгю подумает об этом позже. а сейчас — целоваться.