Work Text:
Но я знаю, остался в душе у меня
Твой далекий и ласковый свет.
Ведь никто никогда, ведь никто никогда
Не любил тебя так, как я, не любил тебя...
Алена Свиридова - Никто никогда
На маленькой тумбочке тихо, с какой-то почти ностальгической хрипотцой пел старенький радиоприемник. Потертый, с парой давно запавших, выцветших кнопок. Мелодия отскакивала от стен, терялась в складках штор и покрывал, ворсе ковра. Кружила в воздухе вместе с пылинками, смешивалась с тихим эхом, суетливого города. Рим гудел где-то там за воротами площади, близкий и далекий. Томас при всем желании не смог бы разглядеть его из окна, но он жил здесь так долго, что даже с закрытыми глазами с легкостью мог представить себе суету ночного города, и не далеко ушел бы от правды. Это была ленивая мысль. Весь он был ленивым и каким-то почти бескостным. День выдался долгим и суматошным, и было хорошо вытянуть ноги, подставив лицо уходящему солнцу. Дневной жар постепенно сменялся приятной вечерней прохладой, и Томас чувствовал себя на удивление хорошо. Винсент протянул ему, уставшему, руки. Посмотрел обезоруживающе. Свет из окна, золотой, предзакатный, ореолом обрамлял его темные, растрепанные волосы, создавая почти неземную картину.
У Томаса защемило сердце.
И разве мог он ему отказать?
О, разве мог он?
Видеть его в черном, после всех этих дней, недель, месяцев ослепительно белого, было почти непривычно. Почти сенсационно. При том, что до Конклава (спасибо архивным фотографиям и видеосъемкам) и непосредственно во время него тот носил его достаточно часто. Черный Винсенту шел. Томас ухватился за протянутые руки, позволил ему себя поднять, совершенно безвольный и беспомощный под взглядом этих теплых и невозможно ласковых глаз. Руки сами собой потянулись к его белому церковному воротничку, поправляя машинально, аккуратно приглаживая поверх ворот рубашки. Винсент застенчиво ему улыбнулся, глянул в ответ из-под темных ресниц. Умудряясь при этом всем каким-то чудом выглядеть очаровательнее прежнего, да еще и до такой степени, что бедное-бедное, старое сердце Томаса, абсолютно, к слову сказать, слабое перед ним, потянуло за ребрами почти больно, почти невыносимо. Кожа его ладоней была сухой и теплой, когда он снова с присущим себе упрямством взял руку Томаса в свою, хватка была нежной, но крепкой. Когда-то в начале...ну всего, его это очень удивило: то, как потрясающе этот невозможный человек умудрялся сочетать в себе одновременно эту невыносимую нежность и хрупкость напополам с необычайной стойкостью и внутренней силой.
- День был ужасно длинным, ты не откажешь мне в прихоти, мой дорогой кардинал?..- Вторая смуглая ладонь опустилась ему на плечо. Погладила мягко. Пальцы отстучали одному ему известный ритм. Глаза сверкали озорством.
Прошло время, когда Томас робел, очарованный и окрыленный, и не мог отказать ему ни в чем, даже в ущерб себе. Прошло много времени, много бесед, много молитв рука об руку. Они работали над этим, стоит заметить, над его границами и его нуждами.
Над его "дисциплиной".
Винсент смотрел на него, с предвкушением, такой взволнованный, такой живой.
О, разве мог Томас отказать ему в такой ничтожной мелочи?
Разве мог он отказать себе в желании побаловать его, утешить?
Свободная рука его интуитивно опустилась на узкую талию, и Винсент с готовностью шагнул ближе. Он был теплым.
Томас обожал это.
- Мой дорогой Винсент, - Он смаковал каждую букву, любуясь им открыто, не в силах оторвать от него глаз. - Я надеюсь, ты помнишь, что танцор из меня никакущий? - Невозможно было смотреть в это лицо и не улыбаться ему.
Не любить его было невозможно.
Винсент сузил глаза на него, почти строго, точно собирался в очередной раз с присущим только ему смиренным терпением отчитать его за самоуничижительные настроения, но не выдержав, прыснул на сторону. Рассмеялся мягко и искристо. Ткнулся лицом ему в грудь. Доверчиво. Потерся по-кошачьи лбом о верхние пуговицы его рубашки, тоже черной, самой простой. Смех его, мягкий, отозвался в Томасе вибрацией по всему его замершему телу. Разлился внутри жидким теплом, прогревая до самых костей. Сердце забилось гулче. Винсент глянул на него снизу-вверх, прищурился нежно. Рука Томаса на инстинктах потянулась к его лицу, убрать выбившийся локон за ухо. Винсент моргнул. Румянец, растекавшийся по его щекам от столь простых жестов, каждый раз трогал Томаса до глубины души. Как мало нужно было этому человеку, чтобы почувствовать себя любимым!.. И Томас был готов отдать ему все, без остатка. Хотел купать его в этом, в своей безграничной преданности, в своей любви, чтобы он больше никогда и ни в чем не нуждался, чтобы он больше никогда не был один.
Счастье делало его лицо почти юным.
Это было красиво.
- Не припоминаю такого, декан Лоуренс. - Он склонил голову к плечу, улыбаясь самыми краешками губ, почти лукаво, - Но зато точно помню, что ты порой чересчур к себе самокритичен, mi querido Thomas (мой дорогой Томас). - Томас цокнул, закатив глаза.
- Ты не можешь так говорить, Святой Отец, ты предвзят. - Это было несерьезное заявление. Так - почти ленивое поддразнивание. В последнее время он легче принимал комплименты, даже если все еще считал их не до конца обоснованными. Винсент пожал плечами:
- Ну, Господь мне судья, если так.
И голос его был обезоруживающе тверд и уверен.
Пришла очередь Томаса краснеть.
Он опустил взгляд, покачав головой, внутри пузырилось позабытое, неузнанное в свое время счастье.
- Вы невыносимы, Ваше Святейшество. - Прозвучал почти ворчливо. Зацепился взглядом за сверкнувшее кольцо. Коснулся кисти почти бережно, сжал. Собственные пальцы чуть дрожали, когда он погладил его по ребру ладони, поднося руку к лицу в душевном порыве. Прижался губами к печатке, костяшкам. Самозабвенно. Почти отчаянно.
- Винсент. - Выдохнули в ответ с надрывом, и голос его заметно просел,
слабый, неожиданно шаткий. - Для тебя. - Он сглотнул. - Всегда. - Ох, Томас никогда раньше и не думал, что в сердце может уместиться столько любви.
- Мой дорогой Винсент...
И они танцевали.
Шаг, шаг, два назад, поворот. Снова и снова, и Винсент смеялся, спотыкаясь, смеялся, когда они неуклюже сталкивались друг с другом, когда у них неожиданно получалось что-то путное.
Шаг и еще, лишь бы услышать снова, эту драгоценную, звенящую радость.
Едва ли этот танец был хоть на что-нибудь отдаленно похож. Никто из них
никогда не брал уроков, и все это было баловством, одной сплошной неловкой и кривой импровизацией. Какофонией движений, смесью всего и со всем.
Они танцевали от сердца.
И Винсент улыбался ему ярче и живее, чем за весь этот действительно долгий день бесконечных встреч и решений, и невозможно было не улыбнуться ему в ответ. И Томас чувствовал себя почти жадным до этой улыбки, до этих сияющих глаз.
Это можно было бы назвать эгоизмом, эту возможность - иметь его только для себя, выкрав у всего мира, пускай и только на вечер. Он много сокрушался об этом раньше, до крови стирая пальцы четками, преклоняя колени, сгибая до боли спину, молился до пересохших губ. Выкручивал кипяток в душе на полную, стоя под водой, стискивая до боли зубы. Не щадя себя. Терпя ожоги, нажимая на них при особо нечестивых, как ему тогда казалось, недостойных мыслях.
Винсент не считал это эгоизмом, Винсент слишком трепетно относился к его нуждам, к его голоду, его сердцу.
Винсент подкладывал еду ему на тарелку, и молча прижимался губами к покрасневшей коже, почти невесомо. Почти свято.
Об этом они тоже говорили.
Продолжают говорить до сих пор.
Мелодии сменяли друг друга, одна за одной, и они покачивались им в такт, тихо и неспешно, тесно прижавшись друг к другу. Винсент спрятал лицо у него на плече, негромко, без слов мурлыча ему в шею заедающий мотив. И Томас держал его в своих руках, ткнувшись губами ему в лоб, в макушку, просто потому что хотел (и потому что Винсент был достаточно щедр в потакании его желаниям, почти смущающе радуясь, когда Томас делал что-то для себя, что-то, потому что он хотел). Винсент любил его: старого сомневающегося дурака, и усердно учил его любить себя так же сильно, упрямый, упертый. Не жалея ни времени, ни сил.
Его дорогой Винсент...
И Томас держал его, был готов держать его столько, сколько будет нужно. Тишина между ними была комфортной, легкой. На душе было мирно, спокойно. Впервые за годы он чувствовал себя на своем месте, он чувствовал себя правильно.
Он исправно служил Богу почти всю свою сознательную жизнь, положив на алтарь свои мысли и желания, отметая все мирское, до крайности порой, возможно, к себе строгий. Он отдавал всего себя, не замечая, как верование в Бога мешалось с низменными подковерными интригами, выматывающими его терпение, его собственную хрупкую веру. Как зарождалось сомнение… Он был на грани, он запутался и устал, он больше не находил ответов на вопросы, и молитва не приносила привычного утешения. Он был измотан, разочарован сначала людьми, после - своей болезнью, и снова людьми. Он сам себя разочаровал, потеряв ориентиры, утратив понимание того, а что правильнее, что первостепенно? Молчащий Господь или гниющая с низов Церковь, которую они всеми силами пытались сохранить, в которую он так отчаянно стремился верить столь же сильно. И вот, когда он почти успел разочароваться в своем выборе, в своих решениях, когда руки его опустились, уставшие, Бог послал ему этот шанс, эти чувства. Бог наконец ответил ему, пускай и совсем не так, как Томас того ожидал. Бог, который был так пугающе молчалив с ним последние годы. Бог послал ему, ничтожному, свою любовь.
Бог послал ему Винсента Бенитеза.
И Томас услышал.
И не посмел, не нашел в себе сил отказаться.
Что-то прояснилось в нем в тот, момент, когда он коснулся чужого плеча, когда темные сонные глаза моргнули на него немного растеряно, со всей своей оглушающей искренностью. Прояснилось, успокоилось, улеглось в груди.
Он почувствовал это тогда, ночной ветерок сквозь приоткрытую створку окна, заземляющий, утешительный. Он мог бы поклясться с неожиданной ясностью, впервые за много лет, что это было проявлением святого духа. И после снова, и снова, и снова. Каждый раз, стоило им просто оказаться на орбите друг друга...
Он чувствовал это сейчас.
Винсент был послан им для больших свершений, а еще…
Винсент был послан ему.
В утешение.
И все то, что приводило его поначалу в смятение, все то, что пугало его, от чего, он, дурак, открещивался. Эта искренность и всепрощение, эта доброта. Все это тепло, удивительным образом умещающееся в этом хрупком на вид человеке. Человеке, который несмотря на все ужасы и лишения, все пережитые горечи и невзгоды продолжал улыбаться с гордо поднятой головой. Человеке, который трепетно сохранил в себе весь этот яркий, почти ослепительный свет.
Свет, которым он делился с болезненной безвозмездностью.
Ничто из этого не было греховным.
Не могло им быть.
Потребовалось время принять это, понять. Не вздрагивать от непривычного Томасу тепла и излишней, по его сугубо личному мнению, доброты. Заботы, в которой впредь он сурово себя ограничивал, не подозревая о том, как сильно он в ней нуждался. Научится принимать то, что слабости – это не плохо, то, что ему позволено желать утешения. Это не было просто, и сомнения до сих пор одолевали его в особенно плохие и тяжелые дни, но...
Ведь, как он сам и сказал: «- Что есть вера без сомнения?»
Было правильно держать его в своих руках, правильно оберегать его свет, хранить его, нести в своем сердце. Знать его.
Знать его так, как знал один лишь Бог.
И делить вот это вот тихое, выкроенное у всего мира счастье.
Правильно.
Почти свято.
Бог - есть любовь.
И они любили.
Они танцевали.
Неловко и искренне, в золоте бледнеющих солнечных бликов, под тихий треск старого радио. Ладонь к ладони, сердце к сердцу, душа к душе. В одинаково-черных рубашках с белым воротничком.
Отец Лоуренс и Отец Бенитез.
Томас и Винсент.
Равные.
И не было здесь ни регалий, ни титулов.
Были только они.
Только эта комната, освещенная последними лучами заходящего солнца, и тихие песни...
О любви.