Work Text:
Воротившись с Монастыря, Индро заприметил Яна в корчме, подошел, сел рядом напротив, улыбается.
Глядит на него — и будто и не было всех этих недель отсутствия, словно только вчера засыпали они в одной постели.
Будто и не было бессонных ночей в монастыре, пока Индро ворочался, не в силах Яна из головы своей выкинуть. Чуть глаза закроет— во снах к нему приходит, глаза откроет — в каждой мелочи его видит.
Будто и не терзали его душу чувства непонятные, доселе незнакомые. Будто и не вспоминал он каждую ночь руки Яна — его обнимающие, теплом утешающие.
Будто не стоял он только этим утром у кровати его, и глаз не мог оторвать, а сердце в груди колотилось бешено.
— Чего лыбишься? — Слова Яна Индро из мыслей выдернули.
— Соскучился, — говорит Индро, просто и прямо.
Прямота Индро, его неприкрытая искренность — всегда Яна врасплох брала.
— Так уж прям и соскучился? Неужто в монастыре все такие святые, не с кем было выпить вина причастного? подшучивает Ян.
— По Вашим колкостям, — отвечает Индро с ухмылкой. — А то думаю, как же ж там паныч мой бедный, кого же будет он задирать, пока я тут в монастыре отсиживаюсь. Совсем, думаю, затоскует без меня.
— Думаешь, ты один такой особенный? — говорит Ян, прищурившись.
— Думаю, что у других духу не хватит наслаждаться Вашей компанией, — отвечает Индро, подбородок вздернув, а улыбка с лица не сходит.
Прав, наглец.
— Твоя компания тоже не сахар, знаешь ли, — парирует Ян язвительно.
Лжет.
Слаще.
— Однако ж Вы все равно со мной водитесь.
— И то правда. Сам не знаю почему. Тоже, видать… соскучился.
Времени в корчме они просидели немеренно.
Выпили столько же.
Идут домой, хохочут.
— Ёлки зелёные, меня ноги еле держат! Ну тебя, Индро, не буду больше с тобой пить! — Воскликнул Ян спотыкаясь.
Индро посмотрел на него искоса, улыбнулся хитро и подхватил его с земли одним ловким движением, на плечо закинул. Понёс.
— Эй, ты чего, дурень, уронишь еще!
— Тогда устраивайтесь поудобнее, Ваше сиятельство, — говорит Индро, помогая Яну сесть себе на спину.
Ян руками шею Индро обхватил и прильнул к нему — ближе нужного. Горячее его дыхание шею Индро ласкает.
Мурашки на Индро обрушились лавиной, скатились вниз по позвоночнику.
Так и доехали до самых хором шляхтичьих.
Индро Яна на земь поставил и говорит:
— Пожалуй, в следующий раз оставлю эту честь Вашей кобыле. А то так и спина отвалится!
Ян рассмеялся в ответ и прям в одежде на кровать и бухнулся.
— Иииндрооо, помоги камзол расстегнуть, — говорит он, еле языком ворочая.
— Да у Вас тут с полсотни пуговиц!
— Вот именно.
Индро чего-то промычал возмущённо, но между колен у него устроился, принялся пуговицы расстёгивать.
— Ума не приложу как девицы дожидаются, пока Вы свои наряды с себя скините, — ворчит Индро себе под нос.
— Да уж, девицы потерпеливее тебя будут, — бормочет Ян глядя на него сверху вниз. Вдруг руки сами собой на плечи к Индро приземлились, опору нащупали, чтобы вперёд не завалиться.
Индро глаза на него поднял и смётся. Совсем эта шляхта пить не умеет.
— Ну вот так, молодец паныч, — помог он ему из камзола выбраться.
Руки опустились ниже — подвязки на икрах расстёгивают. Ладонь горячая даже сквозь ткань ощущается, скользнула по икре вниз до голени, башмак стягивает.
Ян замер от тепла его рук и — может, то был хмель в его голове — но ничего нежнее он прежде не чувствовал.
Индро затих и другую подвязку снял — рука его задержалась, дрогнула. Пальцы так и тянулись вернуться назад. Взглядом окинул он ноги Яна, длинные, стройные, умопомрачительные. Не в силах с собой совладать он закрыл глаза на минутку и резко на ноги поднялся.
— Я сегодня внизу переночую, — выпалил он обеспокоено и за дверь быстрым шагом вывалился.
Птачек только вслед ему упёрся взглядом в дверь захлопнувшуюся, губы надул и завалился на кровать. Лежит, в потолок уставился — право выпито было столько, что глаза сами собой и закрылись.
Индро бегом вниз спустился, на кровать плюхнулся, руками голову обхватил.
Что это было сейчас такое?
Обезумел он совсем, что ли?!
Вот только в брэ у него стало предательски тесно.
Другим днём повстречались опять, поздоровались, и Индро вдруг говорит:
— А не желаете в Прибыславицу скататься? Покажу Вам, как там дела у нас идут, проведу экскурсию.
— Отчего бы не скататься, — отвечает Ян.
Сели верхом, едут рядышком, то и дело друг на друга поглядывают. Ян — на большие руки Индро, что поводья тянут уверенно, на изгиб его переносицы и свод лба — рыцарский.
Индро — на осанку Яна точёную, как ровно он держит себя в седле, на бёдра его сильные, коня под собой сжимающие.
А вокруг них природа дышит, радуется — со всех сторон тянет запахами полей и цветов. По щекам ветерок поглаживает, копытца о земь стучат бодренько.
Приехали, спешились. Индро идёт, руками разводит — направо показывает, налево показывает и всё рассказывает восторженно:
— Здесь у нас кузница строится, а вон там — корчма стоять будет…
Ян рядом идёт, но не по сторонам, а на Индро смотрит и улыбается понимающе.
После Скалицы — новый город отстроить… Это для Индро сродни ребёнка вырастить.
— Ты молодец, Индро, — похлопал Ян его по плечу ласково. — Доброе дело делаешь.
Индро порозовел весь от гордости, расплылся в улыбке и повёл Яна церковь старую показывать.
Аккуратно взобрались на второй этаж — оттуда вид красивый открывается. Стоят молча, любуются.
Кто кем.
Так и засмотреться не долго, как солнышко играет в золоте волос, лучики свои сквозь своды крыши обрушенной протягивая. Уходя, Индро случайно ступил, не глядя, между досок в щель в полу — нога и провалилась.
— Господи, Индро! — Ян к нему кинулся, вытащил, на ногу глядит — до крови содрал.
— Ну ты даёшь… куда шагаешь не смотришь, что ли? Пойдём к лошадям, рану промоем, перевяжем. Идти-то хоть сможешь?
Индро на ногу ступил и поморщился от боли, тело пронизывающей.
Ян только головой покачал и решительно закинул его руку себе на плечо:
— На меня обопрись. Сейчас доковыляем как-нибудь.
А у Индро одна только паника на лице — сердце не может решить, то ли от этой близости хочется под землю провалиться, то ли прижаться ещё крепче.
Решил прижаться.
Ян хоть и стройнее его, но сильный. Только розовым румянцем щёки налились, как яблочки спелые.
Дошагали так, плечом к плечу до лошадей. Ян аккуратно на земь его посадил, из сумки на седле достал меху с водой и лоскут чистый, хлопковый.
Намочил лоскут — и склонился на колени около Индро, рану протирать.
Индро было потянул руку:
— Давайте, я сделаю…
Но Ян только отмахнул её в сторону:
— Не хватало ещё, чтоб ты руками грязными заразу занёс.
Индро стих, смотрит за каждым его движением, каждым взмахом ресниц любуется. А в груди всё ходуном ходит.
— Ну всё, жить будешь, — говорит Ян, улыбаясь, довольный своей работой. Чистым лоскутом рану перевязал. — Хватит с нас сегодня экскурсий, давай домой возвращаться.
Домой.
Так и шло время — закаты и рассветы вместе встречали, по делам разъезжались, домой возвращались.
Вот только прикипали душой друг к другу всё больше.
И обманываться уже шансов не было. Всё стало ясно как божий день.
Влюбились по уши.
Что один, что другой.
Индро таскал ему булочки и по утрам украдкою любовался как Ян спит, о большем и мечтать не смея. На кой чёрт питать иллюзии, когда между ними вся жизнь наперёд расписана?
А Ян развлекал его своей трескотнёй по вечерам, помогая броню снять после дня тяжёлого. И мечтал засыпать вместе, как однажды, обнимаясь. И если бы только засыпать…
Мечтал почувствовать — каково это: уткнуться носом ему между лопатками, ладонью провести по волосам на груди, губами ощутить каждый шрам и царапинку.
Душа изнывала от мыслей этих несбыточных. И самому от себя тошно было — ведь был уверен он, что Индро и не помышлял о подобном. Да и разве могли что-то значить все эти взгляды, бережные касания ненароком, все слова ласковые, в шутку сказанные?
Разве мог Индро хотя бы на толику чувствовать то же самое?
То и дело разгоревшийся огонёк надежды резал ножом по сердцу.
Мужеложество считалось грехом, но влюбиться в лучшего друга — это казалось куда большим наказанием, чем все котлы в аду вместе взятые.
Так время и шло. Тянулось вечностью
— Индро, зайди за мной сегодня вечером. Дядя Хануш поговорить с нами хочет.
И оденься поприличнее, а то ходишь во всяком тряпье. Вон сундук — там мои вещи старые, и те получше твоих тряпок замызганных будут. Возьми, что хочешь.
И волосы причеши, не репы дёргать идешь, в конце-то концов!
Индро только головой покачал, улыбаясь:
— Благодарствую, конечно, Пан Ян. Сначала рубаху, теперь наряды. Да неужто сам пан своими вещами перед крестьянином раздаривается? Чай не мил ли я вам? Ухмыльнулся Индро, огонек в глазах моргнул.
Да если б ты только знал, насколько.
— Да-да, души в тебе не чаю, — промолвил Ян снисходительно. — Ступай уже, балбес.
А у самого уголки губ улыбаются, щеки румянцем вспыхнули.
Индро, не будь дурак, заметил. И улыбка в глазах его нашла отражение.
Поклонился, вышел.
Только сердце его, как на привязи - осталось рядышком с Птачеком.
Ближе к вечеру взял одежды, и поступил как было велено: нарядился, умылся, волосы назад зачесал. Пришёл за Яном.
— Пан Ян, можем идти.
— Да, минутку, — отозвался Ян, бросив взгляд на Индро и что-то с ремнём своим возится. Но потом голову повернул медленно — и застыл весь.
Стоит, рот открыл, смотрит.
Камзол золотом расшитый сидит как влитой — на плечах Индро широких, да на груди статной. Талию ремень, как змея обвивает, стягивает. На шоссах — подвязки на ремешках в тон.
Матерь Божья, красивый какой...
Ян аж раскраснелся от собственных мыслей, как из-за угла на него напрыгнувших.
— Пан Ян? Индро голову на бок склонил, глядит на него удивлённо.
Ян резко вдохнул и глазами встретился с Индро, у самого взгляд потерянный, моргает медленно. Потом сообразил, что молчит, и сморозил первое, что пришло в голову:
— Ты ж не на те пуговицы застегнул, дурень, — говорит он, растерянно. — Иди сюда.
Подошли друг к другу. Ян руки протянул, пуговицы на рубахе у Индро расстегивает, распахнул ворот — и дыхание его замерло.
Свет из очага ласкает кожу Индро, волоски омывает золотом.
Ян смотрит, как грудь его вздымается тяжёлым дыханием — и глаз оторвать не может.
Тело его будто само собой ближе тянется, ноги по своему велению шаг вперёд делают.
Не поднимая взгляда, Ян начинает аккуратно пуговицы застегивать. Каждую — в свою дырочку.
И словно момент этот замер в вечности, молчание между ними повисло толщей воздуха.
Индро смотрит на него, глазами серьёзными и выносить это больше нет никаких сил.
Не выдержал — взял его за руку на своей груди. Большой ладонью, тяжелым трудом изнуренной, мечом изрезанной — накрыл ладонь Яна.
— Пан Ян... — голос его содрогается. —- Скажите, Бога ради, на кой я Вам сдался? Ни кола, ни двора, ни имени — одна дыра на душе зияющая.
Индро склонил голову, лбы едва касаются.
— Разве Вы не видите, что своею ласкою мне сердце в клочья треплете?..
И бог с ним, с моим сердцем… Но я же вижу, как Вы на меня смотрите… Погубите же ведь себя — перед Господом Богом...
Сердце у Яна в груди замерло.
— О себе отчего не страшишься? — спрашивает он с дрожью в голосе.
— Меня не колышет, что там будет в посмертии. Моё дело — своему сердцу верность при жизни хранить. А там уж пусть Господь решает, что делать с моей душой грешною.
Помолчал, задумчиво, и добавил:
— Я лишь тогда себя чувствую праведно, когда дышу с Вами одним воздухом…когда ловлю на себе взор Ваш, теплом пронизанный…когда удостаиваюсь Вашей милости.
Но для чего Вам об меня душу марать? Нашли бы себе девицу, с губами сладостными да руками нежными…
Ян руку под его ладонью распрямил и скользнул под воротник распахнутый, на грудь положил. Чувствует — как сердце под ладонью его колотится.
Индро глаза закрыл. Замер. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Ян дышит тяжело, вымолвить решается:
— Я когда с девицей ночь провожу — о тебе об одном думаю. О руках твоих сильных, мои бедра сжимающих. Об устах твоих, меня целующих.
Сколько перед алтарем ни стоял, сколько ни гнал тебя из мыслей своих — сердце велит по-своему.
Индро, я всякое могу вынести. Но провести всю жизнь в страданиях, не узнав твоей близости, — это всё равно что сжигать себя заживо. Больше и в аду гореть будет нечему — один пепел от меня останется.
Так что, как видишь, друг мой милый — себя я давно уже перед лицом Господа погубил. Больше терять нечего, только тебя самого…
Индро прильнул щекой к щеке Яна, а сердце так и щемит в груди. Кожа под ладонью Яна — все равно, что раскаленный металл в кузнице.
— Мне никуда от вас не деться, — говорит он едва слышно. Кончики носа касаются.
— Ибо место моё — подле вас.
Палками будут гнать — ворочусь. Приползу назад к вам.
Только бы глядеть в глаза ваши ясные… Да нюхать запах ваш упоительный — ветром и лесом пропитанный. Мне ничего другого не надо. Уже этого — для счастья достаточно. А коли улыбкой своей лучезарной одарите — ровно что золотом осыпите…
Так что меня, паныч, не потеряете. Только смерти самой под силу меня забрать — руками костлявыми — из рук Ваших нежных…
Щека скользит по щеке, и губы едва губ касаются — не веря, что всё это по-настоящему.
Ян целует его — нежно, бережно, а Индро отвечает так же чувственно. И в груди у Яна сердце расцветает садами райскими. На душе — тепло рекой разливается. Каждая клеточка — трепетом пронизана. Словно светом сквозь витражи — радужным.
— Индро… Как это может быть грехом, когда ощущается святостью? — шепчет он, переводя дух. — Ведь сердце не может обманывать… Лишь сердце истину ведает.
А значит, ты — моя истина, Индро.
Я хочу тобою дышать, растворяясь в твоей нежности. Хочу просыпаться с тобой в одной постели, а не глядеть на тебя, спящего, украдкою…
Хочу гладить по волосам и запах твой в себя вбирать — полностью.
Вот моя истина.
И если мне за неё в аду гореть - значит, так тому и быть.
Рука Яна скользнула выше — по шее Индро — и притянула его к себе за затылок в поцелуе. И в поцелуе этом было больше, чем Индро мог словами вымолвить.
Больше, чем воспето в молитвах к Богу.
Больше, чем написано в священных писаниях.