Work Text:
– Быть может, назовем эту протоку в честь сэра Джеймса? – спрашивает сэр Джон, хотя все присутствующие понимают, что это не сколько вопрос, сколько утверждение.
Над столом повисает молчание. Фитцджеймс скашивает взгляд на капитана Крозье, но тот просто молчит.
Даже не покраснел, хотя в начале их путешествия любая фамильярность сэра Джона Франклина в отношении сэра Джеймса Кларка Росса доводила Крозье до еле скрытого бешенства.
– Если он согласен, – наконец говорит Крозье.
Кто-то в конце стола одобряюще кивает своему капитану, словно поддерживая его выдержку – третий лейтенант Ирвинг? фельдшер Макдональд? стюард капитана? – но Фитцджеймс не замечает, кто.
Он следит, соврет ли сэр Джон.
– Конечно, согласен, – улыбается сэр Джон, доедает последний кусок языка, поднимает бокал в очередном тосте…
Фитцджеймс молча пьет, стараясь не смотреть Крозье в глаза: он знает, что сэр Джеймс и не ведает о внезапной чести – он капитан “Эребуса”, ему ведомо все об их веселом и опытном корабельном призраке.
Впрочем, Крозье интерпретирует внезапное смущение Фитцджеймса явно по-своему: на его губах застывает ухмылка, из тех, что означают одно – Крозье думает, что нашел очередное слабое место Фитцджеймса.
Иногда Фитцджеймс жалеет, что не знал никого на верфях, что чинили корабли после Антарктики и не мог никоим образом убедить их сделать вид, что “Террор” лучше “Эребуса”, что “Террору” достойнее быть флагманом и временным пристанищем сэра Джона.
Тогда Крозье был бы на “Эребусе”, со своим дражайшим Джеймсом.
Впрочем, сегодня жалость быстро проходит: Крозье опять заводит речь о том, что их лето явно заканчивается и стоит быть готовыми ко всему, включая разворот к Бичи, а сэра Джона такие речи всегда раздражают. От такого настроение за столом быстро портится. Фитцджеймс все одно молчит, не пытается ничего рассказать, не хочет уводить разговор от опасной темы.
На “Терроре”, живом и темном, он сам чувствует себя призраком.
***
Корабельные призраки – давно известный феномен. Призраки вообще распространены, стоит просто при смерти жалеть о чем-нибудь, иметь неоконченное дело, или неисполненную мечту.
Говорят, что на кораблях умереть и остаться проще. Что любой, гибнущий в море, хочет вернуться домой, на землю. Что любой считает неоконченный рейс или идущий еще бой личным делом, касающимся каждого, от юнги до адмирала, а значит, никто не может умереть навсегда, пока корабль не вернулся в порт.
Могут, конечно. Дом, товарищи, честь флага далеко не всегда удерживают душу там, где не справилось тело: даже адмирал Нельсон, любимец флота, умер окончательно – видимо, веря в своих матросов и офицеров, в исход сражения.
Про Джеймса Кларка Росса шептались, что удержала его мысль о молодой невесте, высказанная Фрэнсисом Крозье.
До того, как Крозье не просто пошел в очередную экспедицию в поисках неуловимого прохода, а еще и уступил “Эребус” сэру Джону, говорили, что суть была не в словах, а в том, как Крозье их говорил, стоя в медчасти чужого корабля, пока доктора пытались спасти своего капитана.
Врали, конечно.
Кто из сплетничающих вообще хоть раз поднимался на борт “Эребуса”?
***
Сэр Джеймс действительно умер в медчасти “Эребуса”: истек кровью после того, как корабли столкнулись в арктическую бурю и отвалившийся обломок реи попал слишком метко.
Фитцджеймс знает ту историю в деталях: даже если за офицерским столом сэр Джеймс пел дифирамбы мастерству Крозье, расцепившему корабли и нашедшему безопасный путь меж айсбергов, то в голове он вспоминал боль, кровь и отчаяние – свое, корабельных врачей, Крозье, не успевшего попрощаться с живым другом, но заставшего уже призрака…
Капитан ответственен за свой корабль. Сэр Джеймс остался на “Эребусе” навсегда, словно приклеился к его доскам и переборкам – возможно, даже к конкретной доске, гвоздю, да хоть лампе. Пока что повода найти нужный предмет не было.
Впрочем, даже призраку иногда нужна поддержка. Некоторые не видят их, просто не могут – и к таковым относился сэр Джон, довольно материальный в душе человек.
Фитцджеймс мог бы назначить крайнего. Мог бы позвать юнгу или матроса, выделить их сэру Джеймсу как тело, вселяйся-говори-хоть держи штурвал да командуй, как раньше.
Но когда-то Фитцджеймс смотрел на портрет сэра Джеймса и страстно желал быть им: красивым, знаменитым, достойным и рыцарского звания, и ранга, и славы. Да, искал он славы иначе – это его первый и скорее всего последний арктический поход, жара Средиземноморья и грохот боев Китайского моря Фитцджеймсу ближе, чем жгучий мороз Арктики, – но честь быть сэром Джеймсом Фитцджеймс уступить не мог.
Поэтому иногда, иногда, за офицерским столом на “Эребусе” или же при обсуждении планов Фитцджеймс говорит не своим голосом вещи, которых знать не может или давно забыл. Вспоминает приемы у сэра Джона, еще в бытность того губернатором, обсуждает что-то магнетическое с дражайшим Франком, интересуется у мистера Гудсира всякими местными тварями – зная наперед, кого они встретят, потому как тут уже был и описал в подробностях тех же медведей, лис, белых куропаток…
Фитцджеймс может рассказать о том, какие машины двигали их корабли; может легко рассчитать, как стрелять из имеющихся на борту пушек или как направить ракету; цитирует арабских поэтов в оригинале и все так же интересуется находками мистера Гудсира – тем более интересными потому, что он-то раньше их не видел… Вот только в их походе важнее знания сэра Джеймса.
Кто-то из матросов считает Фитцджеймса безумцем – манеры его и сэра Джеймса разнятся достаточно, чтобы можно было заметить со стороны, но недостаточно, чтобы считать разными людьми. Кто-то из офицеров откровенно предпочитает одного Джеймса другому: лейтенант Левиконт и доктор Стенли почти не разговаривают с сэром Джеймсом, особенно в теле Фитцджеймса, а капитан Крозье наоборот, удостаивает законного владельца физического воплощения лишь презрительной ухмылкой, хотя от сэра Джеймса его не оттащить.
Фитцджеймс, впрочем, привык: сэр Джеймс приятен даже в мыслях и всегда замечает, если его присутствие начинает телу вредить – зачастую Фитцджеймс возвращает вновь контроль в медчасти, улыбается своей улыбкой вечно мрачному Стенли и смотрящему все более жалеюче Гудсиру, встает с того стола, с которого так и не встал сэр Джеймс, но никогда не страдает даже от носового кровотечения, не говоря о потере сознания или там проявлении ран, от которых призрак скончался.
Впрочем, его доктора все одно настаивают на осмотре.
Если бы Крозье не смотрел на просто Фитцджеймса, как на место, занятое лишним, было бы легче. Если бы сэр Джон и лейтенант Гор, единственные ветераны Арктики на “Эребусе”, не считая призрака и ледового мастера, не переглядывались, когда Фитцджеймсу нужно было объяснять то, что сэр Джеймс уже давно знал, было бы проще. Если бы он мог просто получить нужные знания по щелчку – или же выдержать больше времени со второй душой внутри…
Но это было невозможно.
Даже день – не говоря о потребных им месяцах, – убьет Фитцджеймса вернее, чем та рея, которая убила сэра Джеймса.
***
Рыцарский титул сэр Джеймс получил посмертно: сама королева пришла на еще не отремонтированный после Антарктики “Эребус”, и на его потрепанной палубе произвела в рыцари Джеймса Кларка Росса.
В теле Фрэнсиса Крозье, разумеется: его самого такой чести удостаивать никто не желал, но никто другой и не подошел бы как тело Росса.
Никому другому Росс тогда не доверял.
Крозье же и продолжил ухаживания Росса за мисс Энн Коулман: передавал письма, организовывал тайные свидания на “Эребусе” (благо мисс Коулман призраков видела), и уговорил после начала подготовки к очередной экспедиции сыграть свадьбу.
Сэр Джон Франклин позволил, пустил священника уже на свой корабль, сам купил им разрешение на брак – пускай звучали имена Джеймса и Энн, пускай дядя Росса согласился усыновить всех детей от этого союза, с точки зрения самого Франклина в брак вступали Фрэнсис Крозье и Энн Коулман.
А значит, к племяннице самого Франклина свататься Крозье более не имел права, ни законного, ни человеческого.
Первую брачную ночь Энн Коулман Росс провела на “Эребусе”, в узкой моряцкой койке – и далеко не сразу к ней пришел Крозье.
Далеко не сразу Джеймс уговорил его физически исполнить желания уже супруги, не невесты.
Но уговорил, убедил где-то во тьме коридоров любимого судна, и вскоре леди Росс провожала в поход в солнечный майский день двух своих мужей, одинаково душевно маша и призраку на “Эребусе”, и живому на “Терроре”.
***
– Но мы уже почти дошли до Земли Короля Уильяма… – говорит сэр Джон и Фитцджеймс осторожно откидывается назад.
Опирается всей спиной на стул, ровно ставит ноги: принять призрака всегда проще, если ты спокоен и уверенно сидишь или стоишь.
Он не спокоен. Он хочет поддержать сэра Джона – двести миль для их кораблей, даже для пострадавшего “Эребуса” не расстояние! – но сэр Джеймс очень просит тело.
Его беспокоят льды – призрак провел все утро на реях, рассматривая их в закрепленную для него подзорную трубу.
Его беспокоит то, как ведут себя Крозье и Бланки: если бы было время, Фитцджеймс не сомневался, что эти трое уединились бы да вместе продумали план доклада. Скорее всего, даже без него: призрака оба видели и так.
Но времени не было, и Крозье скорее всего не сможет в одиночку убедить сэра Джона повернуть, еще не назад, но уже и не по очевидно самому быстрому маршруту. Уж точно не с таким выражением лица: с сэром Джоном надо аккуратнее, не переть напролом, а Крозье явно собирается стоять на своем до последнего.
Франклин после такого тебя невзлюбит окончательно, мягко думает в голове Фитцджеймса сэр Джеймс.
Значит, так и быть, устало думает в ответ Фитцджеймс, и расправляет плечи, словно перед боем.
И впервые за все время полностью отдает тело сэру Джеймсу: обычно он оставляет себе что-нибудь, ногами там шевелит сам, даже если жесты рук и речь от сэра Джеймса, или лезет сам на реи, пока призрак в нем объясняет, зачем они это делают. Или хотя бы чувствует кожей свою одежду, сквозняк, тепло сидящего рядом Левиконта…
Нет, сегодня полумер мало. Сегодня сэр Джеймс Росс гремит на всю гостиную “Эребуса”, словно он все еще ее капитан.
Сегодня Крозье смотрит на него с такой любовью, что Фитцджеймс покраснел бы.
Росс не краснеет: либо привык, либо не отвлекается от цели.
А цель его – убедить сэра Джона поверить, и Фитцджеймс словно сквозь воду слышит свой же голос, спокойно вторящий Крозье.
– Я был в Арктике, Фрэнсис, – возражает было сэр Джон, и в ответ слышит с двух сторон:
– Пешком. И едва не умерли от голода, – от Крозье, всегда прямолинейного.
– Я тоже. Вернулся через четыре года и меня успели признать мертвым, – от Росса-в-теле-Фитцджеймса.
Фитцджеймс знает, видит в глазах сидящего слева Левиконта, что смертельно бледен. Ну и ладно: от бледности никто не умирал, а сэру Джеймсу почему-то надо помочь Крозье.
Они спорят три часа. Три часа Фитцджеймс не чувствует ничего, кроме все возрастающих гнева и обиды сэра Джеймса – гнева на глупость Франклина, обиды за Крозье. Три часа он видит только то, на что обращено внимание сэра Джеймса – и подозрительно часто это Крозье, а не сэр Джон, с которым они спорят, словно сэр Джеймс пытается наглядеться впрок. Три часа Фитцджеймс слышит урывками, словно сэр Джеймс только иногда желает его совета – и он помогает найти формулировки повежливее, те, что заставят сэра Джона подумать, а не сразу отринуть предложенное.
Он же ручной пудель, как как-то ругнулся Крозье.
Он же знает, что и как говорить людям, как когда-то знал сэр Джеймс, да за смертью и последовавшим отдалением от всех, кроме и так любившего его Крозье, позабыл.
В итоге, “Эребус” решено оставить. Покинуть его корабль – и Фитцджеймс слишком глубоко в себе, чтобы понять, кому из них двоих с Россом больнее.
Впрочем, без чувств почти удобно. Без чувств Фитцджеймс покорно ждет, пока сэр Джеймс отдаст тело обратно.
Я только попрощаюсь с Франком, и все, хорошо? – шепчет мысленно ему сэр Джеймс и Фитцджеймс соглашается без слов.
Он не чувствует лица и понимает, что из носа идет кровь, только когда сэр Джеймс замечает откровенную ненависть в глазах Левиконта, замечает, как тот резко уходит прочь, явно неспособный смотреть, как чужой призрак ломает его Джеймса.
Он не чувствует тела и слышит отрывистые команды – все в порядке, все хорошо, и плевать, что Гудсир отвлекается от их со Стенли образцов фауны и почти сажает Фитцджеймса отдохнуть, почти заставляет его остановится и хотя бы сесть.
– Нет времени, доктор, совершенно нет! – отвечает сэр Джеймс, вырывается и уходит обратно на палубу, следить за тем, как на “Террор” переносят провизию, да любоваться своим Франком Крозье в последний раз.
Уходит, потому что бегать уже не может. Уходит, потому что на палубе холодно, и сквозь еще и пальто кровь точно не просочится. Уходит, потому что Гудсир-то просит – Стенли просто положет и попытается изгнать сэра Джеймса, извести, уничтожить за то, что он делает с любимым командиром.
Фитцджеймс это просто знает, уверен, как сэр Джеймс уверен в правильности мнения Крозье.
Погрузка идет целый день: матросы сбиваются с ног, сэр Джон сидит потерянным в своей каюте, на “Терроре” спешно готовят спальные места, и несут, несут, несут – ящики, коробки, мешки, паруса и доски…
Сэр Джеймс везде, где есть Крозье, и везде, где тот попросит.
Отвлекается он один раз: замечает небольшое столпотворение на корме “Террора” и забирается на ванты, посмотреть – шагнуть на чужую палубу призрак не может, а Фитцджеймс без него упадет, это ясно обоим.
Кто-то поймал корабельного кота и теперь на корме “Террора” его знакомят с Нептуном – кот шипит и рвется назад, в родной трюм, пес гавкает, матросы смеются...
– Джеймс! Слезь оттуда! – кричат одновременно двое.
Левиконт с “Эребуса”, и его голос полон ужаса, как так, он же даже в Китае был спокоен, как камень, разве что поседел потом – и Крозье с “Террора”, остерегающий, да и только.
Ему на этого Джеймса плевать.
Его интересует призрак, который ради них жертвует собой. “Эребус” же оставляют дрифтовать, медленно плыть в арктическое никуда?
А где корабль, там и его призрак…
Фитцджеймс чувствует, что не столько спрыгивает, сколько падает на палубу – тело плохо держат ноги, он слаб, как после ранения, но еще столько дел, – и на него налетает Крозье.
Только что же был на “Терроре”?
Неужто Фитцджеймс так долго спускался всего-то несколько футов?
– Джеймс, Джеймс, отпусти его. Я нашел тебе юнгу, хороший мальчик, молодой и крепкий. Или помощник моего конопатчика, тот еще содомит, Джеймс, он тебе все позволит… – шепчет Крозье, и Фитцджеймс понимает, что ошибся в очередной раз.
Крозье не плевать – ему больно за обоих. Он лучше всех присутствующих понимает, что долго призрака носить в себе нельзя.
Просто он тоже хочет попрощаться. Он оставляет навсегда друга, ему потом объясняться перед леди Энн. Это как смерть, только теперь уж точно по вине Крозье – его план, его идея, его “Террор” уйдет обратно, оставляя “Эребус” на власть волн и холода…
– Вот вы где. Сэр Джеймс, следите, пожалуйста, если это не сработает, придется дальше выдирать доски пола, – холодно говорит сзади Стенли.
И бросает через фальшборты пришвартованных друг к другу судов обломки своего операционного стола и куски палубного настила – их явно выдирали наспех, торчат гвозди и по краям еще смола, обломки стола и вовсе можно узнать лишь по ножкам, да по той чертовой доске, что всегда занозит пальцы…
Внезапно, Фитцджеймс снова чувствует все, и едва не падает от усталости, боли, тепла своей одежды и холода ветра в лицо. Его подхватывает Стенли, коротко указывает на “Террор” – на чьей палубе стоит полупрозрачный сэр Джеймс и задумчиво держит в руках кусок деревяшки.
Вроде бы все же палубной.
– Будет и у меня приданое, – улыбается он, благодарно кивает Стенли и Фитцджеймсу, и затем протягивает руку Крозье: – Ну где там твой помощник конопатчика? Буду командовать здесь, раз уж и меня переселили.
– Откуда кровь? – почти нервно спрашивает Стенли, явно не желая смотреть на чужую драму, не видя, как Крозье перепрыгивает фальшборт, словно ему двадцать и он спешит на свидание: Стенли волнует только Фитцджеймс.
– На груди, правее старой раны. Только на палубе не раздевайте, холодно! – еле слышно смеется Фитцджеймс, когда липкие от смолы и собственной крови руки Стенли тянутся к его одежде.
Стенли вздыхает и ищет взглядом на “Терроре” их докторов, видимо, чтобы сразу запереть Фитцджеймса в другой медчасти, под надзором, да подальше от суетящегося на палубе призрака.
Не дождется. Не сейчас.
У Фитцджеймса теперь куча своих дел. Проследить за погрузкой да попрощаться с судном – “Эребус” и его корабль, – самого доктора сдать на руки хоть Гудсиру, хоть врачам “Террора”, вон, руки содраны до крови, он что, выламывал чертов стол сам?
Обнять Левиконта, а то подкрался сзади, и смотрит на сэра Джеймса, как на демона какого, а сам тоже в смоле, явно вдвоем со Стенли выламывали доски.
Навестить сэра Джона, воодушевить, сказать, что решение правильное – наверняка же ни Крозье, ни сэр Джеймс не сподобились зайти, им важнее успеть!
А главное – пожелать им всем удачи.
Экспедиция еще не закончена.