Work Text:
В практически полные 30 лет Леон С. Кеннеди, по собственному скромному мнению, мог похвастаться вполне конкретным, пусть и не очень длинным, списком достоинств: отменная физическая форма (объективный факт, который доказывают регулярные медицинские осмотры), умение быстро реагировать на нестандартные ситуации (а после Ракун-сити почти вся жизнь – одна сплошная нестандартная ситуация ), убийственное чувство юмора (и очень часто в буквальном смысле). Врожденная меткость, отточенная годами тренировок, и позволяющая добить тех, кто смог пережить его шутки. Твердость убеждений и моральных устоев (на самом деле, красивое название для бараньей упертости).
Нынешняя миссия открыла Леону для самого себя новый талант – терпение. Беспредельное. Безграничное, как звездное небо над головой. Ангельское.
Терпение . Иной причины, почему он позволяет этому испанскому франту со всеми его джентльменскими повадками, кожаной курткой с орнаментом, вашу мать, и с этими улыбочками (серьёзно, ведущий учёный проекта?), вот это всё и даже больше (и всё ещё без кляпа во рту у Луиса), быть не может. Терпение, и только оно, даёт Леону возможность разжечь костер, устало опуститься перед ним на бревно, достать из кобуры Red9 и начать скрупулезно счищать с него грязь и остатки пороха – под аккомпанемент слишком живой для этого места речи с мягким испанским акцентом.
И взгляда. Тяжелее слов, лаконичнее витиеватых шутливых фраз – к ним Леон уже привык и пропускает мимо ушей половину, выхватывая только суть. Но от этого взгляда, всегда в спину или в бок и ни разу открыто в глаза; плотного и почти осязаемого, проходящегося уже выученным маршрутом – ладони, плечи, верхний позвонок, поясница и ниже – становится неуютно. Непривычно.
Неприлично.
Леон плавно отжимает фиксатор и извлекает механизм магазина – взгляд ведёт по пальцам, чуть царапая кожу и смазывая собой следы пороха с подушечки указательного; чуть отстукивает деревянным бруском заевшую рамку – видимо, платёжеспособные гости у Торговца бывают нечасто – и вытаскивает вкладыш. Пытается сдуть с лица так некстати упавшую прядку и с долей раздражения заправляет за ухо – вязкое, почти осязаемое прикосновение взгляда, нехотя отлепившегося от пальцев и лизнувшее мочку. Если посчитать всех мурашек, что окатили Леона от этого не-прикосновения, да обменять на патроны, то исчезнет необходимость экономить боеприпасы. Минимум на пару миссий. Леон морщится и почти что в раздражении ведёт плечами, пытаясь сбросить с себя ощущения . В какой-то степени помогло – в той же, в которой помогает отрубить палец, чтобы перебить боль от перелома ноги. Чужой взгляд стёк по движениям мышц и облепил торс будто мокрой футболкой, враз огладив лопатки и холку, и липнет ниже, и ещё ниже, и ещё -
– Перестань. – Внутри костра лопается деревяшка, выпуская в ночную чернь сноп оранжевых искр. Несколько опаляют Леону ресницы, но он не чувствует жара – сейчас он старается не чувствовать ничего. Новоприобретённая добродетель почти наяву идёт трещинами – Леон видит перед глазами, как чаша терпения переполняется и заливает костёр, деревню с её гостеприимными жителями, но в первую очередь этого испанского лиса. На последнего он всё ещё старательно не смотрит, упирая собственный взгляд в распотрошенное нутро пистолета.
– Перестать что, guapo? Я добрых пятнадцать минут даже сижу молчком, сегодня с тобой разговаривать что со статуей божьей. Хотя последняя чаще отвечает, если верить фанатикам и шизофреникам, – Леон слышит легкий смешок за левым плечом. Чувствует, как от спины отдирают чужое внимание, оставляя её голой и незащищённой. Следующий вдох получается судорожным и уязвимым.
Бревно с левого бока чуть проседает под весом, но Леон не чувствует новых прикосновений. Этот факт придаёт сил, чтобы чуть повернуться, пройтись глазами по чужим рукам и, цепляясь за новую ссадину у косточки запястья – где успел?, плавно скатиться к ладоням. Одна обнимает зажигалку, вторая защищает от ветра первую и лицо-губы-нос Луиса. И сигарету. Выше Леон не смотрит, выше глаза. И взгляд.
– Твой трёп не располагал к диалогу. Особенно, когда я пытался сделать так, чтобы ты не умолк навсегда, – Леон возвращается к пистолету и очень сосредоточенно извлекает ударник и пружину. Плавно, выверенно. На кончиках пальцев остаются следы оружейной смазки, их хочется стереть обо что-то.
– И я благодарен тебе за это, mi caballero. От всей души, – Леон слышит чужой смех ещё ближе, чем раньше, и чувствует прикосновение к пальцам. На удивление, мягкой ветоши. Ткань стирает грязь размеренным, заботливым движением. Исчезает куда-то влево. Леон почти жалеет, что попросил Луиса перестать смотреть.
– Просто… не путайся под ногами больше. Я отвлекаюсь. – Пружина, ударник, вкладыш. Рамка. Магазин. Щелчок предохранителя.
– Я отвлекаю тебя, mi amigo? – и не нужно даже смотреть, чтобы увидеть эту улыбку, её слышно в каждом звуке, что сейчас вылетают изо рта Луиса. Как на последних словах он чуть изгибает губы вправо и приподнимает уголок, и снизу появляется ямочка . Леону нет нужды смотреть, чтобы видеть это перед своими глазами, но он всё-таки поворачивается.
– Ты мельтешишь. Это добавляет некоторые трудности – к примеру, не пристрелить тебя, перепутав с местной фауной, или не дать местной фауне сожрать тебя, – должно было прозвучать холодно и с укором, но миссия провалилась с первого же слова. Улыбка напротив становится самодовольнее. Ямочка остаётся на месте. Леон слышит внутри себя глухой звук – с таким трескаются камни, не выдерживающие слишком высоких температур в кострище. Поспешно отворачивается обратно.
Пистолет полностью собран и вычищен, и все механизмы внутри идеально подогнаны, смазаны и работают так, как нужно. Леон жалеет, что не может сделать то же самое с самим собой – шаг за шагом разобрать на составляющие, где заело – подбить бруском, где расшаталось – подкрутить, счистить грязь и старую смазку, нанести новую, собрать обратно. Повторять регулярно по необходимости. Он хочет вытащить из своей головы эти ладони-костяшки-ямочки- шрам от паразита -губы, этот смех, эти взгляды и испанский и сделать с этим всем хоть что-то. Пересобрать. Подбить бруском. Подкрутить. Собрать во что-то, что будет нормально функционировать, а не отвлекаться. Повторять по необходимости – то есть, каждый раз, когда Луис улыбается. Или когда Леон думает о том, как Луис улыбается.
…
Провал.
– Расслабься, guapo. Сегодня сюда никто не сунется, ты уже вырезал всех желающих, – звуки испанского прокатываются под кожей мягкой волной и оседают фантомом прикосновений, которые остаются от взгляда, и Леон уже почти готов вскочить с места и заявить, что нужно двигаться дальше, или что Луис не может быть настолько уверен и им необходимо затушить костёр, а Луису заткнуться, или сделать ревизию припасов (два пучка зелёной травы, один красной, лечебный спрей, ноль патронов для дробовика, семь обойм для пистолета и порядка полусотни для винтовки, золотое яйцо и гадюка – одна штука), как в поле зрения появляется ладонь. Левая. Грубоватые для учёного пальцы, старый шрам вдоль большого, уже заживший и светлее привычного оливкового оттенка, сжимают медленно тлеющую сигарету. Леон моргает. Движет взглядом от подушечки, цепляет чёрные волоски, уходящие под затёртый край пижонской кожанки, дальше по заломанным сгибам рукава; спотыкается о вырез рубашки – почему так близко? и в одно движение век перескакивая через подбородок-ямочку-улыбку, замирает на глазах. Конечная.
– Сигаретку?
– Я… не курю, – собственный голос звучит слишком беззащитно, слишком открыто и непривычно. Взгляд напротив не отпускает, зачем-то держит вблизи себя и не даёт ни отвернуться, ни отсесть дальше хоть на дюйм, и от этого внутри лопается ещё один камень. Что случится, если лопнут все? Леону страшно от того, насколько он хочет узнать ответ.
– Ох уж этот здоровый образ жизни образцового суперагента, ни одной вредной привычки?
– Никогда не пробовал. Не видел смысла.
Кажется, что это был неправильный ответ. Или наоборот – самый верный в жизни Леона? Луис будто в секунду сбрасывает с себя личину коварного кабальеро-соблазнителя, становится мягче и заполняет все свободное пространство вокруг, обволакивая собой, запахом истёртой кожи, табачного дыма и обречённости. Плавным движением изгоняет лишний воздух между их бёдер, и мириады мурашек пускаются в пляс от этого движения, переплавляясь под тканью жестких джинс в мягкое, слишком нужное сердцу тепло. От этой близости хочется бежать, выгрызая её из собственной грудной клетки, но где-то здесь, в этот момент тихой ночи Леон видит предел собственного здравомыслия – вот она, эта черта праведного белого цвета. За ней заканчивается эра рыцарства, бескомпромиссной самоотдачи и самопожертвования.
Стена внутри стонет от еле сдерживаемого жара.
– Я хочу дать тебе спокойствия, mi querido. Ты позволишь? – Луис придвигается ещё ближе, его голос становится ещё мягче, будто он баюкает тигра, запертый с ним в одной клетке. Леон склоняет голову набок, челка сползает на глаз. Кивает чуть заметно.
– Я начал курить, потому что это успокаивает. Дым обнимает тебя словно мать в колыбели – а я никогда не знал её объятий. С тех пор, как я смог что-то для себя выбирать, я выбирал табачный дым. Он заменял мне родительское тепло, – улыбка Луиса перекашивается, будто его лицо пропарывает скальпелем недоучка. – Тебе не обязательно курить самому. Я помогу. Повернись. Пожалуйста.
Леон плавно подчиняется этому до хрипоты и наготы искреннему голосу. Прикрывает глаза, будто в ожидании – чего? –, подставляя, открывая себя Луису.
Секунда, две – ничего не происходит. Леон размежает глаза.
Стон внутри превращается почти в вой.
– Eres precioso como la luna en las nubes.[1]
Леон почти забывает, как дышать, но в этот момент Луис приближает своё лицо почти вплотную, и чуть улыбается:
– А теперь сделай глубокий вдох, mi cariño.
Тепло чужих губ фантомно оседает на собственных, и Леон послушно, будто во сне, раскрывает собственный рот. Чувствует движение дымного воздуха, его тепло, – и тепло пальцев, обласкавших его скулы птичьими прикосновением. Мягко делает вдох. Кажется, что дым, тёплый, отдающий вишней и уже привычным запахом Луиса, проникает в лёгкие – и дальше, глубже, обнимает заполошно бьющееся сердце. Как он плавит все эти внутренние шестерёнки.Обволакивает собой каждую неудобную мысль в голове. Леон чувствует, как под кожей раздается и заполняет до краёв то, что до этого он так старался выкинуть из своей головы – дикое желание схватить человека напротив и сделать хоть что-то, вжать в себя, впечатать и… –
В этот момент Луис мягко отдаляет себя.
– Помогло?
– Не распробовал.
Треск
С оглушающим звуком стена внутри рушится и погребает под собой остатки самообладания. Леон разворачивается всем корпусом. Повторяет ладонями путь от костяшек, выше, по кожанке к незащищённой шее и бьющейся жилке, оглаживает большим пальцем ямочку и остальными зарывается в седые пряди на затылке. Смотрит в собственное обречённое отражение в зрачках напротив – серую радужку не видно за чернью, что расплылась и пульсирует ему в ответ. И целует.