Work Text:
В день Танабата пристало веселиться и предаваться удовольствиям. Особенно когда стоит вот такая чудесная погода, какой она только и бывает в самом начале осени, когда летняя жара уже пошла на убыль, но еще далеко до сезона осенних штормов и холодных унылых дождей, когда днем солнце уже не испепеляет, а ласкает землю щедрыми лучами, а ночи ясны и многозвездны. Празднуя окончание изнурительного зноя, люди ходят в гости, а то и устраивают большие пиры, из конца в конец Столицы бегут гонцы с посланиями и приглашениями - недаром седьмая луна зовется «месяцем писем».
Чем прохладнее становятся вечера, тем уступчивее и смелее - придворные дамы. Те, что в жару шестой луны капризно гнали прочь кавалеров и изнемогали в духоте закрытых покоев, с приходом осени оживают, как опущенные в воду цветы наполняются свежестью. Ветерок, продувающий насквозь комнаты женской половины, делает мысли легкими, а объятия - куда более желанными, чем в унылую пору бессонных от жары ночей, потных одежд и озверевших от жажды комаров.
И, конечно, какая дама не раздвинет двери своих покоев перед избранником в седьмую ночь седьмой луны, когда сами небеса празднуют соединение любящих сердец? Большой грех - отказать сердечному другу во встрече. Если даже птицы в эту ночь, не щадя сил, взлетают до звезд, чтобы помочь влюбленным встретиться, то смертным и подавно не пристало проявлять жестокосердие.
В этом году погода на Танабата выдалась роскошная. Давно Столица не видела такого чистого неба, таких тонких и нежных переливов вечерней зари, таких изумительно крупных и ярких звезд. Но и люди не ударили в грязь лицом: приготовления к празднеству были начаты заранее. Во дворце и в усадьбах вельмож слуги сбивались с ног. Нужно было успеть пошить новые одежды, наготовить лакомств, достать из сундуков драгоценную посуду, развесить украшения в садах и настелить помосты среди цветников и над бегущими ручьями, чтобы господа могли пировать в свое удовольствие, наслаждаясь музыкой и видом звезд.
Вся эта суета прошла мимо Хиромасы. Дворцовые хлопоты по устроению пира не касались дел Правой стражи, от участия в состязании музыкантов он отказался под каким-то благовидным предлогом, а свою усадьбу и вовсе не стал готовить к празднику. Разве что разрешил слугам поставить в покоях срезанный бамбук с пятицветными лентами.
Даже не то чтобы разрешил, а просто рукой махнул. Празднуйте, мол, если охота, - только мне не докучайте.
Самому ему праздновать нисколько не хотелось. О старой любви он старался не вспоминать - боль приутихла со временем, но так и не ушла до конца, ныла, как старый перелом на холода. А новой любви как-то не сложилось, да он и не пытался искать. Жил сущим монахом, находя отвлечение то в музыке, то в воинских забавах, то в долгих задушевных беседах с Сэймэем. И почти до неприличия радовался, когда друг звал его разобраться с очередным странным происшествием, поучаствовать в изгнании демона, а то и на флейте сыграть, пособляя в проведении обряда. Ему нравилось чувствовать себя нужным. И еще больше нравилось, что Сэймэю был нужен именно он - не чиновник или начальник дворцовой стражи, а Минамото-но Хиромаса и никто другой.
И было очень досадно, что сегодня Сэймэя вызвали во дворец. Вызвал сам император, так что отказаться не представлялось возможным. Одни боги ведали, кому из придворных пришло в голову, что ночь любования звездами пройдет веселее, если пригласить на праздник лучшего звездочета Столицы и слушать под сакэ и музыку его ученые речи о законах движения небесных светил. Однако его величеству предложение пришлось по вкусу, и Сэймэй, состроив кислую мину, отправился на пир, приглашение на который Хиромаса уже успел отклонить. Теперь он кусал локти, что поторопился с отказом. Но делать было нечего, напрашиваться снова означало выставить себя на посмешище всему двору, и Хиромаса отправился гулять по Столице, сменив богатые одежды пятого ранга на скромное носи дозволенных цветов и сунув за пазуху флейту, к которой уже много лун не прикасался.
Он не был уверен, что вообще когда-нибудь сможет играть на ней без дрожи в пальцах, без теснящихся в горле слез. Но в эту ночь звезды и впрямь были так хороши, что при виде их душа будто устремлялась к небу, отрываясь от земли и ее скорбей. И Хиромаса надеялся, что созерцание их вернет его сердцу покой и желание снова говорить о красоте на языке поющего бамбука.
Веселье разливалось по улицам города, как перебродившее сакэ. Из-за оград домов летели звуки музыки и многоголосый хохот. По реке Камо плыли украшенные бамбуком и лентами лодки, и листья на них шелестели в такт мерному плеску весел. На берегах мелькали факелы и цветные фонари, отражаясь в воде глазами невиданных чудищ.
С крутых улочек гончарного квартала Хиромаса свернул на восток, подальше от толпы. Спустился по склону холма и забрел в сосновую рощицу у подножия. Сосны стояли вразброс, в их разлапистых ветках путались звезды, а половинка молодой луны спряталась в кроне одинокого кипариса, да там и осталась, утомившись небесными путешествиями.
Хиромаса присел у подножия сосны и долго сидел так, бездумно глядя в темное небо. От реки долетали звуки празднества, рыжее зарево факелов мерцало вдали, отражаясь от зеркала воды. А здесь только ветер пел в древесных верхушках, да пели цикады, разливая хрустальный перезвон между кустами отцветшего жасмина.
Тихая, смиренная печаль переполнила сердце и потекла горячими слезами по щекам. Прежде он не знал, что можно плакать без рыданий, без сорванного дыхания, без стыда и почти без боли - так, как плачут сосульки под весенним солнцем.
Не утирая слез, он достал флейту, приложил к губам. Бамбук отозвался на тяжелый вздох, подхватил его, потянул и рассеял в теплом ночном воздухе. Хиромаса вздохнул еще раз - и начал играть.
Поначалу его дыхание отставало от пальцев - месяцы без упражнений давали о себе знать, - но хромающая мелодия понемногу выровнялась. Он заиграл почти свободно, радуясь отсутствию слушателей. Перед звездами и деревьями нечего было стыдиться - ни ошибок, ни зажатых рук, ни короткого дыхания.
С отвычки голова скоро закружилась, и Хиромаса опустил флейту. Вытер наконец-то глаза и горящие от волнения щёки.
- Прекрасная мелодия, - прошелестел негромкий, грудной женский голос поодаль.
Хиромаса обернулся. Нет, то был не призрак той, о ком он вспоминал, - просто голос оказался очень похожим. Голову незнакомки покрывала дорожная шляпа с полупрозрачной накидкой, лицо в полумраке разглядеть не получалось, но по осанке и чистому, правильному выговору в ней можно было распознать женщину с хорошим воспитанием.
- Благодарю, - Хиромаса слегка поклонился. - Но я давно не упражнялся. Сожалею, что не могу сыграть вам более изысканную мелодию.
- Ах, разве дело в мелодии? - Ее улыбка скрывалась под вуалью и покровом темноты, но угадывалась по голосу. - Вы по-настоящему трогаете сердце своим исполнением. Это признак редкого мастерства.
Хиромаса смущенно откашлялся. Женщины, которые расточали ему подобные комплименты, в большинстве случаев надеялись на ответное внимание, как это водится в благородном обществе - обмен стихами, потом подарки, потом приоткрытые на ночь створки выходящих в сад сёдзи и предупредительная служанка, помогающая кавалеру не заплутать в темноте чужих покоев...
В иное время он с удовольствием поддержал бы изысканную игру и свел с этой дамой более непосредственное знакомство. Даже если бы она оказалась невзрачной внешности, одного приятного голоса хватало, чтобы пробудить интерес. А, судя по ее тонкому музыкальному вкусу, у них нашлось бы о чем поговорить за опущенными занавесками, даже и без любовных виршей.
Но сейчас у него сердце не лежало к новым ухаживаниям. Хотя в ночь Танабата только глупый или ленивый не нашел бы, с кем поиграть во встречу на сорочьем мосту.
- Думаете, я добиваюсь вашего расположения? - Женщина усмехнулась и сделала неопределенный жест рукой. Раздался тихий треск - так складывается веер. - О, нет. Я просто чувствую, что вы, как и я, не можете присоединиться к общему счастью. В эту ночь мы с вами - лишь зрители, наблюдающие издалека за чужим праздником. Ваша флейта говорила со мной так ясно, словно вы узнали и разделили сокровенную боль моей души. Вот почему я презрела приличия и подошла к вам так близко, хотя мы и не знакомы. Неужели вас гнетет та же печаль, что и меня?
Хиромаса замешкался. Он не привык говорить о пережитой потере так откровенно. Единственным человеком, которому он без утайки поверял свои чувства, был Сэймэй, а изливать душу перед незнакомкой его вовсе не тянуло. Но невыразимая грусть осеннего вечера, пение цикад и красота звездного неба затрагивали какие-то потайные струнки внутри, и к глазам снова подступали слезы. Чтобы не заплакать, он поднял взгляд к звездам и прочел стихотворение, что давно запало ему в память:
Там, в небесах извечных, рубежом
Легла река, в которой нет воды,
И разделила звезды навсегда.
О век богов,
Упреки шлю тебе!
Женщина тяжело вздохнула и долго молчала потом, потупив голову под накидкой.
- Теперь я знаю, что ваша скорбь поистине равна моей, - произнесла она. - Не странно ли, что судьба свела нас именно в эту ночь, чтобы мы могли утешить друг друга в такое время, когда зрелище чужого счастья лишь растравляет наши раны? Сыграйте еще, пожалуйста.
Она сняла и отбросила шляпу вместе с накидкой. С невольным любопытством Хиромаса вгляделся в ее лицо, смутно очерченное сиянием ранней луны. Полумрак не позволял рассмотреть все как следует, а наклоняться к ней вплотную было бы уж слишком большим нарушением приличий, но Хиромаса все же различил ее черты - довольно-таки правильные и не лишенные изящества. Назвать ее совершенно красивой мешала разве что худоба: несколько впалые щеки наводили на мысль о перенесенной болезни или жизни впроголодь, а глаза так и светились на осунувшемся лице - два горьких, непроглядно-черных омута. Столько неутолимой тоски было в этих глазах, что сердце снова заныло отголоском уже пережитой боли. Эта женщина не преувеличивала, когда говорила о том, что их скорбь равна. Только потеря любимого человека могла оставить такой след на лице и во взгляде.
Он не стал искать слова утешения - знал по себе, что эту боль не утолить словами. Поднес флейту к губам и снова заиграл.
Женщина слушала его молча, стиснув маленькие белые руки. Из ее глаз катились слезы, чертя блестящие дорожки на исхудалом лице.
- Как хорошо, - прошептала она, когда Хиромаса опустил флейту. Голос ее звучал блаженно, будто щеки не были мокры от слез. Впрочем, Хиромаса и сам чувствовал на лице влагу. Отчего-то рядом с этой женщиной он тоже не испытывал стыда за слабость - словно и она была не человеком, а частью окружающего пейзажа.
- Меня часто называли холодной, бесчувственной, - продолжала она, - но ваша флейта открыла мне, что это не так. Раз мое сердце может болеть, внимая вашей музыке, значит, я не лишена способности чувствовать. Правда?
Хиромаса кивнул. Слова казались тут лишними.
- Раньше я не знала, что такое настоящая привязанность или боль утраты. - Женщина затуманившимся взглядом смотрела на звезды. - У меня было много мужчин. Сегодня один, через несколько дней другой - я даже имен их не запоминала. Что с них было взять - развлечение на одну ночь... А потом я встретила его. Того, ради которого мне захотелось стать лучше.
Она говорила медленно, то и дело умолкая, чтобы подобрать слова. Цикады старались как могли, заплетая промежутки в ее рассказе серебряной нитью многоголосого стрекота.
- Он говорил мне, что любой может измениться к лучшему, если будет всей душой стремиться к добру. Убеждал меня отречься от прежних грехов и начать новую жизнь - и как же я хотела верить ему! Думала, что рядом с ним смогу стать другой, очиститься от прошлого... Но все надежды были напрасными. В ночь, когда мы обменялись обетами, мой нареченный навсегда покинул меня, и с тех пор я не могу найти утешения.
Женщина повернулась к Хиромасе. Слезы бежали по ее лицу, и она их не утирала.
- Вы первый, в ком я заметила сходство с моим покойным супругом. Вы подобны ему не внешностью, а чистой, как хрусталь, душой. Вы позволите мне еще немного насладиться вашим обществом? Рядом с вами мне становится немного легче, будто я снова слушаю речи моего любимого.
- Конечно, - растерянно сказал Хиромаса. От мысли, что его принимают за другого - и притом мертвого! - человека, ему стало несколько не по себе, но он сдержался и предложил: - Сыграть вам еще?
- Прошу вас, - прошелестела женщина, и Хиромаса снова поднял Хафутацу.
Он доиграл до середины мелодии, когда в горле вдруг защекотало. Да так неудержимо, что Хиромаса не смог удержать дыхание и раскашлялся, позорно испортив песню.
- Простите, - выдавил он, - что-то душно. - И снова зашелся в кашле, чувствуя странную резь в гортани.
Дышать и впрямь было трудно, горло как рыбьей костью заткнуло. И кашель не помогал: чем усерднее Хиромаса пытался выкашлять помеху, тем сильнее становилась резь, опоясавшая горло, как нитка.
Нитка...
Хиромаса схватил себя за шею - и ощутил вдавленный след на коже. Что-то тонкое, с волосок, обхватило его шею и сжималось, запирая дыхание. Он наудачу взмахнул рукой в воздухе - и зацепил невидимую в темноте нить, до крови обжегшую ладонь.
- Прошу вас, - взволнованно шептала женщина. Глаза у нее горели, как у одержимой. - Позвольте еще разок вспомнить, как это было... с таким же сострадательным человеком, как он...
Хиромаса рванул нить, пытаясь ее ослабить, но та не поддавалась, только пружинила и резала пальцы. Проклиная себя за неосмотрительность - зачем, зачем оставил дома длинный меч? - он выдернул из-за пояса спрятанный в складках хитатарэ кинжал.
Нить лопнула под отточенным лезвием, и Хиромаса поспешно отскочил подальше от женщины, торопливо сцарапывая с шеи туго стянутую петлю.
- Ну уж нет, - капризно протянула странная дама. - Куда же вы спешите, мы ведь еще даже не познакомились!
Она быстрым, хищным движением выбросила руку в его сторону. Хиромаса, не задумываясь, отмахнулся кинжалом - что-то опять попало на лезвие и оборвалось с еле слышным треском. Но тотчас же нежная женская рука поймала кинжал прямо за клинок.
Острейшая сталь не оставила даже царапины на тонкой белой коже. Сжав кинжал в кулаке, женщина без видимого труда выдернула его из руки ошеломленного Хиромасы и отбросила далеко в траву. Вторая рука потянулась к его плечу, нежно приобняла застывшего человека за шею...
Что-то маленькое и яркое шлепнулось на траву между ними, подкатилось под ноги к женщине и вспыхнуло ослепительным белым огнем. Та громко вскрикнула и отскочила под дерево, но недостаточно быстро - края ее одежд занялись, пламя побежало по шелку рдеющими дорожками. Хиромаса, зажмурив слезящиеся глаза, метнулся в другую сторону - и чуть не сшиб с ног кого-то, выскочившего ему навстречу.
- Это я! - быстро сказал Сэймэй, ловя его за рукав.
- Сэймэй! - Хиромаса торопливо протер глаза, но они все равно саднили и чесались. - Ты... ты это видел?!
- Конечно, видел. - Колдун придержал его за плечо и легонько повернул, указывая назад. - А вот ты, полагаю, главного-то и не разглядел.
Хиромаса посмотрел. Потом еще раз протер глаза, ругаясь вполголоса, но ничего не изменилось.
Огонь под деревом не угасал - с дымом и чадом пожирал траву и кучку сброшенных одежд, приплясывал на обнажившихся от старости корнях, лизал сухую кору на стволе. А на ветках дерева, освещенная снизу желто-багровым мерцанием пламени, чудовищной грушей висела его недавняя собеседница.
Она была обнажена и сверху до пояса казалась еще привлекательнее, чем в одежде. Отсветы огня золотили розовую кожу, играли мягкими бликами на черном полотнище волос. Гибкие белые руки и небольшие груди, острые, как у юной девушки, не знавшей материнства, тонкая талия и плоский живот могли бы восхитить любого ценителя женской красоты...
...если бы за ними не находилось огромное, раздутое, как пузырь, паучье брюхо и шесть тощих суставчатых ног!
Цепляясь крючковатыми лапами за ветки, она развернулась. Висела вниз головой, покачивалась и разглядывала людей злыми сверкающими глазами.
- Дзёрогумо, - с дрожью выдохнул Хиромаса. - Как же так?..
- Это ты у меня спрашиваешь? - Сэймэй закатил глаза. - Это я должен тебя спрашивать, как ты всякий раз умудряешься попасть в неподходящее общество. А я всего-то на один вечер оставил тебя без присмотра!
- Кстати, - опомнился Хиромаса, - разве ты сейчас не должен быть на пиру?
Сэймэй небрежно махнул рукавом.
- Я оставил им одного из своих служебных духов. Поскольку там уже не отыскать ни одного трезвого лица, думаю, разницы они не заметят. Я заходил к тебе домой, но мне сообщили, что ты отправился любоваться звездами. Простенькое гадание - и вот я уже нахожу тебя здесь, играющим на флейте для услаждения слуха старой паучихи. Право, Хиромаса, я боюсь представить, кому ты в следующий раз подаришь свое сердце. Может быть, русалке? Или кицунэ?
- И вовсе я с ней не заигрывал, - проворчал Хиромаса, борясь с желанием спрятать лицо в рукав. - Просто она услышала мою музыку и захотела послушать еще. Откуда я мог знать, кто она такая? У нее были такие печальные глаза...
- Да неужели?
- Она потеряла мужа - так она сказала.
- Вот как? - В голосе Сэймэя не было слышно сочувствия. - А почтенная дама не расскажет нам, отчего ее муж покинул мир скорби раньше срока?
Паучиха услышала его насмешливые слова и зашипела.
- Я его любила, - проговорила она с угрозой. - Никто не смеет говорить, что мои чувства к нему были неглубоки!
- Я и не говорил, - пробормотал себе под нос Хиромаса.
- В час нашего соединения я была счастлива, как никто на свете! Я познала его так, как ни одна смертная женщина не может познать своего мужа!
- Разумеется, - едко улыбнулся Сэймэй. - У смертных женщин нет привычки пожирать супруга на брачном ложе.
- Что?! - в ужасе переспросил Хиромаса.
- Я оплакивала его целый год! - яростно крикнула дзёрогумо. - Я тосковала по нему и не могла найти утешения!
- Охотно верю, - хмыкнул Сэймэй. - Меня тоже ужасно огорчает, когда любимая еда заканчивается. А бывает, что и другой еды больше не хочется.
- Она говорила, - прошептал Хиромаса севшим голосом, - что я напомнил ей покойного мужа...
- Значит, ее муж был очень хорошим человеком, - вздохнул Сэймэй. - Глупым, но хорошим. Неудивительно, что после такого лакомства обычные люди уже не приносили ей былого удовольствия.
- Ты ее убьешь? - Хиромаса сжал губы. Жалость была неуместна - эта паучиха наверняка погубила за свою жизнь много десятков невинных людей. Но против воли он вспоминал, как она плакала, слушая его флейту, - и на душе становилось тяжело. Кто мог предположить, что в шкуре старой людоедки бьется столь чувствительное сердце?
- Можно убить, - равнодушно проронил Сэймэй. - А можно сделать проще.
Он вынул что-то из рукава и бросил в воздух.
Паучиха попыталась увернуться от летящей в ее сторону бумажки, но не успела. Колдовской ярлык шлепнулся ей на спину. Она завыла и стала быстро уменьшаться; Хиромаса не успел сосчитать до десяти, как на ветке стало пусто.
- Она исчезла? - спросил он с невольной дрожью в голосе.
- Нет, просто стала обычным пауком. Пусть плетет паутину, ест мух и любвеобильных пауков из своего народа. Пусть даже приползает в твой сад послушать флейту, раз ей так неймется. Лишь бы людям больше не докучала.
Огонь под деревом быстро начал угасать, и вскоре только жидкий дымок курился среди сожженной травы.
- Пойдем? - предложил Сэймэй.
- Сейчас, - вздохнул Хиромаса, - только кинжал подберу.
Отыскав в траве оружие и спрятав его за пазуху вместе с флейтой, он вернулся к Сэймэю. На всякий случай отряхнул рукава - но никакой паутинки за них не зацепилось.
- Все-таки, паук-людоед посреди Столицы - это не дело, - сказал он, когда они с Сэймэем вышли обратно к реке. Над водой еще плыли огни лодок, и разливался смех гуляющих пар.
- Точно, - с усмешкой отозвался Сэймэй. - Впрочем, в чем-то я ее понимаю.
- В каком смысле? - насторожился Хиромаса.
Глаза Сэймэя блеснули при лунном свете почти таким же холодным огнем, как у дзёрогумо.
- Если очень любишь кого-то, трудно удержаться и не съесть его, - проговорил он низким, незнакомым голосом, от которого у Хиромасы мороз пробежал по спине и колени ослабели.
- Сэймэй, - пробормотал он, остановившись, - ты, пожалуйста, так не шути...
- Я же наполовину оборотень, - важно сказал Сэймэй уже обычным тоном. - Откуда ты знаешь, может, и меня иногда тянет кем-нибудь закусить?
Он рассмеялся во все горло и зашагал дальше, не дожидаясь, пока Хиромаса сочинит достойный ответ.
